Work Text:
Этот город сводил его с ума. Сумасшедшие запреты, душная степь, невысокие дома и мощеные полосы улиц. А еще — высокий собор и загадочное творение Стаматиных, которое заняли дети. Это было так непохоже на Столицу. И все же город на Горхоне казался Даниилу живым. Даже не казался, нет. Он был живым во всех его сухих деталях, в его пыли и тумане по утрам, в его пока еще теплых дождях, которые забирали с собой удушливый запах цветения трав.
И несмотря на все обстоятельства, Даниил тоже чувствовал себя в нем живым. Хотя и очень усталым.
Степнячка танцевала на деревянной сцене, и ее разорванное платье казалось пылью в тусклом свете полупустого Разбитого сердца.
— Исидора все знали, — Андрей разливал твирин по стаканам. — А вот сына его уже успели и проклясть, и помиловать. Хотя не мне за такое судить.
— Кого из нас не проклинали, — Даниил знал об этом достаточно.
— Он тебе понравится, — задумчиво сказал Андрей. — Бурах младший.
Данковский фыркнул. Он мало что слышал об Артемие Бурахе, но тот обрывочный образ, что собирался в его голове, был похож скорее на маньяка, чем на кого-то, кто может ему понравится.
Хотя и была в этом своя ирония. Даниил никогда не славился разумными решениями и трезвостью выбора. Но он хотя бы пытался направить это в полезное русло — в свои исследования. Которые, к слову, висели на волоске…
Он приехал сюда в надежде на… помощь? Чудо? Что угодно, что могло бы его спасти. Но неизвестная болезнь набирала обороты. Город-на-Горхоне уже погружался в карантин, и Даниил предвкушал все проблемы, которые это принесет. У него все еще была надежда. И вера в свои силы. Если не как специалиста по смерти, то как врача.
Бойся своих желаний, шептало что-то внутри него голосом отца.
***
Спустя несколько дней Даниил смотрел на чужое сердце. Еще почти что живое, только что вырезанное из тела. Оно лежало в огромных руках Артемия, и с него капала кровь.
— Это то, что ты просил, — голос Бураха был спокойным, и в этом было что-то пугающее.
Даниила спасла его выдержка и многолетний опыт выступлений на публике. Он сглотнул, переводя взгляд с рук Артемия на его лицо, которое было абсолютно невозможно прочесть в тусклом свете фонарей.
— Бурах, — он кивнул в знак благодарности, потому что знал, что слова его подведут.
Эти окровавленные руки манили его больше чем сердце в них, и одна мысль о том, как они бы ощущались на голой коже, гнала Даниила уйти быстрее из темного переулка.
По пути в Омут, он должен был думать о той девушке, которой принадлежало это сердце. Но его мысли упорно возвращались к Артемию и его рукам.
Хорошо, возможно, это был не город, а люди, которые здесь жили. Или возможно, этот город сводил с ума всех: и тех, кто жил здесь, и тех, кто застрял здесь.
В те несколько минут, когда Даниил уже лежал в кровати, но сон еще не утянул его в черноту или вереницу кошмаров, он думал о том как хорошо вписался в стройный ряд этих людей…
***
Еще через несколько дней Артемий ступил на порог Омута сам. Кровь в пробирке, которую он принес, требовала тщательного исследования, и Даниил не мог отказаться от этого. Но его внимание разрывалось между тем, что он видел в микроскопе и дыханием Артемия, сидевшего на краю его кровати.
— Ты можешь пока отдохнуть, — как можно спокойнее сказал Даниил. — Исследование займет какое-то время.
Он чувствовал как учащается его пульс, и как ему не хватает воздуха.
Кровать заскрипела.
— Я зайду позже, ойнон. У меня еще есть дела.
Даниил отвернулся от микроскопа. Артемий стоял ровно за его спиной и внимательно на него смотрел. Осматривал оценивающим взглядом.
— Воспользуйся своим же советом, Данковский. Я вижу, насколько ты на грани. Еще немного и ты рухнешь без сил.
Даниил постарался скрыть свою нервность за привычной резкостью. Это всегда работало в Столице, и более того, было там своеобразной нормой, формой светской беседы…
— Я дипломированный врач, Бурах, — он не стал добавлять ничего про их различия в этом вопросе; это было бы слишком мелочно. — Я в полном порядке и не нуждаюсь в чужих советах.
Вот только это была не Столица.
Спорить с Артемием было глупо. Даниил знал это, но не мог остановиться. Лучше было выглядеть дураком из-за собственной вспыльчивости, чем позволить мыслям проявиться на лице. О том, как бы хорошо этот голос мог командовать, о том, насколько глубоко он проникает в душу.
Артемий не увидел ничего из того, что ему не предназначалось. Он только покачал головой.
— Не спускай на меня собак. Это всего лишь попытка заботы.
Даниил не смог ответить. Он вернулся к микроскопу, слыша как захлопывается дверь в его комнату. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, но Даниил запретил себе искать истинную причину этого. Они были в центре эпидемии и все несущественное могло подождать.
Если бы эпидемии можно было победить откладыванием своих эмоций, Данковский уже давно бы освободил мир от всех болезней и победил госпожу Смерть. Иногда ему казалось, что внутри у него бездонный колодец, куда он сбрасывает все, что не хочет чувствовать.
В плохие дни из этого колодца доносились голоса утопленников.
***
Он понял, в чем была разница между испугом и увлечением, когда в городе появилась Аглая Лилич. Она виртуозно плела паутину интриг, казнила людей, и была живым воплощением бессмысленности извращенной власти. Город — все еще живой — продолжал стоять. Вопреки ей, а не благодаря. Даниилу это было кристально очевидно.
Он бы заинтересовался этой женщиной больше, если бы его Танатика еще была жива: Аглая как никто напоминала ему труп, который по какой-то ошибке все еще мог ходить и отдавать приказы.
А потом Бурах попытался ее спасти, и это казалось Даниилу расточительством.
Ирония заключалась в том, что Данковский узнал это от Александра Блока. От того самого человека, который вынес его, Даниила, из Боен. И которого Данил знал дольше и ближе, чем ему хотелось бы.
Запах Блока изменился: на нем больше не было столичного парфюма, его заменил дым. Но даже измененный этот запах все еще пугал воспоминаниями.
С их последней встречи слишком много было выброшено в колодец. Даниил постарался для этого, но запах — тяжелый и резкий — будил призраков прошлого.
— Я могу видеть, как крутятся шестеренки в твоей голове, — Блок был в окружении своих солдат, но его взгляд говорил больше, чем слова. — К завтрашнему вечеру мы сотрем с лица земли либо этот город, либо эту кошмарную башню. После этого армия вернется на фронт.
Даниил знал, что на самом деле говорил Блок: он предлагал отъезд на своих условиях. И это было последнее, чего хотел сам Даниил.
Нет. Он не купится на это еще раз. Ему не двадцать. И он отлично помнил, чем все закончилось в прошлый раз.
— Я мог бы забрать тебя с собой и спасти от Властей, — чуть менее расплывчато добавил Александр, прежде чем Данковский покинул Управу.
Мысль о том, что когда-то ему все это нравилось, неприятно царапала Даниила изнутри. Вторая мысль — о том, что вся его жизнь состояла именно из таких людей, как Блок и Лилич — казалась еще более невыносимой.
Стал ли он сам таким же как они?..
***
Грохот обрушения Многогранника для Даниила навсегда пах сгоревшей бумагой и безысходностью. Зажатый в угол, он наговорил Артемию много лишнего, и теперь это казалось необратимой ошибкой, хотя Бурах ничего ему не ответил.
Даниил вышел из Приюта и посмотрел на пустое небо и подумал, что он проиграл.
Часы и дни спустя он все еще думал, что проиграл, наблюдая за тем, как Бурах перегоняет свои непонятные растворы из одного аппарата в другой, делая новую порцию Панацеи. Было странно сидеть у него в Берлоге на ящике вместо стула и наблюдать за его работой, которую Даниил не понимал. Но Бурах попросил остаться и Данковский не смог ему отказать. И не хотел.
А город на Горхоне между тем остался живым. Несмотря на запах крови, следы болезни, заколоченные окна и переполненное кладбище. Несмотря на осколки, которые теперь заполняли тонкие щели между камнями мостовых, края дорог и часть степи.
Спина Артемия без его зеленой куртки, только в синем выцветшем свитере, казалась еще шире, вопреки здравому смыслу. Даниил смотрел на менху — слово, которое он выучил, но так до конца и не понимал — и все больше погружался в свои мысли, зачарованный простыми движениями чужого тела. Артемий так хорошо вписывался в мир Даниила, и так же резко выделялся в нем, потому что помимо пугающего давления в нем было что-то еще. Андрей был прав, глупо подумал Даниил: Бурах действительно ему нравился, этой своей непостижимой двойственностью. Он пугал, но будто не понимал этого; он просил, а не приказывал (если, конечно, речь не шла о его роли врача). Он транслировал слишком спутанные сигналы, и Даниил вконец запутался, что между ними происходит.
— Зачем я здесь? — наконец спросил Данковский.
Артемий замер, положил связку травы на стол около перегонного аппарата и медленно развернулся. Он внимательно посмотрел на Данковского и нахмурился.
— Потому что я пригласил тебя. Но мне кажется, ойнон, ты спрашиваешь не об этом.
Даниил замер под пристальным взглядом, желая ощетиниться, сказать что-то резкое, но не находя в себе сил для этого. Он чувствовал себя зажатым в угол кроликом, и если раньше такие моменты интриговали и заставляли его почувствовать себя живым, то теперь… Теперь ему было до странного легко отказаться от своей привычной маски и позволить Артемию увидеть его настоящего.
Он покачал головой и промолчал, все еще не находя слов.
— Я вижу, что ты устал, — заметил Артемий. — И я бы посоветовал тебе как минимум отдохнуть, как максимум — переехать из Омута, но… Ты не терпишь советов. А я не хочу с тобой ссоры.
Даниил покачал головой.
— Последние недели были тяжелыми для всех, — он пожал плечами.
— Это не умаляет твоих собственных потерь.
Никто не говорил Даниилу о его потерях, и это теперь казалось настолько абсурдным, что он тихо рассмеялся.
— Мы могли бы поговорить, — предложил Артемий.
— Уволь меня обсуждать мои потери, Бурах. Я знаю о них сполна, — он хотел бы звучать зло, но вместо этого язык жгла горечь.
Город жил. И степь, проклятая степь — тоже.
Даниил не знал, были ли он живым на самом деле.
Возможно, он слишком близко подошел к Смерти, и она оставила на нем свое дыхание.
Возможно, он выбросил в колодец слишком много себя.
Он вздрогнул, когда ладонь Артемия — горячая и большая — легла на его плечо. Артемий нахмурился.
— Ты ведь знаешь, что я не причиню тебе вреда? — голос Артемия, тихий и низкий, заставлять волосы на коже вставать дыбом.
Даниилу на миг показалось, что Бурах видит его насквозь. И это было чересчур.
Он резко развернулся и отряхнул подол плаща.
— Я зайду в другой раз, — сказал Даниил и вылетел на улицу, не в силах больше выносить этот разговор.
Омут встретил его тишиной. Без Евы это здание совсем потеряло ощущение обжитости, и обычно Даниила это не смущало. Но сегодня… Сегодня был слишком длинный день. Данковский бросил плащ на спинку стула, и открыл бутылку стаматинского твирина.
***
Алкоголь приятно обжигал горло и уносил с собой все лишние мысли. Об Артемии, о живучем городе, о слишком плотном ощущении собственной неприкаянности и испорченности. Данковский прекрасно знал, что ему стоило остановиться и сесть в проклятый поезд еще несколько дней назад…
Когда за окном стало темно, а бутылка была пуста, Даниил внезапно услышал шум, а затем увидел Артемия. Конечно, это не мог быть Бурах, подумал Данковский и рассмеялся. Артемий был сейчас дома, со своими детьми и занимался чем-то слишком домашним… Или резал очередное тело, но этих мыслей Даниил избегал как огня. Он покачал головой, отчего мир закружился еще больше прежнего.
— Мое сознание играет со мной злую шутку, но я не собираюсь разговаривать с галлюцинациями, — сказал он и помахал рукой. — Исчезни.
Теплая ладонь обхватила его щеку.
— Что случилось? — спросил воображаемый Артемий.
— О, ты и так все знаешь, — Даниил закрыл глаза. — Всегда такой проницательный и пугающий. Как и все мои плохие решения…
Он надеялся, что галлюцинация исчезнет, но у той, кажется, были свои планы.
— До настоящего Артемия, тебе, конечно, далеко. Но не то чтобы мне было из чего выбирать. Чем больше я пытаюсь… — он замолчал, не желая продолжать разговор.
— Тебе надо поспать.
— Мне надо перестать надеяться. Я мертвец, пусть только внутри, но…
— Перестань. Ты пьян.
— О, я прекрасно об этом осведомлен! — Голова кружилась, и Даниил устал бороться с гравитацией, роняя голову на чужую руку. — Зачем тебе мертвец? Зачем ты попросил меня остаться? Я мог бы… мог бы…
Послышался усталый вздох, а потом Даниил понял, что он лежит на кровати. Тяжелое одеяло накрыло его, и он понял что проваливается в черноту. Он пытался сказать что-то еще, но кажется, ему это так и не удалось.
***
Утро было беспощадным. Даниил проснулся с гудящей головой и обманчивым ощущением легкости в теле. Он внезапно почувствовал себя живым, но сейчас это не вызывало радости. Судя по удушающему ощущению, он уснул так и не переодевшись…
С усилием открыв глаза и сев на край кровати, он вздрогнул — напротив сидел Бурах, а на краю стола стояла чашка горячего кофе.
С запозданием Даниил понял, что никакой галлюцинации у него не было. А еще, что он не помнит большую часть их разговора. Он закрыл лицо руками и потер глаза.
— Выпей кофе, ойнон. — Артемий протянул ему чашку.
Кофе горчил, но голова постепенно прояснялась. Даниил нахмурился.
— Что ж, я прошу прощения за мой срыв, — он старался не смотреть на Бураха.
— Не стоит, — Артемий пожал плечами, но за его показной легкостью виднелась пристальная внимательность. — Хотя ты мог бы со мной просто поговорить.
— О чем?
— О том что между нами происходит. Я был уверен, что раздражаю тебя. Но, по всей видимости, это не так.
Даниил уставился на него, судорожно пытаясь вспомнить вчерашний вечер. Но в его голове все было перемешано. И, кажется, Артемий это заметил. Он аккуратно забрал из его рук почти пустую кружку и сел ближе.
— Ты мог бы меня обмануть, — сказал Артемий тихо. Его теплая рука снова коснулась щеки Даниила, и Данковский закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Если постоянные ссоры — это то, как в Столице выражают заинтересованность, то я не очень в этом силен.
— Чего ты хочешь, Артемий? — Тонкие ниточки страха расползлись по Даниилу. О чем он думал, когда решил, что это хороший вопрос?..
— Тебя, — ответил Артемий.
Даниил резко выдохнул, так и не найдя в себе силы открыть глаза. Когда он почувствовал, что его целуют, он не смог сдержать стон. Его ладони уперлись в свитер Бураха, и он притянул его ближе. Артемий тихо рассмеялся.
— Ты сегодня слишком тихий. Скажи мне, если что-то пойдет не так.
Даниил рассмеялся в ответ.
— Поверь мне, Артемий, я научился говорить нет, — он не хотел погружаться в воспоминания о том, как именно он научился это делать. — И я не хочу тебя останавливать.
Дай мне все, подумал он. Дай мне все, что только можешь.
Артемий кивнул, и уронил Даниила обратно на кровать.
Его проворные пальцы хирурга быстро разобрались с галстуком и замысловатыми застежками белой рубашки Даниила. Горячие руки, о которых слишком часто думал Даниил, теперь касались его кожи — умелые и уверенные. Он старался не слишком подаваться на каждое прикосновение, но тело предавало его, отзываясь на ласку словно голодное животное.
Однако, кажется, Артемию это нравилось. Он был серьезен в своих действиях, но не торопился. Даниил наблюдал за ним через прикрытые веки, и то что он видел, сводило его с ума. Потянувшись к краю этого чертового синего свитера, он забрался под него руками, наконец позволяя себе ощутить чужой жар кожи. Стащить с Артемия одежду было непросто — он отвлекал поцелуями и ласками, он был настойчив, но вопреки ожиданиям Даниила не переходил эту грань. После того, как их последние вещи упали на пол, голодный взгляд Артемия стал ощущаться на коже почти физически.
Все ожидания Даниила улетели к чертям, и он не смог сдержать нервный смех.
— Все в порядке? — голос Артемия был загнанный, но он нашел в себе силы остановиться и внимательно вглядеться в лицо Даниила. От такого пристального внимания Данковский задержал дыхание.
— Все лучше, чем я ожидал.
Еще один слишком внимательный взгляд Артемия пообещал вопросы позднее. Тем не менее, он не стал останавливаться, за что Даниил был ему благодарен. Чужие губы касались его шеи, горячие руки гуляли по спине, неровное дыхание щекотало кожу. Всего было слишком много и недостаточно. Даниил запустил пальцы в крупные кудри Артемия, наслаждаясь их мягкостью и тому, что теперь ему это дозволено. Как и многое другое.
Даниил уже был готов вылезти из собственной кожи, когда почувствовал прикосновение к своим запястьям — Артемий завел его руки наверх и прижал их к подушке. Все это слишком напомнило одну из его фантазий, а потому Даниил резко втянул воздух, чувствуя себя пойманным. И, кажется, что Артемий легко прочел его между строк, потому что его действия стали менее нежными, хотя все еще оставались далекими от любого дискомфорта.
Дыхание сбилось окончательно, когда Даниил наконец набрался смелости и притянул Артемия ближе к себе — ногой, потому что его руки все еще были прижаты над головой. Артемий усмехнулся, снова целуя его, так что у Даниила закружилась голова.
Когда широкая ладонь Артемия наконец накрыл его член, Даниил вздрогнул и понял, что задыхается.
— Я не… продержусь долго, — он пытался говорить связно, но даже для собственных ушей его голос прозвучал слишком загнанно.
Артемий усмехнулся, несмотря на дыхание, которое сбилось еще сильнее, когда Даниил наконец высвободил одну из своих рук, чтобы добраться до него.
— Отпусти, — тихо сказал он, касаясь губами уха Даниила. — У нас еще будет время для всего остального.
Как только эта мысль проникла в его сознание, Даниил понял, что больше не может сопротивляться ни ей, ни тому что она за собой несет. Умные руки Артемия, вес его тела, его запах и тяжелое дыхание — всего этого стало слишком много.
Фокус внимания сузился до собственного колотящегося сердца и Даниил услышал свой собственный стон.
Его сердце все еще колотилось как бешеное, когда он открыл глаза, жадно смотря на Артемия. Даниил коснулся его более настойчиво, отмечая все мелкие детали реакции на его действия. Артемий был отзывчивым, он выдержал минуту или две, прежде чем спрятал лицо в изгибе плеча Даниила, рыча и разваливаясь на части.
Несколько минут они лежали тяжело дыша. В голове Даниила наконец-то было приятно пусто. Он чувствовал как руки Артемия лениво оглаживали его спину и хотел остаться в этом мгновении как можно дольше.
Город за круглым окном Омута шумел. Даниил любил слушать его звуки теперь, когда они были обычными звуками живого города, и в них не было стонов больных или криков военных. Теперь этот же шум заставлял его поверить в реальность происходящего, в то, что Артемий действительно лежит рядом с ним, на его кровати в его проклятом Омуте.
Кажется, он думал слишком громко, потому что Артемий повернулся и навис над ним, пристально всматриваясь в его лицо. Даниил был уверен, что оба они выглядели слишком помято, чтобы это было приличным.
— Ты доволен моими руками? — спросил Артемий; с раскрасневшимся лицом и встрепанными волосами его улыбка выглядела вызывающей.
— Что?..
— Вчера вечером ты довольно много о них говорил.
Даниил понял, что даже смутно не помнит такого разговора, и закрыл лицо руками, чувствуя, что краснеет.
— Тебе не кажется, что сейчас немного поздно для смущения? — Артемий рассмеялся и тут же получил легкий тычок в плечо.
— В свое оправдание я могу сказать, что думал не только о твоих руках…
— Я знаю, — поцелуй был сладким. — У нас есть время на все остальное тоже. Хотя я все еще думаю, что тебе стоит переехать ко мне.
— Не слишком ли быстро? — Даниил усмехнулся.
— Никогда нельзя слишком быстро уехать из Омута, — отмахнулся Артемий. — Этот дом сводит с ума, и даже такой скептик как ты должен был это заметить.
Бурах замолчал на мгновение. Он провел кончиками пальцев по губам Даниила и резко стал серьезным.
— Ты живой. И я не хочу, чтобы ты в этом сомневался, — его теплая ладонь легла на грудь Даниила, ровно над тем местом, где билось его заполошнное сердце.
— Я постараюсь.