Work Text:
Сон приснился Хиромасе - до того чудной, что даже во сне он не усомнился, что спит.
Если бы он увидел, например, демона с острыми рогами и пастью, полной адского огня, или женщину с телом змеи, или оживший медный котёл, или даже летающую голову с костями и кишками вместо волос - это могло бы происходить и во сне, и наяву. Такие странные вещи Хиромаса относил к разряду обыденно странных. Не то чтобы ему каждый день попадались на улице демоны или летающие головы, но после знакомства с Сэймэем его уже нельзя было удивить подобной встречей. И уж конечно, столкнувшись с демонами, он больше не щипал себя, чтобы проверить, не во сне ли ему это привиделось.
Но сейчас его глазам предстала настолько невозможная картина, что щипать себя тоже не имело смысла. Хиромаса и так сразу понял, что это сон: иначе просто не могло быть.
А увидел он, что стоит в каком-то проходе с такими низкими покатыми сводами, что приходится вжимать голову в плечи, чтобы не задевать за них верхом шапки. Стены и своды неровные, бугристые - такие бывают в природных пещерах, которых не касалась рука каменотёса. Только вокруг не светлый крапчатый туф, а мягкие влажные складки живой плоти - розовые, красные, тёмно-багровые, пронизанные синими дорожками жил, кое-где выступающих на поверхность.
Нигде не было видно ни факелов, ни ламп, но откуда-то всё таки шёл свет, будто сами стены источали это тусклое красноватое мерцание. Под ногами хлюпала влага, и сапоги неприятно промокли.
Едва оглядевшись, Хиромаса понял, что смотреть пристально на эти стены нельзя. Стоило задержать взгляд на каком-то определённом месте, и среди бесформенных бугров и рытвин проступало такое, что волосы под шапкой вставали дыбом. Из стен лезли руки со скрюченными пальцами, длинными и разветвлёнными, словно древесные корни; или со сросшимися пальцами, стянутыми кожной перепонкой, как у лягушки; или вовсе без пальцев, с одними обрубками, из которых стекала кровь. Мягкая слизистая плёнка натягивалась, обрисовывая очертания лиц, будто прижатых к стенам с обратной стороны, рвущихся из неведомой глубины - сюда. Рты, распяленные в крике, и исковерканные ужасом черты были ещё не самым жутким: куда страшнее выглядели те, у кого был отсечён нос, или вырваны щёки, или отсутствовала нижняя челюсть, или вовсе половина черепа... А из каждого углубления свода - стоило лишь присмотреться - отчаянно моргали глаза, провожая Хиромасу немыми и полными муки взглядами.
Он бы с радостью ущипнул себя и проснулся поскорее, чтобы избавиться от пугающего видения. Но медлил, потому что здесь, в этом омерзительном сне, рядом с ним был Сэймэй, которого Хиромаса не видел - страшно подумать! - уже почти три месяца.
Даже во сне он прекрасно помнил, что наяву они с Сэймэем поссорились. Из-за такой мелочи, что и назвать стыдно. Никогда прежде Сэймэю не было дела до того, с какими женщинами Хиромаса проводит досуг. И совершенно непонятно, с чего он вдруг озаботился нравственностью друга - да так, что чуть ли не в открытую потребовал, чтобы Хиромаса прекратил посещать дом госпожи Сидзё.
"Эта женщина тебе не подходит, поищи другую," - ну да, как же! Сэймэю легко было так говорить: он-то в любой момент мог сотворить себе женщину из цветка пиона или жасмина - да хоть из капустного листа, если ему охота. А Хиромаса, между прочим, целую весну потратил, играя на флейте у ворот госпожи Сидзё, пока она не послала ему долгожданное письмо! И после этого он должен был всё бросить и пренебречь той, чьей благосклонности столь упорно добивался?
Да за такую обиду госпожа Сидзё ославила бы его на всю столицу. И уж она бы постаралась, чтобы больше ни одна достойная дама не приоткрыла сёдзи ради Хиромасы. А не у каждого, знаете ли, под боком целый сад цветочных богинь - прелестных, игривых и всегда готовых поразвлечься что с хозяином, что с залётным шмелём...
Хиромаса так и сказал Сэймэю. И потом ещё много чего сказал. А уж о том, что они сказали друг другу напоследок, не хотелось вспоминать даже во сне.
Обычно в их ссорах именно Хиромаса быстро вспыхивал и злился, а потом остывал, отходил душой от обиды и первым шёл мириться. А Сэймэй даже в пылу спора не терял головы и хорошего настроения, с одинаковой лёгкостью принимая и гнев друга, и его прощение. Но в этот раз всё пошло не так, и рассудительного Сэймэя будто подменили. Слово за слово они обменивались всё более язвительными выпадами, пока у Хиромасы не лопнуло терпение. Из усадьбы на улице Цутимикадо он вылетел, как горная ведьма из святого храма, - и в ту минуту был твёрдо уверен, что шагу не ступит за эти ворота, пока не дождётся от Сэймэя должных извинений.
Но день шёл за днём, а Сэймэй всё не подавал весточки. Одна неделя сменилась другой, затем третьей, но повозка Хиромасы ни разу не сворачивала с проспекта Судзаку на мост Итидзё-модори. За это время они с Сэймэем дважды встречались во дворце, но каждый раз только обменивались хмурыми взглядами и шли дальше по своим делам.
К середине второго месяца молчания Хиромаса уже неотступно размышлял о том, чтобы сделать наконец шаг к примирению. Тем более что причина размолвки пропала сама собой: дама Сидзё оказалась вовсе не таким уж совершенством, какой он представлял её в мечтах. Она была красива - о, да! - и обладала на диво острым умом, а также хорошим вкусом к музыке и изящным искусствам. Всё это, несомненно, говорило в её пользу. Но она также была расчётлива и жадна, без конца требовала подарков и, что хуже всего, - обходилась со своими служанками хуже, чем с животными. А Хиромасу ничто не отталкивало сильнее, чем жестокость человека, наделённого властью, по отношению к тем, кто от него зависит.
Нет, Сидзё не принадлежала к числу тех безропотных красавиц, что покорно ожидают суженого, укрывшись за ширмами и занавесками. Она больше походила на хищную птицу - прекрасную в полёте, стремительную и хваткую, никогда не выпускающую намеченную жертву. И как у любого хищника, её сердце не знало жалости - только страсть, жажду наживы и буйную радость побед. Хиромаса мог понять тех, кто восторгался её уму, честолюбию и лёгкости, с которой она бросала к своим ногам самых завидных женихов столицы. Но считал, что такими птицами лучше любоваться издалека - за пределами досягаемости клюва и когтей.
Сначала Сидзё слала ему гневные и насмешливые письма. Потом - жалобные, полные горькой обиды. Наконец в её стихах, по-прежнему безупречных по форме, зазвучали угрозы. Хиромаса оставил их без внимания. Её злословия он больше не боялся: их роман продлился достаточно долго, чтобы соблюсти приличия. Теперь Хиромасу не в чем было обвинить - ни в излишней робости, ни в чрезмерной ветрености. Напротив, на него стали поглядывать с уважением. До сих пор дама Сидзё перебирала кавалеров, как сорванные цветы, одаривая благосклонностью одних и оставляя других терзаться неутоленной страстью. Хиромаса оказался первым, кто бросил её сам, - и первым, кого она начала умолять о встрече.
Теперь, избавившись от её ласковых, но острых коготков, он мог бы пойти к Сэймэю, прихватив с собой пару кувшинов сакэ, выпить, пожаловаться ему на жизнь, выпить ещё и наконец сбросить с души бремя ненужной ссоры. Мог бы... но мешало гнетущее чувство вины. Раньше он сам обижался на Сэймэя, сам и прощал его, потому что не умел обижаться подолгу. Сейчас он сам оказался неправым - и маялся, не в силах переступить через стыд. Каждое утро обещал себе навестить Сэймэя, каждый вечер корил себя за нарушенное обещание - и в таких метаниях незаметно прошла ещё одна неделя, и ещё одна, и ещё...
Поэтому, увидев Сэймэя хотя бы во сне, Хиромаса так обрадовался, что готов был потерпеть и жутковатый вид этого местечка, и подозрительные лужи под ногами, и даже лезущие из стен хари. Ну, хари и хари. Не страшнее тех, что пугали его на дороге в подземный мир.
- Эй, - привычно окликнул он, - ты настоящий Сэймэй?
Потому что если даже наяву Сэймэй мог прислать вместо себя лягушку, дерево или листок бумаги, то во сне надлежало быть вдвойне бдительным.
- Я настоящий, - отозвался Сэймэй. И улыбнулся, и от этой улыбки у Хиромасы что-то растаяло внутри - может быть, кусочек льда, так и застывший в сердце со дня их ссоры?
Больше ни о чём не думая, он бросился к другу и обнял его за плечи. Это было слишком фамильярно, даже непристойно - такие объятия допустимы разве что между родственниками, но в эту минуту Хиромасе было наплевать на все правила хорошего тона. В конце концов, это был всего лишь сон. И сейчас никто в мире не мог запретить ему испытывать во сне глупое щенячье счастье от одной возможности видеть Сэймэя, прижимать его к себе, слушать его тихий хрипловатый смех и вдыхать аромат душистых трав от его волос - аромат, по которому Хиромаса успел смертельно соскучиться за врмя разлуки.
- Идём, - коснулся его слуха ласковый шёпот, и Хиромаса затрепетал от радости - столько долгих дней он тосковал по этим знакомым словам и по всему, что они обозначали: призыв и доверие, приглашение быть рядом, готовность делить любые опасности на двоих.
- Идём, - откликнулся он, как отвечал много, много раз. Готовый идти, куда бы Сэймэй его ни позвал: к демонам, к призракам на заброшенное кладбище, к святилищам забытых богов - к любым прекрасным и жутким чудесам, какие только есть в этом мире. Лишь бы только вместе. Вдвоём...
Сэймэй легко высвободился из его рук. Светлой тенью скользнул мимо Хиромасы в глубину странного прохода; и как всегда, капающая со стен кровь и та подозрительная слякоть под ногами не оставили ни пятнышка на снежном шёлке его каригину. "Волшебник," - с беззлобной завистью вздохнул Хиромаса, подтягивая повыше хакама, чтобы их свисающие концы не впитывали грязь с сапог. Потом рассмеялся и бросил это дело. И правда: стоило ли бояться испачкать одежду во сне?
Сэймэй обернулся на его смех, блеснул лукавой улыбкой через плечо. И пошёл вперёд, поманив Хиромасу за собой.
Они зашагали по скользкому покатому полу: Сэймэй - легко, как плывущая по воде чайка, Хиромаса - медленнее и с опаской, спотыкаясь о рытвины. Он почти сразу отстал. Опасаться не стоило: проход никуда не сворачивал, и одежда Сэймэя белела в красноватом полумраке, как сигнальный флажок - захочешь, не потеряешь. Но как только друг отдалился, Хиромасе показалось, что живые стены сужаются, грозя сомкнуться вокруг, и подкатил тошнотворный запах сырого мяса, забивая горло тошнотой.
- Сэймэй, - позвал он и сам удивился, как жалобно и потерянно звучит его голос. - Сэймэй, подожди меня. Не уходи!
Последний возглас вырвался почти со слезами. Но он был услышан: Сэймэй остановился и помахал рукой. Задыхаясь от усилий, Хиромаса наполовину добежал, наполовину добрёл до него и снова обхватил его руками, боясь выпустить. Уткнулся носом в прохладную белую ткань, и травяной аромат прогнал запахи кошмара.
- Не оставляй меня, - прошептал он в плечо Сэймэю. - Я не могу без тебя... - Он хотел добавить: "в этом ужасном месте" - но слова вдруг растерялись, перестали быть нужными. Остался только шёлк, впитавший его дыхание и слёзы, и живое тепло под этим шёлком, и где-то в глубине - тихое биение сердца, которое он готов был слушать вечно.
- Не бойся, - тихо сказал Сэймэй. - Я никуда не уйду, обещаю. Но я должен показывать тебе дорогу, иначе мы никогда не выберемся отсюда.
Хиромаса глубоко вздохнул и заставил себя выпрямиться.
- А разве это не сон?
- Не от каждого сна можно проснуться. - Тёмные глаза Сэймэя будто дымкой заволокло. - И больше не спрашивай, ладно? Я всё расскажу тебе... потом. Когда мы будем в безопасности.
- Понял, - Хиромаса подобрался и мысленно дал себе тумака. Если бы он раньше понял, что это не просто сон... а впрочем, сейчас был неподходящий момент, чтобы извиняться перед другом за неумеренное проявление чувств. Как и сказал Сэймэй, сначала нужно было выбраться отсюда. Где бы это пакостное местечко ни находилось - во сне или наяву - Хиромаса не хотел здесь задерживаться.
Они снова двинулись по проходу. Теперь Сэймэй сдерживал шаг и часто оборачивался, проверяя, не отстал ли Хиромаса. И каждый раз, ловя на себе его взгляд, Хиромаса вздрагивал от сладкого и щекочущего тепла в груди - столько искренней заботы было в этом взгляде.
Он почти забыл о странных руках и лицах, лезущих из-за стен, - теперь он смотрел только на Сэймэя, следил за каждым его движением, любуясь то его стройной фигурой в незапятнанно-белом ореоле одежд, то лицом вполоборота. Да будь вокруг хоть девятый ад Дзигоку - он прошёл бы его насквозь, ни разу не отведя взгляда от Сэймэя, оградившись его красотой от любых ужасов. От этой мысли Хиромаса улыбнулся, чувствуя прилив сил, и зашагал бодрее.
Пол прохода начал понижаться- теперь они шли под уклон, и с каждым шагом становилось всё труднее удерживать равновесие на скользкой и покатой опоре. Один раз Хиромаса чуть не упал, но Сэймэй вовремя подставил ему руку и помог удержаться. Опираясь друг на друга, они медленно и осторожно спустились до того места, где пол снова выравнивался. Прошли под странной аркой, увешанной красной бахромой, подозрительно напоминающей то ли птичьи потроха, то ли содранную человеческую кожу - Хиромаса счёл за лучшее не вглядываться.
За аркой была темнота. Пропал даже тот красноватый свет, что сопровождал их по пути сюда. Хиромаса поспешно вытянул руку вперёд, схватил Сэймэя за рукав и облегчённо выдохнул: рядом с другом было не так жутко, даже в полном мраке.
- Сейчас я зажгу свет, - раздался негромкий голос Сэймэя. - Но то, что ты увидишь, испугает тебя. Крепись, Хиромаса. Ты должен выдержать, иначе мы оба погибнем.
- Я выдержу, - сказал Хиромаса, пытаясь успокоить сбитое дыхание.
- Ты обещаешь не кричать? Не бежать, как бы ни было страшно?
- Обещаю.
- И слушаться меня во всём? Даже если тебе покажется, что я требую невозможного? Немыслимого? - Тёплые ладони легли ему на плечи и мягко увлекли вперёд, в объятия, обещающие защиту от всего плохого - и больше, много больше, чем Хиромаса мог представить в самых безумных мечтах. Что-то легко коснулось щеки - прядь волос или просто колебание воздуха - и тихий шёпот обжёг слух, как шорох выходящего из ножен лезвия: - Ты веришь мне, Хиромаса? Веришь, как самому себе?
- Больше. - Слово оцарапало пересохшее горло. Хиромаса отчаянно стиснул в ответ плечи Сэймэя, впился пальцами в скользкий шёлк. - Я верю тебе больше, чем себе.
- Хорошо, - прошелестело у плеча, и руки Хиромасы вдруг сомкнулись на пустоте. - Смотри же.
И вспыхнул свет - алый, как отблеск адского огня. Как лепестки кладбищенской лилии, расцветающей на праздник поминовения.
Они стояли в пещере... нет, скорее это напоминало пасть какого-нибудь чудовища. Округлый купол наползал на стены красными складками и наростами, рыхлый пол под ногами явственно шевелился, а кривые колонны из желтоватого камня по краям подозрительно походили на исполинские зубы. Но на этом сходство заканчивалось, потому что стены пещеры состояли не только из бесформенной плоти.
Наполовину вросшие в красное месиво, на Хиромасу смотрели люди.
От них немного осталось - плоть пещеры почти полностью обволокла их, опутала мышечными тяжами, будто растворяя в себе. На поверхности стен выступали только лица, застывшие в немой муке, да изредка части туловища. Плечи, отчаянно выгнутые в тщетном усилии отделиться от пожирающей их опоры. Вскинутые руки, торчащие наружу, словно корни поваленных бурей деревьев. Волосы, подобные клочьям чёрной паутины, и нагие груди женщин, уже прорастающие прожилками цвета сырого мяса.
На миг Хиромасе показалось, что он узнаёт некоторых из них - тех, что тянули к нему руки сквозь стены прохода. А потом он забыл обо всём, потому что на стене напротив...
Нет.
Этого не могло быть, потому что... Просто не могло быть, и всё!
Но глаза видели, и сердце обмирало, не слыша отчаянных воплей рассудка.
Невозможно. Немыслимо.
Из стены на него смотрел Сэймэй.
Его лицо белело в кровавой оправе, как отражение луны в реке, полной алых осенних листьев. Из приоткрытых серых губ на подбородок сочилась вязкая тёмно-багровая струйка. Чудовищная стена полностью поглотила его руки и ноги, обтянула бёдра и низ живота мерзкой слизистой плёнкой, оставив на свободе только лицо и торс. Но в груди у него зияла огромная рана - вскрытые рёбра торчали из её вывороченных краёв, как сломанные ветки. А под ними трепетало, мерно сокращаясь, нечто скользкое, сизо-красное, отвратительное на вид и вместе с тем беззащитное, как моллюск без раковины...
Хиромаса замотал головой, отказываясь верить и понимать.
Тот, в стене, - было страшно даже в мыслях называть его по имени - не мог быть настоящим. Человеку нельзя дышать с такой раной, нельзя оставаться в живых. Но он всё-таки дышал - обломки рёбер вздрагивали в ране, и кровь сочилась медленными извивами по бледной коже, и пристально следили за Хиромасой невыносимо знакомые тёмные глаза. Как будто лишь этот взгляд и удерживал его в живых - наперекор возможному.
- Убей его.
Хиромаса не посмел обернуться на голос, хоть на миг отвести взгляд от того. И чуть не упал от нахлынувшего облегчения, когда Сэймэй - настоящий и невредимый, в безупречно чистом каригину - оказался прямо перед ним.
- Убей, - спокойно повторил он, протягивая Хиромасе короткий меч в светлых ножнах. Хогэцу, его верное оружие против демонов и других порождений мрака.
Хиромаса послушно протянул руку, сжал рукоять и вытянул клинок из ножен. Но пальцы были как чужие - он не чувствовал веса оружия.
Сэймэй в белых одеждах ободряюще улыбнулся и отступил в сторону. А тот, безмолвно истекающий кровью, молча проводил взглядом обнажённое лезвие - и, кажется, под тяжестью этого взгляда рука Хиромасы опустилась.
- Нет, - шепнул он. Рукоять скользила в мгновенно вспотевшей ладони.
- Ты обещал, - напомнил Сэймэй. Он обошёл Хиромасу вокруг и теперь стоял за спиной - но так близко, что можно было ощутить тепло его тела. - Верь мне, Хиромаса. Если ты не сделаешь этого, мы оба погибнем.
- Не могу, - простонал Хиромаса. Он помнил, что обещал, пытался держаться за своё слово, но все усилия были тщетны под этим немым взглядом. - Лучше ты. Пожалуйста, Сэймэй, я не могу... сделай это сам...
- Хиромаса, - ласковый голос звучал как музыка. - Неужели ты думаешь, что я заставил бы тебя пережить это, если бы был другой выход? Это наше единственное спасение.
- Почему... - Слова не шли с пересохших губ. Хиромаса яростно прикусил язык, и рот наполнился слюной с привкусом железа. - Почему он выглядит... как ты?
- Козни демонов. - Спокойный и уверенный голос друга, как всегда, наполнял его решимостью, придавая сил. - Не дай им запутать тебя, Хиромаса. Они показывают тебе то, что лишит тебя мужества. Не верь этим иллюзиям, просто бей. Можешь закрыть глаза, если тебе так будет легче.
Человек в стене шевельнул губами, будто пытаясь что-то сказать, но изо рта выплеснулась только кровь, рисуя новые узоры на обнажённой коже. Ни звука не сорвалось с безжизненно разомкнутых губ, только взгляд упорных тёмных глаз по-прежнему впивался в глаза Хиромасе, разрывая душу на клочки.
То непонятное, сизо-красное, что шевелилось в открытой ране, продолжало двигаться, сжимаясь и вспучиваясь, и Хиромаса вдруг понял: это же сердце. Открытое сердце, будто нарочно подставленное под занесённый клинок.
- Давай же, - шепнул Сэймэй, прижимаясь к нему всем телом. Жар его дыхания на коже обжигал, как язычки пламени, и дразнил, как призрак будущего поцелуя. - Не думай ни о чём. Не смотри на него. Просто ударь.
Хиромаса ощутил, как губы Сэймэя скользят по его щеке - уже совершенно точно губы, ни с чем нельзя было перепутать это сладкое и жалящее прикосновение, полное обещания и соблазна. Словно тысячи искр одновременно пробежали по телу, от шеи до паха, и в глазах потемнело от нестерпимого желания.
- Ударь, - воркующий грудной голос проникал в сердце - мольба и приказ одновременно. - Всего один удар, и я буду спасён. Я буду твоим...
Едва удерживая оружие в трясущейся руке, Хиромаса снова заставил себя выпрямиться.
Взглянул в обескровленное лицо напротив. В упрямые чёрные глаза - зовущие, но не умоляющие.
И сделал то, что от него требовали.
Перевернул меч в обратный хват, крепко сжал рукоять двумя руками и резко, до упора, всадил клинок в собственный живот, пронзая себя - и того, кто прижимался к его спине, нашёптывая искусительные речи.
Он услышал сдавленный крик, но не понял, кто это кричит, - он сам, корчась от боли, как червяк на рыболовном крючке? Или тот, позади, в которого он целил? Или полуживой обрубок, что сейчас тянется из стены навстречу ему, оставляя клочья кожи на липкой красной поверхности, разрывая сросшиеся волокна мышц, с неизреченной мукой в глазах, с обнажённым трепещущим сердцем?
Свет в пещере померк. Огромным усилием Хиромаса выдернул меч и упал на колени, чувствуя, как горячая кровь льётся из раны, пропитывая хакама. Неудержимо заваливаясь набок, он ударил ещё раз - низко над полом, по ногам, но лезвие прошло сквозь пустоту. Потом ослабевшие руки опустились сами, и рукоять выскользнула из пальцев; Хиромаса уткнулся лицом в холодный, мягкий, воняющий мертвечиной пол, и это было последнее, что он ощутил.
***
Просыпаться было тяжело, как с похмелья. Он очень хотел вырваться из липкого плена пропотевших тряпок, но в голове стоял туман, а веки отказывались разлепляться. Когда же удавалось их приподнять, свет ужасно резал глаза, и после каждой попытки открыть их Хиромаса снова проваливался в обволакивающую вязкую темноту.
Он потерял счёт этим ныркам в беспамятство и обратно, когда что-то мокрое и божественно холодное притронулось к его лицу, осторожно стирая едкий пот. Застонав от удовольствия, Хиромаса потянулся за этим живительным холодом, быстро прогоняющим сонную одурь. Должно быть, его движение не осталось незамеченным, потому что влажная тряпка ещё усерднее принялась обтирать ему лоб и щёки, потом нежными прикосновениями смыла запёкшуюся корку с ресниц и уголков глаз. Клочок мокрой ваты смочил пересохшие губы, и несколько капель воды скатились на язык. Хиромаса счастливо вздохнул и наконец-то смог открыть глаза.
- Ярко... - тут же вырвалось у него. Звук собственного голоса ошеломил его: такой слабый жалобный хрип мог бы принадлежать столетнему старику на смертном одре.
- Сейчас, - отозвался другой голос, такой щемяще-знакомый, что Хиромаса безотчётно обернулся к нему прежде, чем в затуманенной голове всплыло имя.
Против невыносимо слепящего потока света склонившийся над постелью человек казался плоской чёрной тенью. Глаза немедленно заслезились, и Хиромаса заморгал, но упрямо продолжал смотреть на расплывающийся по краям, тонущий в радужном тумане силуэт: как он выпрямляется и отодвигает ведёрко, как встаёт и ходит в косых лучах вечернего солнца - легко, будто не касаясь пола босыми ногами. Негромко щёлкнули, смыкаясь, деревянные рамы сёдзи, трескучим шорохом откликнулись опущенные бамбуковые занавески. Свет раздробился и сделался мягким, белёсым, как сладкое сакэ; Хиромаса утёр навернувшиеся слёзы и наконец-то смог смотреть вокруг, не щурясь.
Сэймэй вернулся к постели и сел рядом. Взял Хиромасу за руку, положил прохладные пальцы на запястье, считая пульс. Недовольно сдвинул ровные, точно беличьей кистью выписанные брови - похоже, ему не понравилось то, что он обнаружил. И неудивительно: от волнения сердце Хиромасы трепыхалось в груди, как зажатая в кулаке стрекоза.
- Так не пойдёт, - Сэймэй нахмурился ещё сильнее, взял со столика у постели небольшую чашку, костяной ложкой зачерпнул тёмный настой. Хиромаса послушно открыл рот, не дожидаясь приказа. Лекарство оказалось горьким и мерзким, но он готов был выхлебать хоть целый котёл, лишь бы и дальше смотреть на Сэймэя. Лишь бы видеть его безупречно чистое лицо и гладкую, без единой царапинки, кожу, длинные белые пальцы, сжимающие черенок ложки, крепкие колени под лёгким шёлком домашних хакама - всё, что затмевало в памяти видение искалеченного, растерзанного тела, наполовину пожранного живой хищной плотью.
Сэймэй отставил лекарство и дал Хиромасе напиться воды - после горечи снадобья эта вода показалась ему вкуснее любого вина. Утоляя жажду, он поглядывал по сторонам, узнавая обстановку. Это был дом Сэймэя, но Хиромаса напрочь не помнил, как он сюда попал и зачем.
- Гадаешь, как очутился у меня в гостях? - Сэймэй, как всегда, наблюдательный, проследил за направлением его взгляда. - Меня призвали во дворец, когда тебе стало плохо на ночном дежурстве. Дворцовый лекарь не смог распознать болезнь, и генерал Укон недолго думая отправил ко мне гонца. Не забудь поблагодарить его, когда поправишься: его быстрое решение, возможно, спасло тебе жизнь.
- А что со мной было? - Хиромаса вытянул руку вверх и с удивлением оглядел свои пальцы, мелко подрагивающие на весу. - Это не заразно? Кто-нибудь ещё заболел?
- Нет, больше никто не пострадал. И это не болезнь - тебя отравили.
- Отравили? - переспросил Хиромаса, надеясь, что ослышался. - Кто? Зачем?
- Я надеялся, что ты мне скажешь. - Больше Сэймэй ничего не добавил, даже не взглядом не выказал осуждения, но в молчании, повисшем после его слов, чудился безмолвный упрёк: "Ты три месяца не показывался ко мне на глаза, не прислал ни одного письма - так откуда мне знать, что с тобой происходило в это время?"...
- Прости, - пробормотал Хиромаса. - Мне очень жаль, но я понятия не имею, кто это мог сделать. За последние несколько дней я ни у кого не был в гостях. А на службе мои помощники едят то же, что и я; если бы в еду с дворцовой кухни что-то подмешали, мы отравились бы одновременно.
- Это был не простой яд, - Сэймэй подобрал тряпку и начал медленно, будто растягивая время, полоскать её в ведёрке с водой. - Это было приворотное зелье.
- Что? - Хиромаса недоверчиво уставился на него. - Какое ещё зелье?
- Приворотное, - отчётливо повторил Сэймэй. - Знаешь, такое зелье, которое заставляет одного человека безумно влюбиться в другого. Это не наводит тебя на какие-нибудь подозрения?
- Я не... - Смутившись, Хиромаса по привычке вскинул руку - но узким рукавом нательного дзюбана не заслонить краснеющего лица. - Я уже давно не был у дамы Сидзё. Мы расстались... в прошлом месяце.
Сэймэй только бровь изогнул, но Хиромасу опять бросило в жар. "Ты уже месяц как бросил женщину, из-за которой мы поссорились, но до сих пор не удосужился сообщить мне об этом?" - отчётливо услышал он, хотя Сэймэй не произнёс ни звука.
- Она... была очень недовольна, - через силу выдавил Хиромаса. - Писала, что я ещё пожалею об этом... но я не жалею. Это было самое умное, что я сделал за последнее время.
Он с трудом перевёл дыхание. Ужасно не хватало рукава - широкого рукава сокутая из плотного чёрного шёлка, в который можно хоть голову целиком засунуть, чтобы укрыться от стыда. Но сокутая не было, и пришлось просто прикрыть лицо сгибом локтя, притворяясь, что свет всё ещё режет глаза.
- Ты был прав, Сэймэй. Я и Сидзё - мы совершенно не подходим друг другу. Ты был прав, а я тебя не послушал, и... прости меня, пожалуйста.
Он замер, ожидая ответа и страшась его заранее. И ответ пришёл - прикосновением руки, погладившей его по плечу, лёгким пожатием сквозь рукав, сказавшим всё - ещё до того, как прозвучали слова.
- Я тоже должен попросить прощения, - Хиромаса вздрогнул, услышав непривычную хрипотцу в голосе друга: прежде ему не доводилось слышать, как Сэймэй смущается. - Я отстранился и оставил тебя в опасности, недооценив эту женщину. Не думал, что она готова зайти так далеко, чтобы поддержать свою славу покорительницы сердец, не знающей поражений.
- Думаешь, это всё-таки она? - подхватил Хиромаса, радуясь возможности переменить тему. - Говорю же, я не навещал её много дней...
- Может быть, она присылала тебе подарки? Угощения?
- Нет, только письма... - Хиромаса задумался, напрягая память. И вдруг охнул и так резко сел на постели, что только звериное проворство Сэймэя спасло их от прискорбного столкновения лбами.
- Я вспомнил!.. ой, прости!
Сэймэй, отпрянвуший от постели быстрее молнии, смотрел на него с весёлым изумлением.
- Два дня назад она прислала мне письмо и подарок...
- Четыре дня назад, - поправил его Сэймэй. - Ты двое суток не приходил в сознание.
- Правда? - огорчился Хиромаса. - И ты всё это время со мной возился?
- Не думай об этом, - отмахнулся Сэймэй. - Так что за подарок ты получил от дамы Сидзё?
- Понятия не имею. Я отослал его обратно вместе с письмом, даже разворачивать не стал.
- Так как же она сумела тебя отравить?
- Её паж ожидал меня в саду, - пояснил Хиромаса. - В прошлый раз он всё-таки упросил моего домоправителя передать мне письмо, так что на этот раз я сам вышел к нему. Сказал ему, чтобы он не ждал ответа и нёс всё обратно. Он откланялся и пошёл назад, а я по галерее вернулся в дом. Уж не помню, зачем я обернулся, когда уходил, - только мне показалось, что из ворот выходили два пажа, а не один. Я тогда не придал этому значения - мало ли куда второй мог отлучиться, может, ему на задний двор понадобилось сбегать. А теперь думаю, что пока я с одним слугой разговор вёл, второй мог заглянуть на другую сторону дома. Из-за жары сёдзи у меня круглый день нараспашку, а в наружных покоях на столике была нарезанная дыня.
- Тогда всё сходится, - Сэймэй удовлетворённо кивнул. - Я распознал это снадобье - оно очень сильное, человеку достаточно одной капли. Но оно кислое на вкус, а за сладостью дыни кислинку легче всего спрятать. Думаю, она не раз прибегала к этому средству, потому и действовала так уверенно.
- Она?
- Ты ведь не смотрел в лицо второму пажу? Эти мальчишки с напудренными лицами и выбритыми бровями так похожи на юных девиц, верно? - Сэймэй улыбнулся, когда Хиромаса снова залился краской. - Приворот действует в отношении того, из чьих рук ты его получил. Едва ли дама Сидзё мечтала, чтобы ты воспылал неодолимой страстью к мальчику на побегушках. Хотя, если подумать, это тоже была бы недурная месть с её стороны.
Хиромаса сглотнул. Кажется, выпитой воды не хватило, чтобы утолить жажду, - в горле снова скопился сухой комок.
- Сэймэй, а я... то есть, ты... ты ведь меня вылечил?
Заклинатель посмотрел на него так странно, что у Хиромасы закололо под ложечкой.
- Не получилось? - ужаснулся он. - Я теперь влюблюсь в неё без памяти? Но я не хочу в неё влюбляться, Сэймэй!
- Не бойся, - Сэймэй успокаивающе провёл ладонью по его рукаву. - Ты не влюбишься. Правда, это не моя заслуга, но в любом случае чары дамы Сидзё над тобой не властны.
- Тогда кто меня спас? - не понял Хиромаса. - Я думал, ты...
- Я всего лишь не дал тебе умереть. - Сэймэй на миг сжал губы, между бровями тенью обозначилась тяжёлая складка - и исчезла. - Я же говорил, это очень опасное зелье.
- Она ошиблась с количеством? - мрачно спросил Хиромаса. - Поэтому и не подействовало?
- О нет, здесь она проделала всё безупречно, хотя и сильно рисковала. Опасность была в другом. Если сердце того, кого пытаются приворожить, свободно, то зелье действует быстро и безотказно. Но если он уже влюблён в кого-то, кроме особы, совершающей приворот, тогда опасность возрастает неизмеримо.
- Что ты имеешь в виду? - Хиромасу слегка замутило. Он очень старался не возвращаться мыслями к увиденному во сне, но перед глазами, как живые, стояли двое - улыбающийся, шепчущий обольстительные речи Сэймэй и его точное подобие в виде кровавого обрубка с распоротой грудью.
- Чтобы приворот подействовал, прежняя любовь должна умереть. Влюблённый, которого опоили этим снадобьем, впадает в тяжёлое беспамятство. Во сне ему являются двое людей: тот, кому он больше всего доверяет, и тот, кого он любит. Тот, кому он доверяет, принуждает спящего уничтожить свою любовь - убить во сне того, кого он любит. Если это будет сделано, спящий проснётся через несколько часов, но навсегда забудет прежнее чувство и всей душой полюбит того, кто навёл приворот. Если же он откажется, тогда...
- Что? - беззвучно спросил Хиромаса. Голос куда-то исчез, но Сэймэй всё равно понял.
- Проснётся безумцем, не помнящим даже собственное имя. Или не проснётся никогда. - Сэймэй помолчал, комкая в пальцах забытую тряпку. - Я не знаю, что спасло тебя, Хиромаса, но это был не я. Я мог только надеяться, что ты проснёшься быстро - пусть влюблённым в жестокую обманщицу, но хотя бы живым и в здравом уме. Но когда пришло утро, а ты не очнулся... и прошёл целый день, и потом другой день... Мне ничего не оставалось, кроме как поддерживать жизнь в твоём теле и молиться богам, чтобы они совершили чудо.
Хиромаса смотрел на него, не отрываясь. Теперь он примечал следы бессонницы на поблекшем от усталости лице, сизые тени на веках, мелко дрожащую жилку над левой скулой. Сцепленные пальцы Сэймэя терзали ни в чём не повинную тряпку, взгляд убегал вдаль, не касаясь Хиромасы.
Сэймэй ничего не спросил - но Хиромаса слышал в его молчании страх, который был откровеннее любого ответа. И что-то задрожало у него внутри, сдавливая дыхание, - что-то огромное, солнечно-жгучее и неудержимо рвущееся наружу, как птенец из скорлупы.
- Это был ты. - Ему хотелось плакать и смеяться одновременно, но больше всего - прикоснуться к Сэймэю и убедиться, что все сны прошли и осталось только подлинное, настоящее счастье. - Ты всё-таки спас меня. Не боги, а ты совершил чудо.
Он приподнялся с постели, запутался в покрывале и чуть не упал, но Сэймэй, конечно, не позволил ему растянуться на полу. Мгновенно оказался рядом, обхватил его за плечи - и застыл, когда Хиромаса обнял его в ответ, искупая недостаток сил усердием.
- Это был ты, - повторил Хиромаса, глядя в изумлённые, неверящие глаза. - Мне снился ты, Сэймэй.