Work Text:
Чэньцин странно себя вела.
Вэй Усянь не разлучался с ней с того самого момента, как три седмицы тому назад Цзян Чэн неожиданно вернул ее в храме Гуаньинь. Чэньцин тогда отозвалась вспышкой радостного узнавания, послушно легла в ладони и пела, как в первую ночь своего рождения, словно и не было всех этих лет разлуки.
Одну седмицу спустя, после того, как Вэй Усянь распрощался с Не Хуайсаном и Лань Чжанем, и пустился в путешествие, куда только глаза глядят — глаза тщательно не глядели в сторону Юньмэна, да так, что он то и дело оказывался у границы орденских земель, — от Чэньцин все еще веяло радостью и предвкушением.
Во время второй седмицы на их долю выпало маленькое расследование во всеми забытой деревушке, закончившееся каплями крови на Чэньцин, которые Вэй Усянь небрежно стер своим рукавом, и благодарностью жителей в виде ночлега да ужина. В ту ночь он не обратил внимания на то, что от Чэньцин веяло задумчивостью и растерянностью.
Однако, во время третьей седмицы Вэй Усянь заметил, как в звуках флейты стали раздаваться досада и раздражение. Впрочем, он не сразу даже понял, что это такое, что это за чувства, которые звучали так знакомо и напоминали о долгих летних вечерах в Пристани Лотоса, когда Цзян Чэн закатывал глаза, слушая его болтовню, и кидался в него лотосовыми зернами, когда он бесконечно надоедал ему, рассказывая о том, как дочка дядюшки Ли угощала его острыми куриными лапками в обмен на комплименты.
Вэй Усянь встряхнул головой, отгоняя нежеланные мысли, и уставился на флейту, пытаясь понять, что же это на нее нашло. Флейта в его руке выглядела как обычно: блестящий, словно лакированный, черный бамбук да подвеска с красной кисточкой. Но чем дольше Вэй Усянь смотрел на нее, тем больше ему казалось, что Чэньцин… дуется.
Словно смертоносная флейта ужасного Старейшины Илина могла дуться!
Совсем как Цзян Чэн, опять подумал Вэй Усянь, тот иногда тоже молча дулся, раздувая щеки, и их так и хотелось ущипнуть. Впрочем, Цзян Чэн всегда быстро остывал, особенно когда Вэй Усянь отвлекал его, уговаривал уплыть на другой конец озера только вдвоем…
— И что же мне с тобой делать? — Вэй Усянь осторожно погладил Чэньцин кончиками пальцев, обрывая все непрошеные мысли. — Хочешь, отправимся на ночную охоту?
Чэньцин, ожидаемо, не ответила, а ночью, которую ему пришлось провести под открытым небом, Вэй Усяню приснилась Пристань Лотоса.
Он был в чужих, богато украшенных, покоях, в павильоне, которого и не помнил, а за окнами, затянутыми бумагой, раздавались плеск воды, звон мечей и смех детей. Пахло сладким маслом, лотосами и острыми специями, от которых моментально засвербело в носу. И не успел Вэй Усянь открыть двери, чтобы полюбоваться на Пристань хоть так, хоть во сне, как прозвучал вкрадчивый и нежный голос:
— Я хочу домой, мастер Вэй.
Когда Вэй Усянь обернулся, то увидел, что на постели, заправленной пурпурным шелком, сидела девушка. Кожа у нее была белоснежная, глаза — темные и блестящие, с отсветами алых искр, а длинные волосы были убраны в высокий хвост и перевязаны алой лентой. Она чуть склонила голову набок, а затем лукаво улыбнулась. То была знакомая улыбка, рассеянно подумал Вэй Усянь, точно также, когда-то давно, улыбался он сам.
— Мастер Вэй хотел знать, что со мной делать, и я решила показать, — продолжила Чэньцин, и обвела взглядом покои. — Это спальня главы Цзян. Я здесь часто бывала.
Она легко спрыгнула с постели и Вэй Усянь заметил, что хоть ее платье и казалось черным, при каждом ее движении на нем вспыхивали фиолетовые узоры.
— Спальня Цзян Чэна? — переспросил он и Чэньцин, успевшая опуститься на колени возле резного сундука, что стоял у изножья кровати, кивнула.
— Здесь глава Цзян за мной обычно ухаживал, — она похлопала по крышке сундука, — а здесь он обычно хранил масло и шелк. Только это сон, а значит, здесь ничего нет, — разочарованно добавила она, открывая крышку сундука. Тот и правда оказался пуст и Чэньцин, грустно вздохнув, закрыла его обратно.
— Только не говори, что Цзян Чэн натирал тебя маслом три раза в день, — взмолился Вэй Усянь, начиная понимать, что же творится с его флейтой.
Та только надулась и скрестила руки на груди.
— Такого отношения удостаивается только Саньду, — сообщила она Вэй Усяню, а затем сузила глаза. — Наверное, и Суйбянь теперь тоже.
В голосе Чэньцин звучали ревнивые нотки, в то время как Вэй Усяню даже думать об этом всем не хотелось.
— И ты хочешь, чтобы я вернул тебя в Пристань Лотоса? Боюсь, это невозможно, — развел он руками. Думать о Пристани, пусть изменившейся, но все такой же прекрасной, о Цзян Чэне, который не обмолвился с ним и словом после храма, а только смотрел так, будто он, Вэй Усянь, нанес ему смертельную рану, и оставил истекать кровью, было все равно, что сдирать корку с заживающей раны — и больно, и приятно. — Цзян Чэн нас и на порог не пустит.
Тем более, Вэй Усянь даже не представлял, что он ему скажет при встрече. Здравствуй, Цзян Чэн, моя флейта только и делает, что говорит о том, как хорошо, ты за ней ухаживал, а я не могу прекратить думать о тебе, поэтому мы оба остаемся тут?
— Я хочу к главе Цзян, — упрямо произнесла Чэньцин. — Он достал для меня лучший шелк из Ханчжоу и самое ароматное лотосовое масло. Шелком была обита и коробка, в которой он меня хранил, но часто я охраняла его сон, лежа на соседней подушке.
Я вырезал тебя из проклятого бамбука, который рос на Луанцзан, в окружении костей, подумал Вэй Усянь. Тот бамбук поливали кровью и темной энергией, он не знал ни ласкового прикосновения, ни солнечных лучей.
Только Цзян Чэн мог прикоснуться к той флейте, ощутить все те обиды, всю ту смертоносную мощь, что она в себе несла, и решить, что он будет спать с ней рядом. Только он стал бы бережно смазывать ее маслом — Вэй Усянь мог представить, с каким серьезным лицом Цзян Чэн брался бы за работу и от этого сдавливало сердце, — и так заботиться ней. И ради чего? Разве Цзян Чэн не ненавидел его больше всего на свете?
Чэньцин закатила глаза, и заявила, что только последний идиот не понял бы в чем тут дело, а затем повторила, что хочет домой.
Когда Вэй Усянь открыл глаза, небо уже окрасилось в розовый цвет.
До Юньмэна был всего лишь день пути.