Work Text:
Сэм выходит из душа, промакивая волосы полотенцем.
На телефоне нет пропущенных, а значит, Дин вернется, как и обещал, и нужно успеть до его прихода.
Этот ритуал Сэм теперь повторяет каждый вечер, даже если отрубается от усталости. А когда сил не хватает даже на то, чтобы держать веки открытыми, он выполняет его с закрытыми глазами, по памяти.
Сэм проводит само(сэмо)диагностику.
Заново знакомится со своим телом, проверяя, все ли в порядке, не нужна ли где мелкая починка или серьезный ремонт. Совершает базовый уход: убрать загрязнения, проверить обшивку, подстричь отросшие ногти, подровнять волосы. Как Дин делает для своей Детки. Но ведь по сути, человеческое тело – такой же инструмент, как и машина. Оно доставляет тебя до нужной точки, будь то новый город со взбесившейся нечистью, или Конец света. И за телом также нужен уход, иначе далеко ты не уедешь. Своевременно реагируй на лампочку на приборной доске, доливай топливо, укрывай от осадков или яркого солнца, чини детали… высыпайся.
Это тело столько всего выдержало, так долго служило (и не только ему) верой и правдой, что просто нечестно теперь не уделить ему хоть толику внимания.
И да, Сэм отдает себе отчет, что разделяет себя-душу и себя-тело. Но это только первый шаг. Дальше он надеется взять все под контроль, стать наконец единым целым. Целым, как никогда до этого.
Иногда Сэму кажется, что он настолько огромный, что если не видит своих ног, укрытых одеялом, то не может понять, где заканчиваются пальцы. А иногда различает мельчайшую связку мышц и мускулов, отвечающих за движение кисти, когда пишет от руки или нажимает на спусковой крючок.
Когда он сражается, все тело движется так слаженно и цельно. Он ощущает в себе силу. Не ту, неправильную, чужую, что давал ему демон, а настоящую, поднимающуюся изнутри. Которая наращивается тренировками, усилием, волей. Еще тридцать подтягиваний, сорок отжиманий, пятьдесят ударов по мешку с песком, еще пятьдесят, через не хочу, но все же могу – и это тело становится выносливее, разворот плеч ширится, а руки наливаются мощью.
Он медленно подходит к зеркалу. Оно напольное, широкое и почти во весь его рост. Не так часто в их временном пристанище есть зеркала, но на этот раз они шикуют.
Портье предложил поднять категорию всего за 20 баксов и, сально подмигнув, сказал, что готов помочь сдвинуть кровати. И Сэм неожиданно для себя согласился. Не на сдвигание кроватей, конечно, а на улучшенный номер.
Дин закатил глаза и буркнул что-то про Саманту-девчонку, но вытащил кошелек без возражений.
Лоб тянет от подсыхающих капель воды. Сэм рукой зачесывает волосы назад, осматривая линию роста волос – чего-чего, а облысение ему не грозит. Кожа чистая, нет следов грязи или крови.
Он морщится, вспоминая, как часто приходится вычесывать всякую требуху из волос. Не зря наверное Дин дразнит его девчонкой, с их образом жизни носить такую длину – просто блажь. Но Сэм не мог отказаться от волос, той небольшой и, может, единственной преграды между собой и миром. Опустить голову вниз, так чтобы на глаза падала челка, и из укрытия наблюдать за тем, кто и так не прячется. В такие моменты его разрывало от смеси адреналина и какого-то гадливого чувства омерзения, но отказаться от этого было выше его сил.
Лев влюбился в овечку.
Овечку, которая может проломить череп одним ударом.
Овечка ничего не замечала, беззаботно насвистывала, полируя свое драгоценное оружие и расстилая кровать, чесала яйца сквозь джинсы, откашливалась и наконец успокоившись, засыпала. Даже не подозревая, что за ней следят, ее поедают глазами, выбирая местечко повкуснее, с которого начать пир: загорелая шея, крепкие руки, круглая задница, или, может быть, плечи, лицо… щеточка золотистых ресниц, заляпанные веснушками такие нежные скулы… этот невозможный рот. Тело Дина он знал лучше своего. Знал наизусть, хотя так мало видел. И каждое появление без джинсов, каждый сантиметр голой кожи под задранной футболкой, все, что открывало новые данные, шло в общий зачет. Территория “Дин Винчестер”, карта младшего брата, издание в единственном экземпляре, автор и составитель: Сэм гребаный извращенец Винчестер.
В висках всё ещё шумит от этой фантазии, как от неразбавленного виски. Но в зеркале перед ним — только он сам, полуголый и задыхающийся.
Его окидывает светом фар проезжающей машины. Нужно ускоряться.
Раньше в детстве, после каждой вылазки на природу Дин принудительно осматривал его – на предмет царапин и ранок, принесенных в кармане веток, словно щенка после прогулки. Это началось после того, как отец заметил, что Сэм притащил на себе лесной подарочек.
Утро в тот день только начинало разгораться, солнечные лучи знай себе светили сквозь редкие жалюзи, заставляя жмуриться. Сэм и жмурился. Жевал свои сухие хлопья, заспанный и лохматый. Он всегда ел кукурузные хлопья сухими, запивая их молоком из стакана. Дин крутил пальцем у виска и называл его чокнутым, – ты чокнутый капитан Кррранч, Сэмми, кто же так их ест кррр кррранч краанч, – хрустел Дин на каждое его пережевывание. Он дурачился и пытался подкинуть ему в молоко крошки со стола, – размочи крррэкер, Сэмми, надо размочить кррээкер. Сэм закрывал стакан рукой и лопался от смеха.
На кухню вошел отец. Сначала он улыбался, глядя на них, но, походя взъерошив Сэму волосы, нахмурился.
– Дин – только и сказал он, и это начисто смыло улыбку брата. Больше отцу ничего и не надо было делать, и так было ясно: Дин не справился. Он тотчас же подскочил и отвел волосы брата в сторону.
Сэм провел рукой за правым ухом, нащупав уплотнение.
– Аккуратно, Сэмми!
Сэм недовольно вывернулся из хватки брата и пробурчал:
– Ну и что? Это же просто клещ.
– Они могут быть опасны, его надо вытащить и обработать укус.
Дин вернулся с антисептиком и мотком самой тонкой нити, что смог найти.
– Сиди смирно, мелочь.
Отец руководил, а Дин делал – сведя узелок у самой кожи, аккуратно раскачивая насекомое из стороны в сторону, он наконец вытянул клеща наружу.
– Вот и все.
Дин капнул на ранку спиртом и, пока отец не видит, аккуратно подул, когда Сэмми зашипел.
– Готово, принцесса, – Дин хлопнул его по плечу.
– Не зови меня так, – огрызнулся Сэм.
– А ты можешь ей стать, если…, – Дин сделал страшные глаза, – клещ укусит тебя в следующий раз за член.
С тех пор так и пошло. Обычно осмотр длился недолго – внимательные глаза брата сканировали его целиком за пару минут. Он подворачивал края джинсов и закатывал рукава рубашки, обводил руками запястья и лодыжки. Затем хлопал по плечу и говорил “чек”.
Сэм ощущал себя в такие моменты совсем маленьким, но отбивался не в полную силу. Слова брата были колкие, голос ехидный, но руки в противовес всему – чуткие и никогда не причиняли боли. Даже когда Дин копошился в волосах и отпускал шуточки про блох, Сэма заливало заботой, по самое горло затапливало ощущением собственной нужности. Дин был совсем рядом и весь его, только его.
Сэм встряхивает головой, отгоняя нежданные воспоминания.
На подбородке параллельные ссадины от бритья. Мысленная галочка проставлена – чек.
Сэм приподнимает волосы и осматривает шею. Волосы на ощупь гладкие и скользкие, и да, он знает для чего существует шампунь и бальзам для волос и пользуется ими, если они есть в наборе тех скудных банных принадлежностей, что обычно предлагает их жилье.
Дин и за это назвал бы его девчонкой. Дай ему волю, он бы подтирал задницу листьями и мылся речным песком, как все настоящие мужики. Сэм давно проработал этот кризис, было бы странно сомневаться в собственной маскулинности, когда ты ростом за два метра, а щетина прорастает через час после бритья. Но ему нравится комфорт. Было приятно хотя бы изредка ощущать стопами мягкость ковра, вдыхать легкий запах чистоты, исходящий от свежего постельного белья. Нравится ощущение расслабленности после горячего душа. Это позволяет чувствовать себя нормальным, живым. Особенно на контрасте с воспоминаниями о сводящем от голода животе, о ночевках в машине, после которых спина на изломе по несколько дней.
Плечи и та часть спины, что он смог увидеть в зеркале, развернувшись. Чек.
Грудь. Он проводит ладонью по татуировке. Кругляш ощущается пергаментным. Чек.
Живот с кубиками пресса. Чек.
Темная дорожка волос, огибая пупок, уходит под полотенце. Чек.
Сэм отстраненно воспринимает, что это тело, его тело намного более накаченное и подтянутое, чем он помнит. Конвенционно более привлекательное. Как минимум для девчонок-демонов.
Демонофитнес. Чек.
Он приподнимает по очереди руки и, проворачивая их в локтях, осматривает, мысленно делая пометки: новый шрам, синяк или царапина. Сбитые костяшки на правой. Всегда чек.
Ноги. Гуще всего волосы на них начинают почему-то расти с середины бедра. А задняя сторона – голая. Самое подлое место для удара – под коленкой. Чек.
Приподнимает по очереди ноги и осматривает стопы.
Правая нога – пальцы деформированы обувью, подошва грубая. Чек.
Левая нога – пальцы деформированы обувью, подошва грубая, мозоль от новых ботинок. Чек.
Дин перестал проводить свои осмотры, кажется, в сэмовы одиннадцать. Опасный возраст. Он как-то резко повзрослел тогда, когда Дин начал приводить девчонок. От Дина стало пахнуть сладкой жвачкой и дурацкими духами. Чем-то чужим. Он все чаще отмахивался от Сэма, и того выкручивало от непонятной тогда еще злости. В тринадцать Сэм эту злость понял, но перенаправил на себя. На отца. На их жизнь.
Все время, пока он был одержим, это ощущалось как тонуть. Тонуть, но не касаться дна. Он падал и падал, пропадал. Это длилось. Вода смыкалась над ним толщей, он не мог вдохнуть, грудь пережимало, и чувства не пробивались к нему туда, в темноту.
Он мог убивать и убивал. Дрался. Рвал на куски. Трахал. Убивал. Пил кровь. По кругу. Как машина, у которой сбился счётчик, но не выключался двигатель.
Демонорежим. Чек.
И не чувствовал. Почти ничего. Только где-то в пустой от сожалений черепной коробке тонко и неотвязно звенело “Дин”. Как тонкий луч солнца в сказках про древнее колдовство, который несмотря ни на что, пробьется и вытащит. Высветит путь из подземелий наверх.
Дин-Дин-Дин. Всегда Дин.
Сейчас Дин точно бы не стал его осматривать, если только не стоял вопрос жизни и смерти.
Он шарахается от него как от… монстра. Ну да, монстра.
Сэму больно, но он привык.
Он стал монстром не тогда, когда стал пить кровь демона – намного раньше.
Когда в четырнадцать впервые кончил, подсматривая за братом, тискающим на заднем сиденье Импалы очередную старшеклассницу. Когда представил себя с ними. Когда представил себя вместо…
Принимая душ, он уже осмотрел член и мошонку, и сейчас не планировал возвращаться к ним, тем более, в таком ключе. Он сжимает себя сквозь полотенце, в попытке усмирить плоть.
Сэм думает, что сейчас его точно не стали бы кусать никакие клещи – от остатков той крови, что еще течет по его венам, любое живое существо сгорело бы заживо.
Может, он снова умер, и не помнит? Он снова не такой, как все. Он неприкасаемый.
Его накрывают эмоции, имя которым он не может подобрать. Жалость к себе? Или это снисхождение? Похоть? Гордыня? Персональный набор грехов для простого канзасского мальчика. От этого коктейля кровь вскипает, и он против воли начинает поглаживать себя.
Сэм часто думает – каким был бы Дин без их семейного бизнеса? Что в Дине от самого Дина? Ведь он создан по чужим лекалам. Слеплен внешними обстоятельствами – словно, ради шутки ребенок вырядился взрослым для деревенской ярмарки да так и остался в этом прикиде. Все что есть у Дина – машина, кожаная куртка, которая ему велика, старые кассеты – это все от Джона. Еда, которую он обожает, это то, что просит подросток на день рождение – пирог и бургеры.
Дину нравится водить машину, стрелять, флиртовать с девчонками.
Дину не нравится быть наедине самим с собой, он не умеет себя занять, ему непривычно и сложно делать выбор. Если это не касается охоты. Или Сэма.
Но выбор Дину и не нужен, у него не было выбора, только одна работа – заботиться о Сэмми. И работа поменьше – спасать людей, охотиться на тварей, не дать миру развалиться на куски. Дин совсем не умеет заботиться о себе, но хорошо о других – он умеет чинить все механику и электрику на свете, шить ткань и плоть, лечить, кормить и спасать. Смотреть так, словно нет никого важнее тебя.
Дин – персональный механик Сэма.
Сэму нравится не говорить лишнего, читать, быть наедине с собой. Он тоже вылеплен по чужим лекалам – тем, что выпускались для изданий нормальных семей. Все, что вычитал из книг, высмотрел в старых фильмах, где актеры курили так часто и много, что странно, что не умирали от рака к концу сеанса.
Все, что есть у Сэма – выбор быть таким, каким он хочет.
И этот выбор подарил ему Дин.
От двери слышится вздох, и Сэм резко оборачивается. Полотенце давно уже на полу, волосы зачесаны назад – ему нечем и незачем прикрываться. Член в руке отдает гладкой пульсацией.
– Оу, Сэмми, это шоу для меня? – саркастично тянет брат, но его голос хриплый, а глаза бесстыже путешествуют по всему выставленному напоказ телу. Дин по-настоящему смущен, ему неловко. Но спасибо остаткам демонской отравы в крови,Сэм чувствует в воздухе не только неловкость, но и желание. Волоски на коже встают дыбом.
Дину нравится.
Сэм прикрывает глаза, чтобы сосредоточиться только на звуке.
Расслышать.
Не пропустить в разверзнувшейся тишине приближающиеся шаги.
Он чувствует горячее прикосновение.
Под ладонью Дина в груди что-то бьется так сильно, что кажется, сейчас вырвется наружу. Но вместо этого наконец встает в нужный паз, раз и навсегда – на правильное место.
Чек.