Chapter Text
Время — понятие относительное. Ты ждёшь, что бесконечные дни разлуки пролетят как одно мгновение, но время не щадит тебя: ты застреваешь в секундах, минутах, часах вдали от дорогих тебе людей, и кажется, что проходит целая вечность прежде, чем часы складываются в первый прожитый без них день. Ты веришь, что впереди целая жизнь на двоих и нет нужды спешить успеть всё и сразу, но время смеётся над тобой, и один только взгляд — как час, прикосновение — как день, поцелуй — как год, и то, что ты воспринимал как должное, утекает песком сквозь пальцы, чтобы не оставить после себя ничего, кроме памяти.
Всю последнюю неделю жизнь Исака измеряется в самых простых вещах: дымящимся кофе ранним утром понедельника, мягкими морщинками в уголках голубых глаз, мимолётным переплетением пальцев и тихим смехом в душном плену одеяла.
Эвен шутит, что Исак изобрёл новое времяисчисление, разобраться в котором, пожалуй, будет даже посложнее, чем расшифровать до конца небезызвестный календарь майя. Исак дуется и не разговаривает с ним целую вечность — все три минуты, пока закипает чайник на тесной кухне их перенаселённой квартиры.
Шутки шутками, но каким-то совершенно загадочным образом эта странная игра — «Исак и Эвен: минута за минутой» — приходится по вкусу им обоим и превращается в комфортный ритм жизни. Цель Исака на ближайшую минуту — убедиться, что Эвен всё ещё рядом, всё ещё смотрит только на него, всё ещё улыбается. Цель Эвена — тайна за семью печатями, и Исак не берётся гадать, потому что никогда не угадывает. Он просто движется вперёд, цель за целью, и учится быть для Эвена тем самым спасательным кругом, что однажды сможет удержать его на плаву.
— Интересно, входит ли знакомство с родителями в курс молодого бойца? — ворчит Исак.
С губ срывается облачко пара, и он втягивает голову в плечи, касаясь губами намотанного по самый подбородок шарфа. Он надеется, что Эвен, погружённый в переписку с отцом, ничего не услышит, но тот, будто настроенный ловить радиопередачи голоса Исака, отвлекается от набираемого сообщения:
— Ты о чём?
Исак ёжится, запихивает руки поглубже в карманы куртки, и плечи окутывает внезапным теплом: Эвен обнимает его, переложив телефон в другую руку. Как можно думать о будущем, если и настоящее под угрозой, — каждый раз, когда Исак забывает, как дышать.
— Помнишь, — неуверенно начинает он, — я вчера сказал, что не нахожу визит к твоим родителям неловким?
Эвен неопределённо мычит, делает ошибку в очередном слове и с раздражённым цоканьем стирает всё подчистую, после чего прячет телефон в карман джинс.
— Припоминаю что-то такое, — кивает он насмешливо. — Кажется, это было между любовными советами для Магнуса и изъятием контрабандой партии травки?
Исак закатывает глаза и пихает его локтём под рёбра, но всё равно смеётся в ответ, спрятавшись в шарфе по самый нос. Эвен притягивает его ближе и целует в висок. На губах его тают отголоски беззвучного смеха, и это лучшее, что Исак когда-либо чувствовал.
Он прокашливается и напускает на себя донельзя серьёзный вид:
— Так вот, — выдерживает трагическую паузу под насмешливым прищуром Эвена. — Я соврал.
— О, — только и говорит тот. — Я догадался, знаешь ли. У меня даже была мысль пощадить тебя и отсрочить казнь, но раз уж ты такой храбрый, я просто посмотрю, как ты будешь выкручиваться.
— Эй! — возмущается Исак и отпихивает Эвена — мягко, но настойчиво, изображая жуткую обиду. Несколько прохожих оглядываются на них, но ему плевать. Эвен смеётся — и всё остальное теряет важность. — Разве ты не должен беречь меня от моральных потрясений? Я ведь вчера весь вечер тебя спасал — под каждой чёртовой омелой! Да с тобой хотела перецеловаться добрая половина гостей!
— Разве это не твоя обязанность? — удивлённо вскидывает брови Эвен. — Оберегать меня от покушений на мою честь?
— Ну да, разумеется! Но… Я просто… — Исак теряется и устало трёт ладонями лицо. Тёплые пальцы слегка покалывает на холоде, но это даже приятно. — Я нервничаю, ладно? — он вздыхает и опускает ладони чуть ниже, поглядывая на Эвена поверх кончиков пальцев. — Ты говоришь, они будут рады, но что, если я не оправдаю их ожиданий?
Эвен молчит несколько мучительно долгих мгновений, но губы его дрожат и в конце-концов всё же растягиваются в улыбке, и он весь сейчас словно светится от непонятной, нелогичной радости. Исак зависает, не в силах отвести взгляд, и разом забывает все свои опасения. И больше всего на свете желает, чтобы Эвен смотрел на него точно так же, чувствовал то же самое и верил, что все беды мира бессильны перед Исаком Вальтерсеном.
— Эй, — зовёт его Эвен, подходит ближе и накрывает его ладони своими, аккуратно отводя их от лица. Исак задерживает дыхание и замирает, напряжённый и расслабленный одновременно, и у него нет сил думать, как это вообще возможно. Это Эвен, мать его, Бэк Найшейм, мужчина его мечты, и каждое мгновение рядом с ним — одновременно и самая жестокая, и самая сладкая пытка на свете. — Ты нравишься мне, — продолжает Эвен и придвигается ещё ближе — настолько, что пар от их дыхания смешивается, и становится будто бы на десяток градусов теплее. — И ты понравишься им. Ну или мы можем всё отменить, запереться в твоей комнате и до самого утра бесить твоих соседей наличием у нас сексуальной жизни. Как тебе такой вариант?
Эвен выразительно поигрывает бровями, а Исак со стоном утыкается в его плечо, пряча горящие огнём щёки. Это просто несправедливо: быть таким охрененно сексуальным и в то же время таким невинным, и таким очаровательным, и таким… Исак понимает, что его заносит, куда не следует, и придушенно смеётся, трётся щекой о жёсткую ткань куртки.
— Ненавижу тебя, — выдавливает он сквозь смех, и руки сами тянутся вверх — обнять как можно крепче, запутаться пальцами в торчащих из-под шапки непослушных кудрях, коснуться тонкой полоски оголённой кожи над шарфом. Эвен едва ощутимо вздрагивает и обнимает в ответ — так крепко, будто боится, что всё это — просто сон, и стоит ему ослабить бдительность хоть на мгновение, и Исак исчезнет из его рук. Это больно — понимать, что он всё ещё не верит до конца, но Исак знает, что это ненадолго. Уж он-то постарается всё исправить. — Ты лапаешь меня посреди улицы? — возмущённо спрашивает он, почувствовав, как одна рука Эвена соскальзывает вниз по пояснице и опускается прямо на задницу.
Эвен не так уж и поспешно убирает руки, вскидывает их в невинном жесте, будто сдаётся, пойманный с поличным, и Исак, не утерпев, целует его — мягко прихватывает губами его губы раз, другой, обмениваясь тёплым дыханием. Проводит пальцами вниз по шее, мимолётно лаская кожу за ухом, и целует в последний раз, совсем невинно, едва коснувшись губами губ.
— Ещё немного, — выдыхает он, прерываясь, — и мы совершенно неприлично опоздаем. И тогда твои родители решат, что я ужасно ненадёжный человек, заберут тебя домой и запрут под замок, подальше от меня, оказывающего на тебя дурное влияние. Я буду петь серенады под твоими окнами каждый вечер, меня возненавидят все твои соседи и все кошки в округе, а ты поймёшь, насколько у меня ужасный слух, и разлюбишь меня.
— Сколько драмы, — скептически отзывается Эвен. — Но в одном я согласен: слух у тебя и правда ужасный.
Исак возмущённо пихает его в плечо и смеётся, чувствуя, как последние крохи напряжения отпускают, оставляя место лишь слепой уверенности в том, что всё обязательно будет хорошо. Телефон Эвена оповещает о новом сообщении, он неуклюже вытягивает его из кармана, не желая отодвигаться, и читает сообщение от отца: их действительно уже потеряли.
На экране — семнадцать тридцать, и Исак мысленно желает себе удачи: его цель на ближайшую сотню минут — не ударить в грязь лицом на семейном ужине у родителей своего парня.