Chapter Text
Миху что-то совсем драконит.
Не то чтобы из ряда вон выходящий положняк – прямо скажем, ситуация привычная, обжитая, одомашненная даже, – но в последние недели его родной уровень разболтанности виляет от фонового шума до крепкой пятерки по шкале Рихтера –наблюдаются умеренные разрушения.
Он всё время будто немного на взводе, раздражается по пустякам, постоянно заряжен и готов рвануть со старта пущенной стрелой по непредсказуемой траектории – Андрею кажется, что можно почувствовать вибрации этой неугомонной тетивы, которая подрагивает внутри Михи.
С одной стороны, этот его внезапный физиологический ажиотаж – даже хорошо, особенно теперь, после почти полутора месяцев глухой, тоскливой неподвижности, безразличия к музыке, семье, группе, еде, околополитической демагогии; апатии, застывания на ровном месте и такого погружения в себя, из которого даже бригада отбитых черных археологов не возьмется его выкапывать – Андрею муторно в эти недели после рехаба, когда Миха плетётся параллельно реальности, но не контачит с ней. Как будто наблюдает за ними через зеркало Гезелла – или они пытаются пробиться к нему.
Внутри Михи словно сугроб грязного снега, который никак не растает и занимает все свободное пространство. Ангедония, – поясняет им врач после второй, что ли, больнички. Андрей только отстраненно думает – о, у Янки такая песня была. Что вы знаете о сибирской панк-волне, доктор?
Вопрос, конечно, риторический: задавать его Андрей не намерен, потому что велик шанс услышать в ответ девиз всего сибирского панк-рока. Всё летит в пизду, голубчик!
Затейливые процедуры и препараты вымывают из Михи проторенные дорожки, но вместе с ними выскребают деревянной ложкой вообще всё – как ядерная онкотерапия, которая выносит без разбора вперед ногами и раковые, и здоровые клетки.
На месте человека остаётся Хиросима, в центре которой чахлым монументом прорастает шанс на выживание – держите вашего болезного. Живой, но безжизненный – ну а вы как хотели? Вам шашечки или ехать?
Андрею, конечно, ехать – он и едет. Всё больше катится, по ощущениям, но это третьестепенные детальки. Пусть только подлатают Миху, а уж он его растормошит. Не было еще никогда такого, чтобы ему не удавалось развести Миху – на авантюру, эмоцию, хохот этот его буйный. Рано или поздно Миха начинает оттаивать, оживать по-настоящему, долгая русская печь наконец раскочегаривается, и в доме заново обживается тепло.
Но то, что сейчас – это вот ни хрена не тепло, а Миху неслабо так лихорадит. Андрей в состоянии узнать тягу, когда видит ее. Только это не тяга – ну не может быть, ну пожалуйста, ну только не это дерьмо опять. Андрей вообще не знает, что делать, если – как говорят врачи, не церемонясь уже нихуя ни с ним, ни с отцом Михи, – Миха потопает по классическому сценарию любого торчка. Ну, когда интервалы между рехабами постепенно сокращаются, хороших периодов неизбежно становится всё меньше, а в самом конце срывами называют уже не хмурые марафоны, а просветы между ними: сорвался в нормальную жизнь на пару дней, как в соседний город, и тут же домой.
Одна надежда на то, что Миха не любит заданные сценарии – вечно ему надо вышагнуть из строя и написать поперек листа. Панк-рок – это ж не про то, чтобы как все, понимаешь, да?
Андрей вздыхает, бросая краем глаза взгляд на соседнее кресло – вороватость эта тоже угнетает, но в гастрольном автобусе до Новосиба они везут не только инструменты, но и хрупкое михино эго, поэтому Андрей лишний раз старается не дергать: не дай бог Миха заподозрит, что Андрей что-то подозревает.
Вот так они теперь живут.
Миха беспокойно стучит ногой по полу – хоть бы ритм какой отбивал, а, всё не так бесяче было бы. Как будто в дрянном гостиничном номере досталась бракованная лейка душа, и всю ночь теперь слушать эту глухую монотонную канонаду капель по кафелю.
Андрей хочет прихлопнуть это стаккато ладонью, шлепнуть руку на колено, вколотить в пол и заземлить – не столько болтанку эту, а всего Миху. Потому что подустал уже, если честно. Его ж тоже выматывают эти дни – после, когда даже ему непонятно, как вести себя с Михой. Надо как-то изловчиться и обойти по тонкому льду все капканы, но Миха после наркологички – человек и форт Боярд, и Андрей не будет ничего лишний раз трогать руками.
Андрей все-таки теряет терпение – минут через 15.
– Мих, ты чё? – спрашивает, повернув к нему голову, даже не оторвав затылка от спинки сиденья.
Вот так теперь он взрывается.
Как пупырчатая плёнка, в которой уже полопали все шарики.
– Ничё. Дорога заманала, – Миха только утапливает башку поглубже в кресло и коротко облизывает губы.
Андрей знает все эти сигналы: и нервозную кинетическую мелодию, и вспыльчивость, и лихорадочный блеск в глазах, и порывистость, и неусидчивость, и постоянное желание куда-то улизнуть.
Андрей знает все симптомы, но с диагнозом все-таки промахивается, не узнаёт в упор – потому что никогда не видел, как этим болеет Миха.
***
А Сашка вот видел.
Ну, разумеется.
– Да недотрах у него, – хмыкает Балу, когда Андрей приносит ему свои тягостные раздумья. До последнего оттягивает, конечно: в основном из страха, что Сашка подтвердит его подозрения, скажет – ага, мне тоже кажется, что Мишка снова в штопор вошел.
Но такого он не ожидает, конечно.
– В смысле? – по-идиотски ляпает Андрей: понятно ведь, что такое «недотрах», но ведь он не про это.
Балу чешет затылок, будто заныкал там пособие «Как разговаривать с подростком про это» – выудит сейчас из крашеной копны книжонку и учинит с Андреем неуклюжий разговор про пестики и тычинки.
– В коромысле, Андрюха, ну блин! – цыкает Сашка. – Недоёб. Спермотоксикоз. Тебе как больше нравится?
Андрею никак больше не нравится. Ни слова эти – ну не идут они Михе, не вяжутся с ним, – ни ситуация в целом, ни сашкин тон, ни то, как быстро он вынес вердикт. Откуда ты знаешь то, чего не знаю про Миху я, – так и тянет спросить, но это уже какое-то совсем стыдное детство, поэтому Андрей гасит в себе этот порыв как недостойный.
Тем более что сашкина версия в разы лучшей той, в которой Миха снова выбрал плотно присесть на героин, поэтому Андрей собирается основательно в нее уверовать.
Так-то оно вроде всё сходится: то, как Миха мается, какой он растревоженный, дёрганный и взбудораженный, как вскидывается на любое прикосновение, как ёрзает постоянно, будто ему кожа стала мала, какой у него взгляд становится – ищущий. Неудовлетворенный, мать его.
Заебись, теперь Андрей знает, как Миха выглядит, когда хочет вмазаться – и как выглядит, когда просто хочет. Будто мало ему всего того, чего не было.
Вот вечно с ним так – никогда не угадаешь, куда поведет. На таких, как Миха, надо писать, как на автобусах – «Занос 5 метров», чтобы другие люди объезжали по безопасной дуге.
Или, как некоторые, знали, в какую сторону грести.
Все и правда летит в пизду – Миха будто с цепи срывается. И ладно бы как обычно: к бытовому буянству, конфликтам с организаторами, штрафам за погромы в номерах и выходкам на интервью Андрей давно привык и знает, как справляться с этим.
Но проблема в том, что Миха почти не пьет и ведет себя практически как паинька. Тише воды, ниже травы, ближе к Андрею.
Вся эта взбесившаяся михина тактильность – вообще не новость. Андрей знает, что Миха, ну, просто так контачит с ним. Забирается с ногами в личное пространство и устраивается там с комфортом.
Андрею и самому всегда было комфортно, пусть иной раз и щемило немного что-то там внутри, то ли сентиментальность, то ли невралгия – навалился, блин, тяжелый ж все-таки, не пушинка.
Но сейчас к каждой такой тактильной выходке Андрей не может не пристраивать это сашкино «да недотрах у него».
Это ты, Миша, как обычно берегов не видишь – или что?
Или что.
Миху будто выкручивает под напряжением – потряхивает не сильно так, не летально, но ощутимо. Мешает ему фокусироваться.
Андрею тоже сложно сосредоточиться. Он уже не помнит концертов, когда бы Миха выходил на сцену в чем-то, кроме джинсов.
Это не новый прикол – Миха так делает периодически, – но теперь Андрей не может избавиться от мысли, что это Миха так себя… демонстрирует, чтобы не сказать предлагает. Неосознанно, конечно – когда это он что делал сознательно, – но тем не менее.
К Андрею на сцене лезет совсем уж безбожно – хорошо, что Андрей на всех выступлениях зашит в хлипкую броню кожаной жилетки, хоть спину прикрывает, потому что – вот еще могилу он сам себе не копал, ну ага.
Бля, Миха, ну вот нахера ты всё это устроил, – тоскливо думает Андрей. – Всё ж так нормально было, а теперь везде подтекст лезет.
О том, что Миха в кои-то веки (звоните журналистам, у нас сенсация!) ничего не устраивал – это Андрей сунулся, куда не просили, и огрёб непрошенной информации, с которой теперь непонятно, как жить, – Андрей предпочитает не думать. Привык всегда быть в курсе проблем Михи, на том и погорел – чем не идея для эффектной эпитафии?
А эпитафия ему понадобится скоро – Андрей чувствует, что вот-вот схлопнется. Сначала эти перебитые недели после рехаба, когда с Михой вообще непонятно, как говорить, как трогать: надо бы не ходить на цыпочках – «че ты нянчишься со мной, Андрюха, не люблю, знаешь же», – но как не ходить, когда у Михи взгляд помертвевший. А теперь Миху штормит и кроет, и Андрей, как чутко настроенный приёмник, не может не резонировать. А еще такого Миху иррационально хочется укрыть, потому что кажется, будто все вокруг тоже ощущают, как его драконит, как ему надо.
В принципе, это смахивает на оптимистично-зеленую табличку «Выход»: ну, пусть бы какая-нибудь фанатка уже заметила, что кумира можно брать тепленьким, и решила бы их проблему.
Михину, то есть, конечно.
Но Миха ж, блин, целомудренный, как детское шампанское: группиз по гримеркам не зажимает, после концертов предпочитает завалиться с парнями в бар и плотно присесть на уши кому-нибудь не очень резвому, не успевшему спастись бегством, Машку – и то с боем в группу протащили. Нет, была Анфиса, на которой Миху просто наглухо перемкнуло, и Андрей не знает, за что ненавидит ее больше: за то, что чуть Миху не проебал с ней или за то, что смотрела на Андрея так знающе. Понимающе. В самую кровь будто – вычуяла его, зараза.
А в целом Миха не то чтобы решил посвятить жизнь музыке, анархии и целибату – но секс как будто не был самоцелью для него. Приятно, когда он случается, конечно, но в остальное время Миха словно вообще забывал про эту ступеньку пирамиды Маслоу. Мы летим, а вы ползёте.
Ему было хорошо и так – с парнями, с группой, в творчестве, в туре. В мире, который они с Андреем создавали вдвоем – и на двоих.
Но теперь вот разбирает его с какого-то хрена – а разбираться с этим, конечно, Андрею.
***
И при этом Миха умудряется на него злиться. Поразительно, конечно, насколько непредсказуемо он маневрирует сейчас – Мохаммеду Али и не снилось. Порхай, как бабочка, жаль, нет ружья.
Реально – жаль. Андрей бы пристрелил его чисто из милосердия, потому что ну невозможно же смотреть, как человека перепахивает.
Миха то огрызается на безобидные подколы, то перебивает на интервью – по-злому, не как обычно, когда встревает просто потому, что боится мысль упустить, – то на прогоне доебывает тем, что Андрей тут партию не вытянул.
После концертов – совсем тяжко. Миха разморенный, разгоряченный, на отходняках после того, как полтора часа самозабвенно разбазаривал себя в зал, лип к Андрею (а то и вовсе залипал на него прямо посреди куплета, еле вывезли, Миха, блин), валялся по полу и бесновался на разрыв аорты. Падает в гримерке на стул, опрокидывает в себя сначала залп пива, потом бутылку воды, обливается, конечно, утирается широким жестом – от кисти до локтя, нихуя никогда вполсилы делать не может.
Его сейчас реально можно упаковывать и брать готовеньким – и надо бы вот прямо сейчас перестать мыслить категориями «брать Миху». Андрей сжимает переносицу, хотя хочется побиться головой о хлипкий столик.
– Ну что, готовность 10 минут? Орги обещали накормить-напоить, – мечтательно говорит Яшка, вытирая башку полотенцем.
– А спать уложить? – встревает Поручик.
– Эээ, Сашенька, это уж каждый сам за себя, – наставляет Яшка, закидывая полотенце на плечо.
– Мих, давай тоже ускоряйся, – командует Андрей, упираясь руками в колени и поднимаясь: кожаные штаны неприятно липнут к коже и сковывают движения. Надо бы переодеться.
– Андрюх, останемся на минутку, обсудить кое-что хочу, тема есть одна, – Миха поднимается со стула, будто собирается перегородить Андрею путь, отрезать отступление.
Мне, Мишенька, – хочется сказать Андрею, скатываясь в это вкрадчивое «Мишенька» как в тягучее обещание, почти прелюдию, – на тебя минутки-то не хватит. Не после всего того эмоционального шапито, которое ты устраивал в последние недели.
Поэтому тут, конечно, место для памятника железной силе воли Андрея. Не спотыкается, не запинается, не зависает с ответом, говорит – и голос не выдаёт. Не будет Андрей с ним оставаться в этой гримерке – не теперь, когда напряжение можно ложками жрать.
– Не, Мих, – ровно произносит Андрей. – Устал, а для твоих тем силы нужны. Давай завтра, а? Сейчас хочу просто накидаться, – Андрей не смотрит на него, да ему и не надо: взгляд Михи сверлит ему висок, будто немножко с лоботомией промахнулся и орбитокласт примерил не туда.
Вот же, а.