Work Text:
Теплым осенним днем очень короткого питерского бабьего лета Таня думает о том, как переменчива жизнь, и что в этом состоит одна из ее прелестей. Получая трудное, но интересное задание в Петербурге, она не думала, что командировка сначала перешагнет месячный рубеж. А теперь, скажем честно, поездка грозит стать многолетней. Питер, который все чаще мысленно хотелось назвать Ленинградом, становится постоянным местом внутренней прописки.
Сегодня выдался тот редкий случай, когда у нее не было никаких срочных дел, была отличная погода, и поэтому она просто гуляла, наблюдая школьников, которые клали цветы к памятникам. Пришлось напрячься и подумать, а потом погуглить. А, сегодня же 8 сентября. Город отмечал памятную тяжелую дату начала Блокады.
Таня думала, что есть вещи, которые можно понять мозгом. Но почувствовать, наверное, можно только пережив. Вероятно, у тех, кто был в этом городе давно, оно ощущалось как-то иначе. Для нее это была просто историческая дата. А дети, казалось, вообще не особо понимали, зачем их привели класть цветы. Тайком доставали смартфоны, перемигивались и мечтали, кажется, поиграть, а не держаться парами и чинно идти к памятникам. Что, в общем, тоже было правильно, потому что живые должны заниматься делами живых. У неё, например, вечером было ещё крупное дело. Она встречалась с Фоминым в Трёх кабанах, одновременно отрабатывая свою легенду и также желая обсудить действительно интересную информацию о банде рязанских залетных. По оперативным данным, они собирались устроить в городе серию ограблений по наводке одного из районных смотрящих. Это совершенно точно требовалось обсудить в первую очередь с Фомой. А уже потом, после выработки плана, возможно подключить полицию.
Таня привычно и спокойно проходит охрану у двери банкетного зала, который Фома использует как основную рабочую приемную. Ее встречает Толя, кивает, окидывает цепким профессиональным взглядом и пропускает дальше. С Толей у них полное взаимопонимание и уважение, насколько это возможно у главы службы, охраняющего весьма беспокойный объект, с источником потенциальной опасности для этого самого объекта. Они дважды вместе ездили на стрельбище. Один раз Таня согласилась поспаринговать с его бойцами. После этого уважение стало глубже, но цепкий взгляд Толи теперь не отпускал ее из поля зрения никогда.
На столе у Фомы стоит типичный набор закусок под водку, кувшинчик прозрачной жидкости и две стопки, в одной из которых уже налито, а сверху лежит хлеб. Эта картина немножко удивляет Таню, потому что она знает, что Фомин практически не пьет алкоголь. Позволяет его себе только в компании Паши и крайне редко на деловых переговорах. Большую часть времени, если предполагается необходимость, в честь взаимной дружбы и взаимопонимания, наебениться с дорогими гостями до поросячего визга, то умелый персонал Трёх кабанов заменяет Фоме содержимое бокала на безалкогольное.
Уже за один этот секрет, думает Таня, её вполне могли бы убить, если бы обстоятельства сложились иначе. Она садится, мотает головой на предложение поужинать и начинает рассказ.
Где-то на середине обсуждения плана, как перевести залетных в категорию вечно покойных, у двери раздается знакомый голос:
– Нет, я не понял! – и в помещение вваливается Паша, которого охрана остановить не сумела. Да и не могла, имея строжайший наказ Фомы пропускать Пашу при любых обстоятельствах. Что, возможно, сегодня было и не лучшей идеей.
Таня как-то инстинктивно ждет от Паши, что сейчас он начнет возмущаться, обвинять в чем-то ее, или скорее Фому, и задавать ненужные вопросы, на которые он мастер. К ее удивлению ничего такого не Паша не делает, а наоборот, мгновенно успокаивается, спокойно подходит, сам себе притаскивает стул от другого столика и садится.
– Ужинать будешь? – Невозмутимо спрашивает Фома. Паша неожиданно кивает.
– Да, только без водки. Я на службе, веришь, с пяти утра на ногах. Потому как в честь памятной даты на усиление всех, кого можно, выгнали. Кого в оцепление, кого в патруль. Только я тут к тебе выбрался.
– Я уже думал не придешь, раз вчера отказался.
Фома улыбается, поворачивается к Татьяне и говорит ей:
– У нас с Пашей одна из традиций – отмечать эту дату. Помимо памятной для города вехи, это еще день смерти моей бабушки. Я ее очень любил.
– Она пережила блокаду? – Спрашивает Таня. Если честно, подробных сведений о семье в личном деле Фомы не было. Вроде бы говорили, что есть какие-то живые двоюродные родственники, то ли в Красноярском крае, то ли еще в каких-то гребенях. Или, она хмыкает про себя, их не внесли в личное дело. Про бабку с дедом там точно не было ничего.
– Да, – продолжает Фомин. – Она пережила. А трое ее братьев, бывших на фронте, один, начиная с Финской, и двое мобилизованных из Ленинграда в июне 41-го, не пережили.
– Угу, – раздается слева реплика Паши. – Моя семья в этом плане гораздо счастливее. Мои сумели эвакуироваться вместе с заводами и перекантовались кто в Казахстане, кто в Сибири. Даже потом сумели вернуться, что не каждому удавалось. Голодно, конечно было, но по сравнению с блокадой – курорт.
Фома кивает и продолжает рассказывать Тане о семье, но ее не отпускает ощущение, что говорит он Паше. Точнее не так… что все его внимание, несмотря на то, что он рассказывает Тане, сосредоточено на Паше. Как будто Фома огромный подсолнух, повернувшийся навстречу солнцу. Процесс абсолютно физиологический и неостановимый. Эту мысль Таня прячет поглубже, потому что думать ее сейчас точно не надо.
– Мой дед, – говорит Фома, – служил в 41-м в армии, был ветеринаром. Ну, тогда лошадей же еще использовали. Так что, когда все это началось, он сумел достать два мешка овса и притащить их на квартиру, где жила бабка и ее сын. На том овсе они и выживали в основном. Бабушка рассказывала, как она скрывала от соседей, когда приходилось варить горсть крупы. А мама моя родилась уже гораздо позже. Что было, наверное, и хорошо. Ужасов войны она не застала.
– Передавай Ирине Георгиевне привет при случае, – говорит Паша.
– Обязательно. Она всегда про тебя спрашивает и передает приветы. – Фома тепло улыбается. Паша в притворном ужасе поднимает руки.
– Надеюсь, ты про меня ничего не рассказываешь.
– Конечно, нет. Ты же меня знаешь. У меня всегда все хорошо. И у тебя всегда все хорошо для всех окружающих.
Таня в этот момент остро чувствует себя... Нет, не третьей лишней, но наблюдающей за чем-то настолько интимным, что, наверное, поцелуйся эти двое, было бы менее шокирующе.
– Знаете, Алексей Леонидович, – говорит она, – я все-таки выпью пятьдесят грамм за ушедших. Думаю, сегодня моя служба мне это простит.
Он улыбается, делает движение рукой. Перед Таней появляется холодная стопка из морозилки, в которую Фома лично наливает водку. Таня резко выдыхает и опрокидывает алкоголь.
Три часа спустя она обнаруживает себя на выходе из станции метро «Политехническая». Её нынешняя квартира на проспекте Просвещения – типовая двушка под сдачу, в которой нет ничего от нее, там нет ощущения своего жилья. Сейчас есть время и возможность, и Тане хочется прогуляться. Она проходит вдоль трамвайных путей, а потом заворачивает в Сосновку, чтобы пройти большую часть маршрута по парку. Осторожность, конечно, никому не вредит, но хануриков она не боится.
В голове ее бьется реплика Фомы. Часть его рассказа о том, что Питер построен на костях. Есть дни, когда это ощущается особенно остро. В центре, говорит Фома, есть Невский проспект, например. И, конечно, Пискаревка, но не только. Уж кому бы не знать об этом так, как Фоме, чьи предки оказывается жили в Питере с XIX века. Конечно, это может быть деза, но чутье говорит, что информация верная. Нет смысла дезинформировать в том, что не имеет никакой практической ценности.
Таня сворачивает с освещенной через каждые сто метров фонарями дорожки на тропу. Она покрыта мхом, ныряет в темноту и кажется островком настоящего архангельского леса. Вот правильный подлесок, тут наверняка водятся грибы.
Ноги сами собой меняют ритм, подлаживаясь под дыхание леса. Таня выдыхает, будто растворяясь в окружающем пространстве. Потом, сама не зная отчего, переходит на бег. Она бежит сквозь темный лес, не боясь оступиться и поскользнуться. Рядом с ней перемещаются две огромные в рост деревьев тени хранителей леса.
И тут Таня слышит это. Ток подземных барабанов. Вместо палочек гремят кости. Сколько же их? Думает та часть Таниного мозга, которая еще способна на анализ. Это какое-то невообразимое количество. Майор ФСБ видела смерть не раз, была в горячих точках. Но то, она чует тут, нельзя осмыслить, разум отказывает.
Таня слышит, как весь город начинает петь под этот ритм.
А потом она ловит то, что из ритма выбивается, на секунду замирает и бежит еще быстрее. Нужно успеть. Она выскакивает обратно на освещенную аллею и прибавляет скорости. На перекрестке происходит что-то неправильное. Вскоре она видит, как три мужика пытаются волочь куда-то женщину. Вроде бы молодую, в темном пуховике, а дальше не разобрать. Особо всматриваться Таня и не собирается. Она не думает, не считает возможным вызывать полицию или светить корочками.
Она подбегает к оглянувшемуся в последний момент, но не успевшему ничего предпринять ближайшему мужику, и ломает лодыжку одним ударом пятки. Тот, кто уже почти придушил девушку, получает от нее указательным пальцем в глаз. С глазом после этого он прощается навсегда. Второй теряет к девушке всякий интерес. Третий успевает отскочить на пару метров и выдавливает из себя что-то типа «Эй, ты что?»
Таня выкладывает удар в солнечное сплетение всю ярость, что у нее есть, а потом добавляет коленом под челюсть. Осматривается. Двое с травмами средней степени тяжести. Челюсть нужно будет, скорее всего, тоже собирать по кусочкам. Девушка цела. Она дергает начавшую приходить в себя жертву, встряхивает, спрашивает:
– Ты как?
– Нормально. Давайте отсюда уйдем.
– Да, – кивает Таня, – как можно скорее.
Она аккуратно тянет ее левой рукой вверх, чтобы случайно не запачкать одежду незнакомки кровью и слизью на правой руке. Они быстро уходят. Ближайший выход из парка рядом. Таня говорит девушке вызвать такси, и оно подъезжает на удивление быстро. Она следит за тем, как девушка садится в машину. Ту поколачивает от шока, стучат зубы.
Таня более чем уверена, что от дистресса она не вспомнит потом подробно ни лиц нападавших, ни подробностей про саму Таню. Что очень хорошо в данном случае.
Таня ныряет обратно в парк, переходит на бег, а дальше выкидывает все мысли из головы. У нее под ногами упругий мох, вокруг деревья и под землей мерный гул барабанов, который сейчас кажется самой надежной вещью на свете. Она двигается с ними в ритм. Нет, они звучат, и это ее ритм.
Рокот подземных барабанов становится торжествующим и последней связной мыслью перед тем, как стать чистой скоростью, у Тани в голове очень четко раздается голос Фомы, как будто он стоит рядом «С прибытием!»