Work Text:
Оно пахнет.
Это почувствовалось сразу же, как только Дайнслейф увидел его. Даже издалека, через полутьму тумана сопровождающей его дикой охоты, он чувствовал сладковато-гнилой запах. С каждым дуновением ветра вонь распространялась все дальше, буквально сжигая легкие — и в горле першило от невозможности дышать.
Когда он еще был жив, Рери пах… Вполне как обычный человек. Возможно, с легким ароматом каких-то духов, но ничего особенного — просто ничем. Сейчас же…
Это походило на то, будто бы труп размок в воде, после чего его вытащили на берег, где под солнечным светом и теплом тело начало гнить. Чтобы скрыть запах его облили литром ванильных масел, что не помогло, а только усугубило ситуацию, из-за чего кислый запах гниения стал слегка сладковатым.
Когда они встретились в следующий раз, Дайнслейф понял, что оно не только пахнет — оно и выглядит ужасно.
Когда он еще был жив, волосы у Рери были мягкие. Немного вьющиеся кудри, легко сбивающиеся в колтуны, и он небрежно расчесывал их, из-за чего прическа всегда казалось немного небрежной. То, что Дайн видел сейчас ни капли не напоминало их прошлое — даже не касаясь, он мог сказать, что эти волосы будут жесткие и скользкие от скопившейся на них грязи. И больше походить на сожжённое мертвое нечто.
Когда он еще был жив, его кожа была бледной — но сейчас похожа на утопленника. Желто-зеленые трупные пятна и запавшие внутрь глаза, неравномерный цвет лица и нарывы по всему телу — и это только то, что Дайнслейф смог разглядеть в полутьме.
Когда он еще был жив, у него были голубые глаза — возможно, самые красивые из тех, что Дайн видел за свою жизнь. Не то чтобы он запоминал каждого, кого встречал на своем пути — но определенно запомнил те. Хотя бы потому, что синеву тех глаз он мог бы сравнить с подземными водами Фонтейна- или с темнотой неба под властью Селестии. Непроглядная ночь, которая обязательно закончится и разольется рассветом, но, перед тем как розовое марево окрасит небеса, оно лишь немного отступит со своей темнотой.
Их взгляды пересеклись — в глазах Рери сиял только зов дикой охоты. Тот же маджентовый, слишком яркий, ядовитый цвет. Они буквально горели — светились.
Когда он еще был жив, он часто прятал лицо за челкой, будто бы стараясь спрятать свои грехи от всего мира — и даже сейчас, его лицо было скрыто за черными бинтами.
Он был похож на то, что Дайн помнил о прошлом, но лишь похож — и изменения явно были не только внешние. Вместо желания обнять старого друга в голове сиреной орал только инстинкт самосохранения, диктующий лишь одно действие: «бежать».
Желательно так быстро, как только Дайнслейф может — желательное, с острова, материка или планеты в целом. Как жаль, что его желания разобьются о нелепый купол фальшивого неба.
Вопреки всем умным мыслям в своей голове, Дайн только протягивает руку, в глубине души надеясь, что ее примут, где-то еще дальше ожидая вспышку боли от резкого удара. Рери на нее же даже не обращает внимания.
— Ты…
У него голос хриплый и совсем не похож на то, что было раньше — будто бы его горло сдавили, и теперь грешник может только с болью и кашлем издавать вымученные скребущиеся звуки.
— Я.
Дайн не уверен, что он хочет — не уверен и зачем пришел. Путешественник был против — все вокруг были против. Даже сам Дайн понимал, что затея глупая.
Не могут пара слов вернуть все так, как было раньше — Дайн не уверен, что пара слов могут изменить вообще хоть что-то. Поэтому он молчит.
Рери тоже молчит, напряженный и пугливый — Дайн чувствует, что он напуган. Он слишком хорошо узнает эти выпрямленные плечи и нахмуренный взгляд.
— Я не враг. Я не буду нападать.
Это так глупо звучит — и Дайн просто надеется, что ему поверят. Хотя бы сейчас, только в одно лишь обещание и ничего более. Он никого не спасет, вряд ли, он ничем не поможет.
— Зачем ты пришел?
Тысяча слов роется в голове, пытаясь сформироваться в хотя бы одно слово, раз уж два слишком тяжело. Зачем он пришел.
Потому что они давно знакомы? Были ли они друзьями хоть когда-то или чувства Дайна никогда не стоили ничего, были ли они хотя бы просто больше, чем два человека, оказавшихся в одной яме — и понесшие наказание за свои грехи. Как вообще Дайн смеет сравнивать свои мучения с его, когда в его голове нет голоса, взывающего к ярости, затмевающие остатки личности. Может ли Дайн говорить о том, что Рери заслужил этот грех. Может ли Дайн сказать, что гниющие остатки конечностей скоро разорвутся, и Дикая охота съест остатки трупа и его сердце. Может ли Дайн сказать, что представлял их встречу тысячу, если не больше, раз. И каждый раз приходил к одному.
Как же хочется обнять — как же хочется задушить собственными руками.
Дайнслейф не может даже плакать, если бы мог, то точно упал бы на колени, обнимая чужие ноги и содрагаясь в истерике, но он стоит и смотрит — и молчит.
Что он может сказать человеку, потерявшему все по чужой прихоти?
— Не знаю.
Два глупых слова, и Рери отмахивается от него вновь.
— Уходи.
Будь Дайнслейф на месте самого Рери, он бы поступил точно также — прогнал.
— Не хочу.
Смысла оставаться нет никакого, и шаг назад сделать нельзя. Если Рери уйдет — Дайн просто пойдет за ним, пусть и не знает зачем.
Даже если все вокруг наполняет густой запах смерти, Дайн все равно не умрет — только если Дикая охота не растерзает его на части. Разорвет, врезаясь своими когтями в его тонкую кожу, и будет тянуть, пока мясо расходится, а кровь льется на землю. Языки пламени слижут все, оставляя черный уголь по своим следам. Может, тогда только Дайнслейф сможет умереть.
Рери его не тронет — почему-то он уверен в этом. Даже слепая ярость в его глазах не выглядела как угроза, скорее манила подобраться поближе.
Может, он просто так заманивает жертву — и этот дурманящий запах даже не отталкивает, только наоборот, помогает отследить потенциальную угрозу. Они почти играют в кошки-мышки, только скорее напоминают двух раненных гиен, каждая из которых ждет, пока собрат сдохнет, чтобы доесть его внутренности.
Рери усмехается.
— Не знаешь зачем пришел, но и проваливать не собираешься.
— Я-, — Дайн мнется и мысли все еще отказываются собраться в кучу, — я должен был много сказать тебе, пока ты был жив.
«Много» подходящее слово. Слова не изменили бы ничего — и Толиндис все еще была бы мертва. Но, может, тогда Рери бы знал, что он не один.
Что хотя бы один человек в этом мире может протянуть ему руку помощи — это не изменило бы ничего. Рери бы отвернул ее.
Отвергает сейчас.
— Я должен был помочь.
— Себе помоги.
Дайнслейф не может помочь никому — ни себе, ни другим и Рери последний человек в списке тех, кого он может спасти. И даже облегчить страдания хоть на секунду не в его силах.
Он не отвечает, снова молчит, понурив голову вниз. Диалог шел в тупик, а в горле сжималось неприятное чувство сожаления.
— Прости. За все — и сейчас, и раньше.
Извинение выходит скомканным и Дайн, наверное, уже бредит, если ему кажется, что в розовом мареве чужих глаз мелькает понимание. Будто бы Рери все это время смотрел не на него, а куда-то сквозь, и тут — внезапно увидел.
В извинениях не было смысла, все крутилось вокруг лишь одного факта — ничего не изменить. Случилось то, что случилось, и следовало бы забыть и об этой встрече тоже.
— Не могу. И не хочу.
Дайн даже не слушает — разворачивается, теряясь где-то в тумане. Рери и сам скоро сбежит — он слышит вой Дикой охоты неподалеку.
Если Дайн здесь жертва, то только что отравил своего охотника ядом. Когда он распространится по телу, после чего его парализует, можно будет подобраться ближе снова — чтобы доесть падаль. А после интоксикация проникнет и в собственный мозг, заставляя обездвижено упасть рядом.