Work Text:
Война оказалась совсем не такой, как себе востороженно воображал Ричард, голодный до славы. Она была отвратительна. Вши. Вонь. И благочестивое воинство не миновала чаша сия, гнусавил Бонифаций — слепни, оводы, мухи преследовали их немилосердно. Предвестники, — уронил Оскар мрачно и дал Дракко шенкелей. В Надор, к осенним свадьбам, медведям и крутобёдрым северянкам (это уже прибавлял Рокэ), он уже явно не рвался, и в обращённом куда-то внутрь себя взгляде читалась выстывшая безнадёжность: о чём-то Оскар всё время напряжённо думал, словно кузнечную наковальню ворочал, и мысли эти гнули его к земле.
Ричард звонко хлопнул по руке, оставив кровавое пятно на свежей рубахе, и скривился. Мерзко. Степь была не для человека, но человек для неё: если в столице летняя жара окутывала неторопливо, как облако душной туалетной воды, и стыдливую испарину, выступавшую в подмышках, можно было прикрыть сюртуком, то в степи она накалённым божественным кулаком обрушивалась с небес, выгоревших так, что облачная отара сливалась с горизонтом, — неумолимая, всепоглощающая. Спасаясь от пекла, закатывал рукава и штанины ровно с семи утра и до самого вечера, когда жара вдруг сменялась студью, от которой ломило детские переломы.
А ещё война была невыносимо скучна. Часы и дни бесконечной дороги. В переходах ныла отбитая задница, гудели колени, и не отвлечься от тоски, куда ни повернись — солдаты, приставшие к зрачку одинаковыми залубеневшими лицами, и было тесно: так зажатый в горном объятии камушек знает, что первым же селем его размолотит в самую крошку. Захваченный людским течением, Ричард правил Соной, молясь лишь о том, чтобы не упасть — казалось, что тогда уже не встанет, вколоченный в пыль равнодушным намётом, и накормит своей Повелительской кровью безжизненную степь в проплешинах костровищ, так грозен, плотен, не остановим был армейский строй. Но скоро, стращал Оскар, все мы поляжем, как спелая пшеница, прореженные насквозь знаменитой кагетской конницей.
Ричард злобно пнул землю.
Целина, затопленная солнечным половодьем, слепила глаз. Воздух драл горло, за парусом палатки беззвучно скрёбся ветер; ещё не буря, но уже и не затишье. Ни один из приглушённых шумов столицы, к которым он себя намеренно приучил, — окрики возниц, треск тележек по скользким мостовым, пьяный плач — не звучал сейчас привычной утешающей песней. Степь звучала иначе. У реки кипела работа: фурьеры звонко вбили увёртливые колья и теперь шустро натягивали верёвки, солдатня, обугленная солнцем до смуглоты, азартно перешучиваясь, разводила костры, и дымные жгуты чудно соединили белесое небо и такую же бледную землю. Обозы сцепили кольцами в неровное полукольцо, по большей части для острастки замерших в разведке бириссцев, которые следили за каждым их шагом. За ними, много дальше, перехлёстывала горизонт пильчатая кромка Сагранн, знаменуя финал их утомительного пути.
Ричард вздохнул. Мрачно стёр рукавом приставшую к щекам, будто окаменевшую пыль и уверенно пошёл — надо было и ему хоть что-то сделать.
В траве проскваживала рябь — берег, узкая полоса щекотного песка, который никаким чудом было не вытряхнуть из сапог, начинался внезапно. На днёвках шли купаться, но Ричард, считавший выше своего достоинства нырять вместе с солдатнёй, отказывался наотрез, хотя Рассанна манила и уверенно лежала в камышах, с виду преисполнившись поистине халцедоновой твёрдости — ступай и беги по разливному простору до самых Барсовых Врат… Денщики и солдаты, образовав живую цепь, наполняли бочки и баклаги. Взводный без устали покрикивал на коноводов, чтобы те не заходили в воду слишком глубоко и не мутили её для тех, кто набирал воду ниже. На всхолмье реяло ненавистное Ричарду драконье знамя, и пикеты были уже выставлены — даже без надзора Южная армия неукоснительно следовала распорядку.
Ричард заложил руки за спину, как порой делал Рокэ — задержавшись под крылом Ворона, и оруженосец его словно напитался значительной тени... По пути к палатке Первого маршала Ричарда ни о чём не спрашивали, хотя в лагере, подзуженном недовольством Оскара, ощущалась нарастающая тревога. Всё это деловитое копошение будто шло на самом обрыве: чуть подмоет водой, и казавшийся незыблемым монолит полетит в бездну. «Что задумал великий Рокэ Алва, как сладит с непобедимыми Барсовыми Вратами, и сладит ли вообще?», — читалось в обращённых к нему лицах. Ричарду нечего было им ответить. Он провёл рукой по воспалённым, слезящимся глазам; дыма было куда больше, чем огня. Вся суть этой войны, — говорил Оскар тем, кто хотел его слушать (их с каждым днём прибывало), — больше дыма, чем пламени, больше слов, чем дела. И он был прав. Ричард провёл за составлением писем и поручений больше времени, чем с рукой на эфесе шпаги: всё это было сплошная бюрократия, мелкие интриги, кумовство и склоки, и бесконечные марши сквозь Творцом проклятую — да, уж в мыслях-то Ричард мог ругаться как угодно — закатную духоту.
— Теперь Ворон горазд только пить и фланировать вдоль берега, пока дикари грабят Варасту. Ещё и орденок, пожалуй, получит, за свои замечательные прогулки, — с глухой ненавистью сплюнул Оскар, огляделся воровато, как волк в загоне, но возразить было нечем — любого на месте Рокэ давно бы смахнули с доски, вменив в вину бездействие. Но это же был сам Рокэ Алва!
Сам Рокэ Алва! тем временем клевал носом в седле, надирался с Бонифацием до самого рассвета, валялся в траве среди кузнечиного стрекота и не делал ровным счётом ничего. Не отдавал приказов. Не карал. Не миловал. Не обращал внимания на барсов, чётко выведенных тенью на небесной голубизне; даже не ощупал врага хоть в зрительную трубу, чтобы донести: Талиг здесь и за вами следят; даже не разрешил Оскару его героическую вылазку, будто испугался барсов.
Ричард неверяще мотнул головой. Конечно, адуаны гордо говорили, что Первый маршал Талига «бережёт людей», но если раньше Рокэ шёл по степи так, словно уже прогуливался по побежденной Кагете, покорно распластанной перед ним, а весь его вид выражал совершеннейшую, непреложную веру в то, что всё будет всегда, как он того хочет, и что всё движется, лишь потому что Рокэ даёт свое позволение (так игрушечные лошадки с облегчением делают шаг, потому что хозяин повернул оловянный ключик), — то сейчас Рокэ и вовсе не показывался в лагере.
Ричард кивнул нёсшим стражу кэналлийцам и торопливо нырнул в палатку. Полог был опущен, и в спёртом воздухе разлилась кислая винная нотка: Первый маршал Талига, снова пьяный, встретил Ричарда воздетой бутылкой.
— А, корнет Окделл. Вспомнили, что кроме генерала Феншо есть и другие чины? — осклабился Рокэ и пронизал накалённым взглядом, тяжело осев в кресле. С Ричардом и раньше говорили таким тоном — на затенённой Севером стороне его детства, до того, как он вытянулся в полный рост, научился уворачиваться от пощёчин, играть в тонто, гарцевать на роскошной мориске и высоко держать голову даже в столице.
— Будут ли какие-то распоряжения, монсеньор? — спросил Ричард удивительно ровным голосом и сам себе поразился. Выражение лица Рокэ смягчилось. Он сделал глоток прямо из захватанного горлышка и вытер губы:
— Идите сюда, юноша. В моей утомлённой трудами праведными голове точно орда бешеных слоних мечется. Может, хоть вы меня отвлечёте.
Глаза у него и правда лихорадочно блестели, и не только от вина. Ричард замешкался, и Рокэ угрожающе произнёс:
— Ещё секунда сомнений, и я возьму Понси к себе в секретари. И вам, Ричард, придётся с ним уживаться.
— Генерал Феншо снова просил вашей аудиенции, и я просто подумал…
— К кошкам его. Останьтесь и выместите на мне своё разочарование, — Рокэ зевнул.
— Вы нездоровы, эр Рокэ. Вам нужно поспать.
Сухое лицо, выточенное с таким совершенством, что смотреть было больно, скривилось: Рокэ отшвырнул бутылку, и Ричард подскочил, когда она глухо прокатилась по ковру рядом.
— Иди ко мне.
— Зачем? Вы избегали меня эти дни, и вдруг… Что вы делаете... Зачем… — Ричард насупился от нахлынувшей вдруг обиды, которую он лелеял уже неделю: Рокэ любил с ним играть, забавляясь «прелестной северной наивностью», как он говорил: Рокэ целовал его, тормошил, щипал за щёки и щекотал, если был в хорошем настроении, и если Ричард пытался высказаться о военном деле, то Рокэ тискал Ричарда за бока и восхищённо цокал языком — «с таким телом можно ничего не знать о сражениях, потому что морисские шады всё равно сдадутся вам в плен без боя». Частенько эта возня заканчивалась в кровати, безропотно принимавшей их слитный жаркий вес… Но, утомлённо откатившись от сытого Рокэ, Ричард ясно осознавал: Рокэ просто никогда не принимал его всерьёз.
— Затем, что я прошу, — Рокэ требовательно взглянул на Ричарда. «Ну!»
— Вы не просите. Вы приказываете, — буркнул Ричард, но сделал шаг вперёд.
— Тогда иди ко мне, потому что я приказал, — его непостижимый эр вздохнул, качнувшись в кресле, и забавно наморщил нос. — Должен же я пользоваться привилегиями своего ранга.
— Вот уж не думал, что Первый маршал числит меня среди этих привилегий . Вы никогда раньше… — вырвалось у Ричарда, и Рокэ уставился на него, по-птичьи склонив голову. В полумраке глаза его казались прозрачными — как свежая, густая от холода вода, что по весне разрывает льдины.
— Фальшивая скромность в мужчине отвратительна. Женщины нуждаются в ней, потому что знают: их красота им не принадлежит, пока мы не оценим её, добыв из-под шёлковых тряпок бледные прелести. Но вам опускаться до такого кокетства нужды нет.
Он хлопнул по колену, и Ричард сдался — перекинув ноги через резной подлокотник кресла, завозился, привычно устраиваясь на Рокэ, и счастливо вздохнул.
— Не понимаю, о чём вы, — всё-таки бросил Ричард, решив держаться холодно, но тут же участливо погладил Рокэ по виску. — Никогда не могу понять, играете ли вы или правда вам плохо… «Плохо ли вам от того, что вы поставили на карту свою жизнь… И мою — всё-таки без вас и мне не сносить головы в столице». — Если вы играете с нами, то это слишком н… м-м-м…
Рокэ скользнул огненной ладонью у него между ног, и Ричард захлебнулся упрёком, до побелевших костяшек вцепившись в его плечо.
— Ты уже должен был понять: нет такой низости, на которую я был не способен, — шепнул ему Рокэ, совершенно трезвый, как изумлённо осознал Ричард. — А если не понял, то скоро поймёшь.
Ричарду стоило бы это прекратить (его эр в любовных утехах был ненасытен, но никогда не опускался до насилия) и отвести Рокэ в постель. Заварить ему адуанских травок, от которых проходила головная боль. Позвать камердинера. Позвать офицерского лекаря. Позвать Вейзеля, эра Эмиля, полковника Бадильо, её величество, кардинала Сильвестра, Творца и всех его ангелов и архангелов — кого угодно, лишь бы они помешали прижиматься к пылающему лихорадкой Рокэ.
— Нравится? — шепнул Рокэ.
В его запрокинутых глазах Ричард видел удвоенное отражение своего покрасневшего лица.
Творец не соизволил обратить на них свой взор. Врата Рассветных Садов оставались сомкнутыми — в отличие от бёдер Ричарда, которые он развёл, повинуясь Рокэ. Сильная, с чётко очерченными костяшками и прозрачной кожей ладонь — явно были различимы шрамики и царапины, ещё одно доказательство все-таки человеческой природы Рокэ Алвы, — уверенно обхватила член, опаляя холодком перстней. Пальцы пробежались по стволу с той дразнящей небрежностью, с какой сам Ричард касался себя по ночам, снедаемый любопытством: что ещё можно сотворить с этой неизведанной территорией? Так в детстве он вёл пальцем по древним картам: и не было ничего, кроме «Hic sunt leones» и девственной, не тронутой северной земли, ещё не знавшей завоевателя.
Из груди вырвался смешок, похожий на всхлип.
Цепляясь в дерево спинки, Ричард заёрзал, но Рокэ шикнул на него и грубо приспустил штаны. Треснули нитки. Шершавая подушечка пальца потёрла головку, обвела влажную щель, кольнув ногтем, и ниже — скользнула за яички, и Ричард неловко привстал, но Рокэ не дал ему свести ноги и немилосердно ущипнул влажными от смазки пальцами.
— Как же хорошо, — сказал Ричард, или только подумал, что сказал, потому что Рокэ, прижавшись губами к ключице, повторил: «Вам нравится?» Ричард беззвучно кивнул, хотя дело было не в «нравится» — нет, натруженная эфесом ладонь была слишком жёсткой, слишком сухой, чтобы к блаженству не примешивалась боль, но остановиться, раз начав, было нельзя — наконец-то разбуженная земля свирепо жаждала покориться…
Подол рубашки всё норовил запасть между бёдрами, и Рокэ нетерпеливо его вздёрнул:
— Помню, как ты появился в моём доме. Взвинченный больной волчонок. Я даже смотреть на тебя не мог.
Ричард тоже зажмурился — так было проще. В багровой полутьме проступили мерцающие узоры, похожие на звёзды, и осуждающий взгляд Создателев, огнём жёгший лопатки, не чуял бреши в этой блаженной черноте: Ричард дышал привольно и знал — стоило вслепую протянуть руку, как его ищущие пальцы немедленно бы нашли надёжную ладонь Рокэ, и, не стеснённый северными обетами, Ричард был свободен и ничего не боялся. Тело его налилось мёдом, исчезала вечная неуклюжая порывистость: Ричард потянулся, стиснув пальцы Рокэ — крепче!
— Вот так, — довольно рассмеялся Рокэ и шепнул что-то на кэналлийском. Ричард толкнулся в его мозолистый кулак, напрягая спину: чёрное дерево застонало, жалостливо скрипнул свежерасцарапанный лак, подлокотник с резными виноградными листьями наверняка отпечатается мстительным кровоподтёком, но Рокэ шептал «в первый день, когда вы стояли с больной рукой и жмурились под моим стилетом, я чувствовал себя чудовищем, так мне хотелось наплевать на всё и взять вас прямо на столе, потного, злого и нахохленного, что после я восемь хорн прошёл галопом, лишь бы выкинуть вас из головы, и ни одна дневная красавица не смогла изгнать ваш образ», и больше ничего не было важно. Ричард видел себя чужими восхищёнными глазами и нутром чуял, что желанен. Кольнувшая ревность исчезла — на неё не осталось места. Остался только этот жёсткий кулак, командовавший всем миром, и огненный член, притеревшийся к ягодицам Ричарда.
Ричард запрокинул голову, шаря слепым взглядом по опадающим в такт их дыханию стенам. Складной стол, масляная лампа, обстрелянная комариной дробью, ширма и окованные медью сундуки — всё сияло, будто крышу палатки сорвали, выставив их всех под всепроникающий солнечный огонь... Ричард бодливо мотнул головой, измотанный жаром и наслаждением до самой, казалось, точки распыла: блаженство было так мучительно, что он почти готов был от него отказаться, вывернувшись из железной хватки, но его не пустили. Рокэ зубами потянул шнурок рубашки, освобождая сосок, и шепнул «ах, моя голубка в пене муслина», прикусив его по-звериному острыми зубами.
Ричард захлебнулся криком.
Рокэ выпустил сосок, только чтобы подарить нежный поцелуй эспере, которую Ричарду тайно прислали из дома — для защиты, простодушно написала сестра, — и на счастье, и от вида тонких губ, посасывающих луч святого серебра, у Ричарда зашумело в голове. Щетина кололась, словно к щекам Рокэ пристал тончайший песок, белая мелкая пыль, которую не смыть никакими купаниями — в отличие от Ричарда, Рокэ почему-то не считал ниже своего достоинства азартно плавать с адуанами наперегонки, — и воспаленная кромка ареолы заныла под мучительной лаской…
А что, если бы Ричард так и вернулся в лагерь — со следами зубов и ногтей в вырезе рубашки, с растрёпанными волосами, прилипшими к потному лбу? О, Святой Алан, что бы они все подумали, увидев мокрого от семени оруженосца Ворона — в засосах, укусах и синяках: шрамах тех битв, что Рокэ разрешил ему вести только в койке? Холёное лицо Оскара застынет в презрительном оскале, эр Эмиль весело свистнет, Бадильо брезгливо соскользнёт с него взглядом и вернётся к донесениям разведчиков над развёрнутой картой. Самые могущественные люди к югу от Олларии диктовали бы затраханному Ричарду письма, просили огня и нетерпеливо торопили с вином, — или они нашли бы Ричарда таким вульгарным, что велели бы выметаться прочь, пока Бонифаций, единственный из всех, благословляюще громыхал в спину?
Воздух загустел: слышался дым, степная пыль, овечья шерсть, надменный аромат благовоний и царящий над всем запах их возбуждения. Ричард вжался в Рокэ: тесно, ещё теснее, и неловко потёрся о пылающий член Рокэ, надеясь, хотя бы надеясь, что в этот миг он творил со своим эром то же, что Рокэ творил с ним.
Сторожившие его синие глаза, оттенённые в припухлых подглазьях, потеплели. Бока тяжело ходили под мокрой насквозь рубахой: Рокэ и впрямь чудовищно устал — и в ином случае он бы уже завалил Ричарда на ковре, закинул бы его ноги на плечи и скользнул языком внутрь, чтобы после толкнуться головкой члена к мокрой от ласки, расслабленной дырке, и понемногу, с наслаждением брал бы Ричарда — так долго, как только бы смог...
— Дикон, — выдохнул Рокэ. В домашнем имени была неожиданная трогательность, от которой Ричард замер, счастливо вздрогнув — «Рокэ», — откликнулся он всем телом.
Дикон. Рокэ. ДиконРокэ. Так близко друг к другу, как могут быть двое живых на бесконечной войне.
…Сомлевший от ласки, Ричард вплёлся в чёрные волосы, пробегаясь по каждому прохладному завитку, будто перебрал чётки: кое-где серебро уже прострелило густую гриву, но Рокэ это только шло, решил Ричард, и коснулся седины губами — почти целомудренно, по-матерински, пока его семя капало с пальцев Рокэ. В ответ Ричарда сжали так, что чуть не затрещали рёбра: будто он мог исчезнуть, растворившись в воздухе. Неуловимая ожесточенность проступила в лице Рокэ, на миг искажённом жадностью.
— Я кое-что задумал… — он замолк. На скулах рдели крошечные пятна румянца, и Ричард слышал, как быстро стучало его сердце. — Завтра или, скажем, послезавтра, случится то, что должно... И мне потребуется, чтобы вы были рядом.
Что было на уме у Рокэ? Непобедимого — когда-то, едко заметил Оскар — полководца; бутылка вина в вялой ладони, полный сомнений оруженосец на коленях; в пройденной курвиметром хорне — тысячи жизней, и ещё больше ждёт дома, и как в Олларии, так и в Надоре равно молятся о том, чтобы голод и смерть обошли их стороной, но иначе и быть не может, когда их защищает великий Рокэ Алва…
Ричард поёрзал и коротко вздохнул.
— А что это за «то, что должно»?
Рокэ неопределённо качнул головой. Конечно, что-то военное, трезво рассудил Ричард, война была единственной темой для разговоров даже в столице, настырно лезла вперёд, как самовлюблённая девица на выданье; куда бы Ричард ни бросил взгляд, от неё было не спрятаться: война представала в зеркале над камином, в каждой отполированной до блеска серебряной ложке, в глади дворцовых прудов, в глазах всякой красивой женщины и статного мужчины; война красовалась на фоне каждой картины, мироточила в церквях, гнусавила в балаганном монологе перед позёвывающей чернью; пила скверное вино, сидела у костров, мочилась в канавы и громко хохотала в таверне…
Рокэ коснулся губами его груди и замер.
— Ч-что бы вам ни понадобилось, — дыхание сбилось, но в остальном Ричард был твёрд и незыблем, как и всегда. — Что бы вам ни было нужно, клянусь, я исполню, — он смешался, и Рокэ длинно выдохнул. По бескровной щеке прошла судорога, а под чёрной рубахой перекатились напряжённые мускулы, — словно его эр испытал облегчение от долгожданного ответа. Каждый раз он, сомневаясь, испытывал границы дозволенного, пытаясь отыскать предел — но не нашёл бы, мысленно сказал Ричард, — пока Первому маршалу нужна будет помощь, его оруженосец всегда будет рядом.
Глаза, полные той умытой, бездонной синевы, которой и на иконах были бессильны добиться мастера, вобрали Ричарда в себя целиком, как в омут утянули. Не отводя от него взгляда, Рокэ хрипло произнёс:
— Так и будет. Тогда, корнет Окделл, немедленно поцелуйте меня с таким чувством и истинно бурным северным пылом, будто завтра мне идти на войну.
— Но мы ведь уже на войне… — выпалил Ричард, озадаченно хлопнув ресницами.
— Ну что ж, — Рокэ устало улыбнулся и запрокинул голову. — Всё равно целуйте.