Work Text:
Нужно время. Время, чтобы привыкнуть к этому переходу. Переходу от бесконечного одиночества в Оттаве, от попыток цепляться за совместные выходные, от согласования графиков, от летних каникул на озере к тому, чтобы просыпаться по утрам в одной постели с Шейном, ездить на тренировки с Шейном, праздновать голы во время игр с Шейном. Все это вместе с Шейном, после стольких лет ожидания и тайных желаний, надежда на исполнение которых грозилась иссякнуть в любой момент.
Терпение никогда не было добродетелью Ильи, как и надежда. Многое до сих пор висит буквально на волоске: мечты о чемпионстве и романтические желания. У него есть гораздо больше, чем он когда-либо мог себе помыслить, но все же часть его жаждет еще большего — вещей, которые он держит в себе и о которых говорит вслух только тогда, когда смотрит в небо и надеется, что его мама слышит его тихий шепот на русском.
Иногда в течение первого года — когда Шейн уже переезжает, когда они носят одинаковые обручальные кольца, когда тренер Вибе называет их имена подряд (ХолландеРозанов, словно они единое целое), вызывая на смену, — Илья вспоминает о том Матче всех звезд. Большинство его воспоминаний — о том, как он все время сидел в телефоне, надеясь, что там появится сообщение от Шейна; как он восхищался тем, как подобранная стилистом одежда шла Шейну так, как никогда не шла его обычная спортивная (хотя Илья любил его любым); и как Роуз Лэндри незримо присутствовала между ними, пока Шейн не уверил его, что они с ней несовместимы. Среди этих воспоминаний есть и воспоминания о гладком льде под его коньками, о том, как у него перехватило дыхание, когда он отдал передачу на Шейна, чтобы тот забросил шайбу, и о румянце, разлившемся под веснушками Шейна, когда Илья поцеловал его с громким чмоком на глазах у всей арены.
Когда Шейн подписал контракт с Оттавой, Илья глупо надеялся, что каждая игра будет такой же — словно в том идеальном мире, который они создали для себя на льду арены посреди удушающей жары Майами.
~*~
И поначалу так и было.
Особенно самая первая игра.
В улыбке Шейна, когда Илья встал рядом с ним в круге в центре площадки, было что-то по-детски восторженное. Это был еще даже не Вечер гордости, но повсюду на трибунах были радужные флаги — на полностью заполненных трибунах, чего в Оттаве уже давно не случалось. И если взгляд Шейна чуть дольше задержался на вышитой букве “К” на груди Ильи — это только раззадорило Илью еще сильнее.
Первую шайбу Шейн забросил с передачи Ильи — который весьма великодушно, по его собственному мнению, уступил Шейну свое место центрфорварда, а сам занял позицию на левом фланге, потому что так Вибе мог поставить их в одно звено. Илья мечтал об этом слишком долго, чтобы его же эго помешало его чемпионским мечтам. Когда Илья тогда вернулся домой с собрания капитанов с Вибе и Будом, где они обсуждали изменение позиций, Шейн поднял глаза от книги о Уилли О’Ри, сразу же снял очки, аккуратно положив их на журнальный столик, и поднялся с дивана. Илья чуть не застонал — он ебать как любил Шейна в очках, и как же он любил ебать Шейна в очках.
— Я этого не сделаю, — сразу же начал Шейн, подходя к Илье и переплетая их пальцы. — Это твоя команда. Я этого не сделаю.
— Не сделаешь чего? — спросил Илья, прижимаясь к Шейну, его якорю в бушующем море.
— Не заберу капитанскую нашивку, — ответил Шейн с невероятно серьезным лицом. Илья прикусил губу, чтобы не расхохотаться или не расцеловать его веснушки. Он теперь мог это делать. Когда угодно. Где угодно. Разве что не в раздевалке. Парни все понимали, но все же не настолько. И они оба все-таки хотели, чтобы их воспринимали всерьез — как больших звезд, как ветеранов, как обладателей Кубков Стэнли. Баннер обладателей Кубка будет висеть и под сводами арены в Оттаве, скоро, и Илья хотел бы поцеловать Шейна, держа Кубок. Кроуэлл наверняка будет биться в припадке. Илья почти что расплывался в улыбке от одной только мысли.
— Шейн. Тебе не отдадут капитанскую нашивку.
— Я знаю. Я просто говорю, что я ее и не хочу. Она твоя, ты заслужил.
— Врешь. Ты хочешь. Не стоит врать мне, Холландер. Мы слишком давно знаем друг друга для такого, — поддразнил его Илья, наклонившись и поцеловав в мочку уха. Шейн задрожал, как и всегда, когда Илья прикасался к нему. — И капитанская нашивка моя, потому что тебе ее и не предлагали. Надо было первым переходить в команду лузеров.
— Эй, — рассмеялся Шейн, толкая Илью в грудь. — Буд был тут задолго до тебя, почему тогда не он капитан?
— Он слишком занят. Нет времени на планирование командного… как это называется?
— Сплочения? Морального облика?
— Ага, сплочения. У Буда на это нет времени — он слишком занят с женой и детьми.
— А ты не занят? Ты теперь замужний человек, — заметил Шейн, поднимая руку с кольцом, которое выбрал для него Илья.
— Да, но без детей, так что все еще достаточно времени. И технически без жены, — подмигнул Илья.
— Я и не знал, что ты такой приверженец гетеронормативных идей о романтических партнерах, — прошептал Шейн, скользя ладонями под рубашку Ильи.
— Это так сексуально, когда ты используешь длинные сложные слова, — выдохнул Илья, опуская ладонь к штанам Шейна.
— Это так сексуально, когда ты говоришь о том, что мы женаты, — простонал Шейн, когда рука Ильи оказалась внутри его штанов, где его член уже подтекал смазкой и ждал Илью.
— Ты хочешь быть моей женой, Холландер?
Шейн только всхлипнул, прежде чем опуститься на колени, давая понять, что он куда больше за эту идею, чем предполагал Илья. Через пару минут Илья уже прижимал голову Шейна к своему паху, собираясь кончить ему в горло, когда тот отстранился и ниточка слюны потянулась от члена Ильи к вишнево-красным губам Шейна. Илья проглотил стон и едва удержался от того, чтобы снова не засунуть свой член в рот Шейну.
— Подожди, если собрание было не по поводу капитанства, то тогда о чем оно было?
— Серьезно? Это сейчас твоя главная мысль? Посреди отсоса?
— Ты же знаешь, какой я бываю, — сказал Шейн, махнув рукой в невнятном объяснении, которое Илья очевидно не понял.
— Из-за моего члена? Да, ты жить без него не можешь. И что? — съязвил Илья, подмигнув, и Шейн застонал.
— Я становлюсь… ну, словно погружаюсь куда-то, — пробормотал Шейн. — Так легче думать.
— То есть с моим членом во рту ты думал про меня на собрании?
— Иди ты! Я думал о том, с каким лицом ты вернулся домой.
— Не было у меня никакого лица, — ответил Илья.
— Нет, было. То самое выражение, которое у тебя всегда бывает, когда ты думаешь, что я буду в восторге от того, что ты сделал. Такое мягкое, улыбчивое и сексуальное.
— А, ну в таком случае, ты будешь в первом звене, Холландер. Со мной. И Барреттом, но важная часть тут я. — Шейн поднял на него взгляд. Эти густые ресницы и влажные губы. Илья пожалел, что он не может сфотографировать этот момент.
— Но ты же играешь в центре, как и я.
— Но, мистер Хоккей, я не всегда играю в центре, помнишь?
— Ты точно всегда играешь в центре.
— Неправда, и я разочарован, что ты не помнишь такой волшебный вечер, дорогой муж. — Шейн закатил глаза и поцеловал кончик обмякшего члена Ильи.
— Матч всех звезд не считается. Никто не воспринимает эту фигню всерьез, — усмехнулся Шейн, обхватив член Ильи рукой и подрочив его пару раз.
— Неправда. Мы воспринимаем всерьез. Я люблю побеждать тебя, а ты любишь побеждать меня.
— Ладно, только мы вдвоем воспринимаем его всерьез, а теперь мы еще и не будем в разных командах, так что кто будет серьезно относится к матчу вместе с нами?
— Ты можешь, — фыркнул Илья, — пожалуйста, сосредоточиться? Я уступаю позицию центрфорварда тебе, моя жена. Я буду играть слева от тебя, — заметил он, опуская ту часть, что это та же самая сторона, на которой Шейн носил обручальное кольцо.
— Я не знаю этого слова. Ты только что назвал меня зеброй?
— Зебра — это просто зебра, — ласково ответил Илья. — Не обращай внимания. Я буду играть на левом фланге в этом сезоне — это главное.
— Это будет непросто.
— Может быть. Но у меня будешь ты, так что я это переживу.
Шейн молча вернулся к сосанию члена, и Илья знал, что это его способ поблагодарить, потому что порой сказать это словами — было слишком. Все это казалось порой слишком, словно рано или поздно над ними рухнет крыша и все хорошее окажется погребенным под слоем пыли чего-то плохого.
~*~
Первый год лучше второго, если Илья будет честен с собой. Возможно, потому что тогда все было в новинку, они были на волне эйфории от того, что послали Кроуэлла, а арена всегда была битком.
Худшей частью первого года вместе в качестве Кентавров был тот самый нарратив, и Илья должен был это предвидеть, ведь их карьеры были на этом основаны с самого начала. СМИ были безжалостны, и было глупо отрицать, что бесконечные вопросы с приставкой “гей” — словно все их достижения не имели значения без этой оговорки — вымотали их по ходу сезона. Это проникало и в раздевалку, конечно же. Кентавры — менеджмент, персонал, игроки, все они — действительно сплотились вокруг них, и Илья знал, что невозможно достаточно отблагодарить их за то, как они любили их внутри команды и говорили о них на публике.
Первый раз он замечает влияние их отношений на всех остальных, когда Лука забивает свой первый хет-трик в Виннипеге ближе к концу сезона — хет-трик, который обеспечивает им место в плей-офф второй раз подряд. В раздевалке царит оживление, ковер промок от воды, которой они обливались, празднуя, и потихоньку появляются представители СМИ. Место Шейна рядом с Лукой, и Илья не обращает внимание на первые несколько вопросов — он слишком сосредоточен на капле пота, падающей с кончика носа Шейна на подбородок, потом на грудь, где она с другими каплями образует ручеек, текущий вниз. Он теперь видит Шейна таким, каким его многие годы видели его товарищи по команде. А это то, что всегда заслуживает внимания.
— Каково это — забить первый в истории хет-трик с передач игроков-геев? — спрашивает один из репортеров Луку, мгновенно выдергивая Илью из его фантазии про раздевалку.
— Э-э, — Лука мешкает, переводя взгляд сначала на Шейна, а потом на Илью.
— Он скорее всего не первый в истории, ты же понимаешь, Рэймонд, — тихо вмешивается Шейн раньше, чем Лука успевает ответить. Все камеры и микрофоны переключаются на Шейна.
— М-м, у НХЛ нет данных, свидетельствующих об этом, поскольку Хантер и Барретт никогда не играли вместе. Кто еще это мог быть?
— Не каждый игрок-гей открыто говорит о своей ориентации, и в любом случае это глупая статистика. Кого волнует сексуальная ориентация тех, кто отдает голевые передачи? Это первый хет-трик Хааса. Спрашивайте его об этом, или о том, кому он подарит шайбу, или о чем-то еще. Задавайте ему те же вопросы, которые задали бы любому другому, впервые сделавшему хет-трик, — продолжает Шейн своим очаровательно-монотонным голосом.
И Илья влюбляется в него еще сильнее, начинает понимать, почему в Монреале его сделали капитаном так рано — истории, которые он слышал, но никогда не видел своими глазами. Он рассеянно теребит нашивку “К” на своем свитере. Это своего рода бомба замедленного действия.
Представители СМИ затихают после лекции Шейна, ушедшего в душ, а Лука начинает рассказывать о том, как отправит шайбу домой своей семье, — ответ, который уже слышали от сотни других молодых игроков в такой ситуации, на вопрос, который Лука заслужил, несмотря на его предсказуемость. Постепенно репортеры расходятся.
— Я, кстати, не гей, — кричит Илья вслед ушедшим в коридор репортерам. — Я бисексуал. Убедитесь, чтобы завтра в газетах все было правильно. Я проверю, иначе это будет преступление на почве ненависти.
— Ты сейчас не помогаешь, — произносит Шейн, затягивая Илью обратно в раздевалку, как сделал бы капитан.
Шейн молчит почти весь вечер, и Илья не может не задаваться вопросом, думает ли ли он тоже об испуганном лице Луки, о том, как даже то, к чему они имеют опосредованное отношение, оказывается заслонено их ориентацией. План с Оттавой хорош. Илья чувствует себя лучше, чем когда-либо за долгое время. Он может открыто быть вместе с Шейном и вместе с ним играть в хоккей. Он просто никогда не думал, что это будет совсем не так, как в том Матче всех звезд, когда никто не знал ничего ни про них, ни про их секрет. Все, что они должны были делать, — просто играть в хоккей, делать то, в чем они всегда были лучшими.
Он боится, что рано или поздно они с Шейном станут той обузой, которую в Оттаве больше не захотят иметь. И он думает, беспокоится ли об этом и Шейн, жалеет ли об этом решении. Илья натягивает улыбку, прижимается к Шейну, и они просто смотрят ESPN, пока он думает о том, чтобы спросить, чтобы прервать тишину, которая нарушается только обычными бытовыми фразами, но он не спрашивает — он слишком боится узнать, что Шейн жалеет о чем-то из этого, что он чувствует неумолимую поступь какой-то беды так же, как чувствует это Илья.
Он хочет, чтобы Шейн сам задал эти вопросы ему.
~*~
Второй год начинается с тем же составом и тем же заразительным энтузиазмом. Трой продлевает контракт, Шейн и Илья выигрывают премию ESPY в категории, посвященной вдохновению или что-то подобному (Илья не помнит точную формулировку — они в тот день были слишком заняты тем, чтобы заняться сексом в каждой из комнат коттеджа Шейна после долгого сезона), а Буд объявляет, что планирует завершить карьеру из-за травмы плеча, полученной в прошедшем сезоне.
Так что для этого состава приближающийся сезон — либо все, либо ничего.
Шейн любит давление, нарастающее под весом ожиданий города и необходимостью победить в последний сезон Буда. Илья любит Шейна, и он любит все, что Оттава дала ему, так что, когда Шейн протягивает ему папку в первый понедельник июля после сообщения Буда в общем чате про его завершения карьеры, Илья вздыхает с наигранным раздражением и готовится к самому не расслабленному лету в своей жизни.
— Ладно, прежде чем ты начнешь беситься…
— Я не бешусь, — мгновенно отвечает Илья.
— Бесишься. Каждый раз, когда я разрабатываю план.
— Потому что твои планы всегда состоят из скучной еды, и скучных тренировок, и скучной жизни.
— Именно поэтому я разработал систему поощрений. Потому что ты ужасен в том, что касается следования диете, ужасен в том, что касается курения, и ужасен в том, что касается использования межсезонья для подготовки.
— Никогда не было проблемой, а? У меня есть Кубок и звание MVP в подтверждение, — замечает Илья.
— У меня больше Кубков и званий MVP, так что моя стратегия, очевидно, работает. Открывай папку, — отвечает Шейн, закатывая глаза.
— Какое поощрение?
— Ты как ребенок. Тебе правда нужно знать про это до того, как ты откроешь папку?
— Да. Я простой человек, Шейн. Так какой будет награда?
— Это… это касается секса, — бормочет Шейн, и на лице Ильи расплывается улыбка.
— Я согласен. Папка не нужна.
— Папка нужна. Я расписал целый план, — возражает Шейн.
— Я согласен на все, а потом ты будешь согласен на все, да?
— А то я обычно не согласен.
— М-м, иногда, когда ты хочешь быть хорошим для меня. Но иногда ты паршивец, — поддразнивает Илья.
— Не в этот раз, — почти что шепчет Шейн и прижимается к губам Ильи, и тот буквально тает, отпуская все напряжение и растворяясь в своем муже. Лето пролетает в круговороте канадских видов, нежных поцелуев, пресной диеты и льда под коньками, пока они наматывают круги по катку Шейна, бросая шайбу за шайбой, пока те не оказываются в сетке ворот со звуком, который почему-то приносит куда больше удовольствия, чем оглушительно громкие сирены на аренах.
У Ильи это будет всегда, пока у него есть Шейн и пока они Кентавры.
Единственная мысль, которая омрачает это лето, словно грозовая туча на горизонте, — нависающая неотвратимость того дня, когда они больше не будут играть за Кентавров, не будут в одной команде, не будут капитанами, не будут кем-то особенным для других, только друг для друга. Эта мысль могла бы быть светлой грустью, но она преследует Илью все лето привкусом желчи во рту.
~*~
Вибе собирает всю команду в круг в конце первого дня тренировочных сборов в начале второго года Шейна в Оттаве.
Шейн толкает своим плечом плечо Ильи, румянец на щеках, волосы мокрые от пота, что должно казаться противным, но Илья только наслаждается тем, что он может видеть Шейна таким — таким, каким он не видел его все эти годы, когда они были порознь.
— У меня есть одно важное объявление перед тем, как мы закончим на сегодня. Как вы знаете, Буд завершает карьеру в конце сезона, — начинает Вибе, делая паузу для стука клюшек по льду. — Он честно рассказал тренерскому штабу, что его цель в этом году — победить и оставить франшизу готовой к последующим победам. — Илья хлопает Буда по плечу, пока команда вновь стучит клюшками. Разговоры о Кубке всегда подбадривают их, даже до старта сезона.
— Так что мы поговорили с менеджментом, персоналом и капитанами. Что поможет этой команде стать династией? У нас есть нужные детали, но сможем ли мы все правильно сделать? Так что мы рады представить Шейна Холландера в качестве вице-капитана Кентавров из Оттавы. Подойди для получения нашивки “А”, — заканчивает Вибе, жестом приглашая Шейна в центр круга.
Шейн подъезжает к Вибе за нашивкой, опустив голову. И это может выглядеть как смущение для кого угодно, кто не знает Шейна достаточно хорошо, — словно человек не хочет внимания. Но Илья знает его лучше всех. Он знает, что эта сдержанная улыбка, эта опущенная голова, этот скромный жест, когда Шейн прижимает руку к груди, пока парни стучат клюшками по льду, — это все всего лишь хорошо отработанная игра в скромность.
Потому что Шейн обожает быть в центре внимания, когда он на льду, — это за пределами льда он предпочитает оставаться в тени.
~*~
Поначалу об этом было легко забыть: свадьба, подписание Шейном контракта, сезон в восемьдесят две игры и их первый сезон в качестве капитанов. Но приступы депрессии по-прежнему настигают Илью волнами, даже сейчас.
Вот он летит по льду, видя боковым зрением Шейна, ждущего шайбу, а вот внезапно он сидит в раздевалке, уставившись в пол, словно надеясь, что тот вытащит его со скамейки и отвезет домой. Там теперь тоже по-другому — он привыкает к тому, что есть к кому возвращаться домой, что есть Шейн, к которому он возвращается домой.
А Шейн… Он очень сильно старается. У них теперь есть своя рутина для таких моментов, когда депрессия возвращается. Как это происходит и сейчас. Раздевалка пустая, тишина нарушается только тиканьем часов: тик, тик, тик — отсчитывают они каждую секунду уходящего вечера. Шейн дома. Илья не проверял, но Шейн дома, скорее всего ест сэндвич, соответствующий какой-нибудь нутрициологической диаграмме, которую Шейн обязательно попробует ему потом объяснить, а Илья будет делать вид, что слушает, хотя будет просто смотреть на губы Шейна.
Илья не проверял, но он точно знает.
Шейн понимает, когда отойти в сторону, — он никогда не давит и не требует большего, чем то, чем Илья сам готов поделиться. Иногда он хочет, чтобы Шейн все равно спросил.
Впервые это произошло, когда они уже жили вместе, обменялись обручальными кольцами и вместе играли за Кентавров. Шейн тогда подошел к Илье после их победы над Кочевниками Миннесоты. Илья забросил победную шайбу, но когда его товарищи по команде бросились к нему, стуча крагами по его шлему, у него в груди была лишь пустота. Даже вид Шейна с его ослепительной улыбкой и россыпью веснушек на румяных щеках не мог заполнить эту дыру под ребрами — хотя Илья привык, что присутствие Шейна может исправить все.
Он ходит в комнату ярости и разбивает бейсбольной битой микроволновку, притворяясь, что все дело в его глупой мечте о продолжении того Матча всех звезд. Он проклинает и Кочевников, и Адмиралз, и Вояджерз, и добавляет новую команду каждый раз, когда игра оставляет его опустошенным.
Он выходит по покрытому мусором полу, напоследок прокляв еще и Скотта Хантера.
Бывают дни, когда Илья думает, что лучше бы Скотт Хантер никогда не прикасался к Кубку Стэнли. По крайней мере, тогда он мог бы все еще держаться за свою идеальную мечту о повторении Майами.
Тогда он проклинает и себя, потому что это глупо.
Первый год вместе в Оттаве прошел, идет второй, и Илья заглядывает в комнату ярости чаще, чем он готов признать, и думает, возвращаясь домой, может ли Шейн почувствовать на нем запах пыли, в которую он превращает микроволновки и шлакоблоки, остались ли на его щеках хлопья краски, знает ли Шейн, что, хоть Илья и старается, ему все еще сложно рассказывать о тоске, которая циркулирует в его крови и вплетена в его ДНК, которая всегда тихо ждет, готовая захватить его и утащить во тьму.
Шейн никогда не спрашивает, а Илья никогда не предлагает рассказать.
~*~
Поскольку судьба жестока и нарратив никуда не делся, Оттава встречается с Монреалем в полуфинале Конференции в конце второго года Шейна с Кентаврами. Хейден теперь с капитанской нашивкой в Монреале, так что Илья смотрит, как Шейн трогает свою “А” на груди во время обоих гимнов. Серия очень жесткая, хоккей совсем не красивый, а наоборот — в играх много удалений, нецензурной лексики и синяков, которые останутся на игроках и после завершения полуфинала.
Свистки линейных судей и неодобрительный гул домашних трибун продолжают звенеть в ушах Ильи после окончания матча. В серии ничья — 3:3, но они могли выиграть сегодня на домашнем льду, могли купаться в конфетти и радоваться вместе с городом, который они называют своим домом. Вместо этого им предстоит седьмая игра в Монреале, и Илья чувствует тревогу и разочарование, волнами расходящиеся от Шейна по раздевалке.
Появляются представители СМИ, и он дает нужные ответы, говорит о мотивации своих ребят, о том, что они не подведут Буда в его последний сезон. Он уверен, что небольшая толпа вокруг Шейна задает те же самые вопросы, на которые он скорее всего дает те же самые ответы, и он может только представить себе, как все эти журналисты разъедутся по домам и будут пытаться наскоро составить статью из цитат, которые не имеют ни особого смысла, ни какой-либо ценности.
Наконец-то раздевалка пустеет, и Илья подходит к Шейну, поднимая его за руку.
— Пойдем, моя жена, у нас сегодня еще перелет в Монреаль. В душ, — тихо говорит он, щекоча дыханием ухо Шейна, — эти слова предназначены только для них двоих, а не для любопытных ушей, которых все еще полно на арене.
— Если это не зебра, то это зоопарк? Ты меня называешь целым местом? Мне следует поменять нашу диету? — шепчет в ответ Шейн, усмехаясь.
— Это не зоопарк, и с диетой все в порядке. Достаточно еды для нас обоих и немного сладостей, чтобы я не умер. Главная дама по еде одобрила, помнишь? — мягко журит его Илья.
— Да, — бормочет Шейн, беря полотенце. — Я помню.
~*~
У Шейна по-прежнему есть квартира в Монреале. В конце концов этот город он называл своим домом много лет, и Илья не может винить его за это, зато он может винить команду за то, что она бросила его. Город этого не делал. Болельщики в Монреале страстные, им нет равных в НХЛ. И хотя Илья уверен, что уход Шейна к сопернику по дивизиону — к тому же к сопернику по дивизиону еще и с ним самим в составе — был невероятно болезненным, на домашних матчах Вояджерз все равно до сих пор встречаются свитера с фамилией Холландер — иногда фамилия зачеркнута или заклеена, но это все равно свитера Холландера.
Когда Шейн впервые вернулся в город вместе с Кентаврами, перед началом игры на большом экране показывали видео-трибьют. Илья стоял рядом с Шейном на синей линии, как и каждый вечер, когда Вибе выбирал их звено для стартовой пятерки, — и рука Ильи покачивалась между ними.
Он мог легко протянуть руку, физически расстояние было совсем небольшим, хотя оно и казалось огромным. Он мог зацепиться пальцем за пальцы Шейна, сжать их, пока сустав не заныл бы ото всего, что он пытался передать, не начал бы болеть ото всего, что он сдерживал. Он бы смог выдержать взгляды Шейна во время игры и его молчание по дороге домой за то, что он устроил бы это зрелище, что подкинул бы дров в и так пылающий костер.
Он мог бы. Он хотел. Быть партнером Шейна в тот момент, а не просто его товарищем по команде. Но он не стал, и даже сейчас, больше года спустя, когда они в Монреале на седьмой игре серии, он задается вопросом, позволил бы Шейн ему это. Можно ли было добавить еще зрелища в это шоу. Потому что есть в Монреале что-то, что гложет Шейна, что-то призрачное, что превращает его в робота — совсем не того Шейна, к которому Илья привык в Оттаве, а Шейна, у которого целый город, хоккейный город, на плечах и который должен сделать все возможное, чтобы оправдать эти ожидания.
Видео-трибьют в тот первый вечер возвращения в Монреаль начинался с выбора Шейна на драфте — каждый кадр старательно отобран и обрезан так, чтобы Ильи там не было. Но он помнил, где он тогда был, помнил, что вновь увидеть Шейна ощущалось одновременно как какое-то откровение и поражение, от которого нельзя было уйти, да он внезапно и не хотел.
В видео была нарезка лучших моментов Шейна — пасы за спину и голы с бэкхенда, которые, казалось бы, не могли пройти мимо вратаря, — и празднований забитых шайб, в основном с Джей-Джеем и Хейденом: широкая улыбка Шейна, толпа на ногах, защитное стекло сотрясается от стука и гула. Илья всегда знал, что Шейн любит внимание на льду, не будучи позером по своей сути, и это видео идеально показывало это — абсолютная радость игрока, играющего и выигрывающего со своей командой. Илья беспокоился, что Оттава никогда не сможет дать этого Шейну и что, возможно, Шейн уже немного был обижен на него за это.
Видео обрывалось, и дальше шла аудиозапись пресс-конференции, где Шейн говорил о том, что хочет выиграть Кубок, хочет привезти его в Монреаль, хочет, чтобы под своды арены подняли еще один баннер после долгого перерыва. Дальше видео переключалось на объявление мэра: “Парад пройдет по обычному маршруту” — и шла нарезка видео из трех побед Вояджерз в Кубке при капитанстве Шейна. Илья никогда не ощущал такого давления наследия в Бостоне, хотя он тоже играл за команду Оригинальной шестерки. Он любил Бостон, хотел побеждать с Бостоном, победил с Бостоном. Но когда пришло время подписывать контракт с Оттавой, ему не надо было стряхивать с себя вес ожиданий и наследия — были только злость и неверие в его решение от фанатов, которые точно не были тяжестью на его плечах. Он думал только о Шейне.
В тот момент в этом видео Илья увидел яснее, чем когда-либо до этого, все взлеты и падения, которые испытывает игрок в этом городе, увидел, как Шейн был счастлив в этом месте, как ему нравилось внимание, как это давление подталкивало его к самым вершинам. Оттава никогда не сможет стать такой, никогда не будет иметь той же культуры, тех же ожиданий, и Шейн может разочароваться в этом, хоть и будет успокаивать Илью, и менеджмент, и товарищей по команде отговорками, банальностями и правильными словами, которые он умел говорить с тех пор, как вышел на лед НХЛ девятнадцатилетним парнем.
Видео завершалось кадром с поднимающим Кубок Стэнли над головой Шейном в открытом автобусе, сине-красное море вокруг него — чуть ли не весь Монреаль, город, который любил его безгранично и гордо, когда Илья не мог этого. После видео Белл Центр взорвался ликующими криками, грохочущей симфонией уважительного стука клюшек и безудержной радости династии, капитаном которой был Шейн.
Позже, когда игра началась, эта симфония превратилась в неодобрительный гул при каждом касании Шейном шайбы — напоминание, что он больше не один из них, а враг в чужой форме, и это теперь объединяло его с Ильей. Противоречивость этого города, настолько страстного, настолько влюбленного в хоккей, в победы, в историю, в династии, такова, что он может одновременно боготворить своего спасителя и освистывать своего заклятого врага в одной и той же игре — даже когда это один и тот же человек.
У Ильи побежали мурашки от этого освистывания, когда Шейн встал на точку вбрасывания. И он точно знал, что если Шейн вернется, вновь наденет форму Вояджерз, город взорвется и тщательно заклеенные фамилии на свитерах с номером 24 вновь вернутся на свои места, словно ничего и не было. Некоторые вещи город может простить — например, возвращение своего спасителя после короткого необдуманного отъезда. Что, если совместная игра с Ильей в Оттаве будет именно этим? Короткой строчкой на странице Шейна в Википедии, втиснутой между Монреалем и Монреалем.
В тот момент, когда прозвучал свисток, судья бросил шайбу и началась первая игра Шейна в Белл Центре в качестве игрока гостевой команды, Илья пообещал, что у него будет то же самое в Оттаве, даже если на самом деле это будет совсем не то же самое. Это лучшее, что он может сделать, и он может только надеяться, что этого будет достаточно. Что его достаточно. Может быть, если он все сделает правильно, если какие-то высшие силы наконец-то дадут ему хоть что-то после всего, что они отняли, может быть, Кентавры Оттавы займут целый раздел на странице Шейна в Википедии, и у него будет наследие и здесь тоже — иное, чем в Монреале, но все же наследие.
Решимость Ильи не отменяет его неуверенности в чувствах Шейна по отношению к Оттаве. И каждый раз, когда они возвращаются в Монреаль, Илья переживает, позволяет тревоге осесть на дне желудка, пока его чуть ли не тошнит вопросом; пока он практически готов выложить свое сердце — израненное, окровавленное и разбитое — на кровать между ними в квартире, которую Шейн сохранил; пока он чуть не спрашивает, уверен ли Шейн по-прежнему, что сделал правильный выбор, переехав в Оттаву. Не мечтает ли какая-то часть его до сих пор о сине-красном море у его ног, пока он поднимает Кубок Стэнли; не мечтает ли он по-прежнему о том, как город возлагает на него все свои надежды и мечты; не мечтает ли он по-прежнему о параде, который пройдет по обычному маршруту в городе с таким глубоким хоккейным наследием и хоккейной историей, что маршрут парада известен всем, что Оттаве и не снилось.
Но он не спрашивает, и если Шейн знает, насколько Илья переполнен тревогой, он ничего об этом не говорит.
~*~
Седьмая игра в Монреале, пожалуй, возглавляет рейтинг того, чего Илья никогда не хотел бы допускать. Седьмая игра на таком раннем этапе плей-офф. Седьмая игра в Монреале. Седьмая игра в сезоне, когда нужно только побеждать. Столько всего зависит от шестидесяти минут игры в хоккей против бывшей команды Шейна в бывшем городе Шейна, и Илья жалеет, что не загуглил комнаты ярости в Монреале.
Вместо этого он получает разрешение от Вибе не оставаться в гостинице с командой, и отвозит Шейна в его квартиру в городе, которым Оттава никогда не станет. Едва за ними закрывается дверь, как он уже тащит Шейна в трофейную комнату.
— Я чувствую, как ты думаешь на скорости миллион минут на милю, — шепчет Илья на ухо Шейну, вызывая приятную дрожь в его теле.
— Миллион миль в минуту, — поправляет его Шейн. — И я просто думаю о том, что мы здесь делаем.
— Нет, не об этом. Ты думаешь об игре, о стратегии игры в большинстве.
— Ладно, да, об этом я тоже думаю. И мы должны быть в гостинице и смотреть видеозаписи игры. Монреаль реализовал большинство в пяти из восьми случаев против нас. Мне надо придумать, как действовать против Джей-Джея.
— Тебе надо расслабиться.
— Я серьезно. У нас есть только одна игра, чтобы это исправить. После этого игр не будет, Илья.
— Тебе надо расслабиться, — снова подчеркивает Илья, надавливая большими пальцами на напряженные мышцы у основания шеи Шейна. — И не надо объяснять мне про хоккей, словно я ребенок. Я вообще-то выигрывал Кубок.
— Прости, — вздыхает Шейн. Когда Илья надавливает пальцами сильнее, кожа бледнеет под давлением. — Много всего в голове.
— Ты не капитан, не тренер. Это не твоя проблема, и не тебе ее решать, Шейн, — замечает Илья, спускаясь поцелуями вниз по его шее, в конце прикусывая кожу в том месте, которое он массировал. — Пойдем, будь моей женой сегодня ночью.
— Это что-то связанное с сексом? Ты называешь меня чем-то непотребным?
— Я не знаю, что значит это слово. Но я говорю тебе по-русски только хорошее.
— Ты как-то назвал меня помидором.
— Ты был ярко-красным!
— Ты меня еще и степлером называл.
— Ты был скучным!
— Ты называешь мне тем словом с прошлого сезона — я просто хочу знать. Ну же, — умоляет Шейн, кладя голову Илье на плечо и смотря на него своими большими карими глазами как у олененка. Илья мог бы потеряться в них.
— Как насчет того, чтобы умолять кое о чем другом? — предлагает Илья, облизывая ухо Шейна и притягивая его бедра вплотную. — Тебе надо расслабиться. Позволь мне помочь.
— Нам не стоит, — отвечает Шейн дрожащим голосом, пока Илья проводит руками по коже под его рубашкой, оставляя дорожку мурашек за собой.
— Стоит. Позволь мне позаботиться о тебе, моя жена, — Илья двигает их к кожаному креслу посреди комнаты, тому самому, над которым он не раз нагибал Шейна. — Может быть, тебе стоит напомнить кое о чем, чтобы ты забыл про статистику меньшинства и вспомнил про красивого мужа с большим членом, который вообще-то прямо здесь.
— Ты словно пытаешься сделать это все максимально несексуальным, — жалуется Шейн.
— О, но ты все равно считаешь это сексуальным, — замечает Илья, трогая Шейна между ног. — Тебе это нравится, видишь?
— Заткнись.
— Как же я могу, если со мной тут мой красивый муж? Весь возбужденный и жаждущий меня. Я должен говорить, чтобы он знал, как сильно я его люблю.
Шейн замолкает после этого и дальше издает только стоны, когда Илья прикасается к нему в тех местах, где, он знает, Шейн любит, в процессе снимая с него одежду. Он давит ладонью на спину Шейна, вынуждая его наклониться над подлокотником кресла.
— Такой хороший, красавчик, — шепчет Илья, опускаясь позади Шейна на колени. Он проводит большими пальцами по бледно-розовым растяжкам на бедрах Шейна, а затем обводит их языком.
— Ст.. стой, Илья, остановись, — выдыхает Шейн, покачивая бедрами. — Щекотно, ну же, остановись.
— Я ничего не делаю, просто показываю своему мужу, насколько он прекрасен, — говорит Илья, прежде чем слегка прикусить нежную кожу бедра Шейна.
— Я бы мог облизывать и целовать твою кожу весь день, если бы ты позволил, — Шейн всхлипывает, пока Илья осыпает поцелуями его растяжки и заднюю поверхность бедер.
— Похоже, тебе этот план нравится? — произносит Илья с усмешкой, прежде чем впиться зубами Шейну в бедро и засосать это место, пока там не останется безошибочно узнаваемая отметина для завтрашней игры. Шейн извивается, с его губ срываются тонкие стоны.
— Не должен оставлять следы, — задыхаясь, возражает Шейн.
— Не мог удержаться. Должен напомнить Шейну Холландеру, что он мой.
— Мм, хорошо, — бормочет Шейн, роняя голову на подлокотник. Илья после этого не спеша растягивает Шейна языком и пальцами, пока тот не начинает умолять о чем-то большем.
В этот раз Илья садится в кресло и притягивает Шейна к себе на колени. Он пытается успокаивать Шейна каждым движением своего языка у него во рту. Он обводит края его зубов, пока они бездумно трутся друг о друга, и он пытается телепатически передать все то, что он не может произнести вслух, — каждое беспокойство, и сожаление, и надежду, и желание — словно воздух и слюна, которые смешиваются между их ртами, могут каким-то чудом попасть в кровь Шейна и так достигнуть его сердца.
Это всего лишь поцелуй, но Илье нужно, чтобы это было чем-то большим, потому что город за окном предстает во всей своей красе — ярче и масштабнее, чем когда-либо раньше. Сердце Шейна бьется в его грудной клетке, и под его тонкой кожей там, где он прижимается к Илья, оно бьется в ритме мон - ре - аль - мон - ре - аль - мон - ре - аль, словно предупреждение и обещание. Эта игра не только ради того, чтобы помочь Буду выиграть Кубок перед тем, как он закончит карьеру, — она для того, чтобы дать Шейну причину остаться в Оттаве, для того чтобы доказать ему, что он не тратит зря остатки своего хоккея в городе, который никогда не даст ему того, что дал Монреаль.
Шейн со стоном насаживается на Илью, сжимая коленями его бедра и утопая в прохладной липкой кожаной обивке кресла.
— Люблю видеть тебя в этой комнате, моя жена. В окружении всех твоих наград за то, насколько ты хорош в хоккее.
Подбрасывая бедра, Илья смотрит, как Шейн откидывает голову назад, закрывая глаза и обнажая шею.
— Такой красивый для меня, пьяный от моего члена в своей трофейной комнате. Что бы сказали другие игроки, если бы знали, что их драгоценный MVP трахается перед Кубком Стэнли?
— Заткнись, — говорит Шейн сквозь зубы, покачиваясь на члене Ильи. — Тут нет никакого Кубка. Только перстни и реплики.
— Никогда не трахался с Кубком в комнате, Холландер? Увлекательное дело, — дразнит его Илья, и Шейн замирает с гримасой не удовольствия, а отвращения на лице.
— Ты правда трахал кого-то перед Кубком и его Хранителем?
— Наверняка они и не такое видели, расслабься.
— Хранитель Кубка знает, как выглядит твой член? — спрашивает Шейн, и Илья не может удержать вырывающийся из его груди смех.
— Нет, Шейн. Хранитель не знает, как выглядит мой член. Но, возможно, когда мы выиграем в этом году, он узнает? На полке у окна как раз прекрасное место для нового трофея.
— Абсолютно точно нет! Он не узнает, как выглядит твой член, или как выглядит мой член, или еще что-то в этом роде. И теперь я уже даже не возбужден, — ноет Шейн, нахмурив брови от досады. — Я думал это все, чтобы меня расслабить.
— Ладно, ладно, прости. Прости меня. Дай мне все исправить, — извиняется Илья и одновременно тянется за смазкой, чтобы обхватить своей скользкой рукой упавший член Шейна. В итоге у них на животах смесь смазки и предэякулята, а их поцелуи — это скорее не прикосновения губ, а просто общее дыхание между открытыми ртами.
— Кончи в меня, пожалуйста, — умоляет Шейн, прижимаясь ко рту Ильи. — Мне нужно почувствовать тебя, чтобы вспомнить.
— Что вспомнить? — задыхаясь, спрашивает Илья, мысленно считая от двадцати до одного в попытках отсрочить надвигающийся оргазм.
— Вспомнить, что я твой, как ты… как ты до этого говорил, — шепчет Шейн, прикусывая челюсть Ильи и сжимаясь вокруг него.
— А, засоса на бедре тебе недостаточно, Шейн? Нужно, чтобы из тебя вытекала сперма? Может быть, нужно что-нибудь подолговечнее?
— Например… что? — задыхаясь, спрашивает Шейн, пока Илья водит руками по его чувствительным соскам, кожа покрывается мурашками в ответ.
— Например, ребенок. Ты позволишь мне, моя жена? — спрашивает Илья, вновь беря член Шейна в руку, поглаживая его пальцем под головкой, заставляя предэякулят течь еще сильнее.
— Да, да, что угодно, — бормочет Шейн. — Пожалуйста.
— Такой прекрасный мальчик, когда умоляешь меня. Поднимайся, — приказывает Илья, шлепая Шейна по ягодице. Он снова наклоняет Шейна над подлокотником и пристраивается сзади. Хватает всего пары толчков, чтобы Шейн излился на кожаную обивку, Илья кончает буквально следом за ним. Какое-то время в комнате слышно только тяжелое дыхание, пока Илья не поднимается с Шейна, на которого он упал после оргазма, и не берет салфетки, которые Шейн хранит в комнате.
— Ты серьезно? — спрашивает Шейн, моргая. Илья останавливает попытки протереть Шейна, смотрит на его мокрые от пота волосы на затылке, и на разбросанные по веснушчатой коже красные следы от его зубов, которые исчезнут через несколько часов, и на то, как он отливает золотом в теплом освещении витрин с трофеями, а за окном мерцает силуэт Монреаля на фоне темного ночного неба.
Уже поздно, у них завтра необязательная тренировка в день между шестой и седьмой играми. Они капитан и вице-капитан, так что для них нет такого понятия, как необязательная. Он почти может увидеть их отражения в стекле, спроецированное на Монреаль, словно зловещее предупреждение.
— Илья? — спрашивает Шейн тихим голосом, тем самым, которым он использует только по особенно плохим дням. Все должно было стать проще. После всего, что произошло, он наконец-то получил то, чего он хотел, и этого должно быть достаточно. Он хочет большего, хочет попросить у Шейна больше, чем тот уже дал, хочет быть жадным и брать, и брать, и брать за все то время, когда ему этого не было позволено, за все то время, когда он должен был заталкивать все поглубже и нацеплять улыбку, за все то время, когда ему приходилось выходить на лед и подначивать Шейна, чтобы поддерживать нарратив.
Да - да - да - да - да, — говорит его сердце. Да, он серьезно. Да, он хочет этого. Можно ему, пожалуйста, хотеть этого? Хотеть этого прямо сейчас, даже если этого не было в их изначальном плане. Он так устал ждать какого-то дедлайна, какой-то волшебной отметки, после которой можно будет сказать, что он хочет большего, потому что ему до сих пор кажется, будто всегда просит только он, всегда нужно только ему, всегда хочет только он. Он вспоминает, что Шейн считал, что можно будет подождать с каминг-аутом до завершения их карьер, что лучше сохранять анонимность, что Шейн любит быть в центре внимания на льду, но ненавидит это за его пределами.
И ничего из желаний и мечтаний Ильи не дадут ему этого.
А Илья уже и так получил от Шейна слишком многое.
— Конечно, я серьезно, Шейн. Я всегда считаю, что ты самый красивый, — Илья выбирает такой ответ и улыбается так, что у него начинают болеть уголки губ. — Пойдем в кровать, лед никого не будет ждать.
— Нет, я имел в виду… — Шейн выдыхает, обрывая себя. Сердце Ильи сжимается. Если Шейн будет настаивать, возможно, он хочет того же, возможно, он тоже хочет, чтобы это было не просто грязными разговорчиками во время секса. Он не уверен, что знает, как справиться с такой возможностью, с тем, что, может быть, в этот раз они могут получить все, чего хотят они оба, на тех условиях, которые устроят их обоих. Может быть, в этот раз никому из них не надо чем-то жертвовать — они просто смогут иметь это, безо всяких оговорок.
— Ладно, неважно, ты прав. Нам стоит посмотреть, есть ли у Вибе какие-то задумки, которые мы можем потренировать для игры в меньшинстве, — предлагает Шейн. Он поднимается с кресла, собирает свою одежду и выключает подсветку витрин одну за одной. Методично, словно рутина, ритуал, защитный механизм, который он выработал, чтобы отвлекаться от всего происходящего внутри него, от того, о чем он собирался спросить. Он выходит из комнаты, прежде чем Илья успевает его остановить.
Илья стоит обнаженный посреди трофейной комнаты — его отражение больше не видно, его поглотила темнота комнаты и города Монреаля. Его откровенное признание вокруг него, разбитое на куски как шлакоблок, разбитый вдребезги в комнате ярости, в которую Илья так часто ходит в Оттаве.
Может быть, квартира Шейна в Монреале всегда должна была быть тем местом, где Илья понимает, что он не может иметь то, что он хочет. В конце концов, это будет не в первый раз.
~*~
Они побеждают Монреаль. Они побеждают в Монреале. Потому что как бы Монреаль ни маячил призрачной тенью на периферии сознания Ильи, как бы он ни преследовал его с “могло бы” и “было бы”, это все равно в первую очередь город Шейна. Даже отъезд не может изменить того, каков Шейн на льду Белл Центра — человек, у которого есть цель, человек, которому есть, что доказывать, человек, который должен сдержать обещание. Это словно было давным-давно записано в книгу мироздания, задолго до того, как Илья и Шейн вообще появились на свет. Есть в этом что-то неизбежное.
Шейн делает хет-трик, конечно же. Илья же словно плод чьего-то воображения, настолько он незаметен на льду. Он полон жалости к себе, пустота разрывает его грудную клетку, когда Шейн садится рядом с ним в раздевалке, покрытый Гаторейдом и потом, — его улыбка шире, чем когда-либо в последнее время, в уголках его глаз ни следа стресса из-за хоккея, на время он вытеснен радостью от выхода в следующий раунд.
— Хейден пригласил нас на ужин. Команда улетает завтра только в 10:15 утра.
— Тебе стоит пойти, повеселись со своим другом. Обязательно еще раз похвастайся нашей победой, — отвечает Илья с легкой улыбкой.
— Если ты не пойдешь, то я тоже не пойду, — возражает Шейн, скрестив руки на голой груди, словно это может напугать. Илья может сосредоточиться только на блеске его обручального кольца, висящего на цепочке и прижатого к голой коже.
— Мы могли бы вернуться в квартиру и отпраздновать, — говорит Илья, облизывая губы.
— Сначала к Хейдену, а потом в квартиру, — отвечает Шейн. Его взгляд прикован к губам Ильи.
— Мы постоянно видимся с идиотским Хейденом. Увидимся летом — поехали отмечать в квартиру.
— Мы будем отмечать все лето в коттедже. Пойдем на ужин, пожалуйста, — просит Шейн, делая лучшую версию своих щенячьих глаз. Все должно быть не так. Шейн должен уйти и оставить его одного, позволить ему страдать, пока он сам не найдет сил выбраться из этой пустоты. Это их рутина, все было так с тех пор, когда это случилось в первый раз.
Илья просто хочет лечь посреди раздевалки и дать спертом запаху пота впитаться в свою кожу, пока он не сможет найти выход из комнаты обратно в реальный мир. Ему просто нужно это время, чтобы поговорить со своей мамой, прошептать по-русски все то, что он прячет глубоко внутри себя. Она всегда понимает. И, может быть, Шейн тоже поймет, если Илья расскажет и ему про это, но по-английски слишком сложно выразить все так, как Илья это чувствует, а русский Шейна еще слишком слаб, чтобы понять полноту всего того, что давит на Илью.
— Пожалуйста, — повторяет Шейн, легонько толкая Илью плечом. — Нам не обязательно задерживаться надолго, — есть в его словах что-то искреннее, словно речь не просто про ужин с Хейденом или празднование победы, и Илья не может не согласиться.
Они едва успевают переступить порог дома Хейдена, как все четверо детей утягивают Шейна куда-то, и Хейден молча зовет Илью на заднюю веранду, где стоит гриль. Раздвижные стеклянные двери закрываются за ними. Илья опирается спиной о перила, пока Хейден пытается разжечь гриль.
— Итак…
— Что? Ты хочешь поздравлений или еще чего-то, Розанов? Большой баннер?
— Ты нас не для этого позвал? Не отпраздновать?
— Ты тут только потому, что ты вместе с Шейном, а его я пригласил, потому что он теперь живет в другом городе, — язвительно отвечает Хейден, кривя губы.
— Ты же знаешь, что любишь меня.
— Не особенно.
— Что делают твои дети? — спрашивает Илья, показывая на стеклянные двери.
— Судя по всему, играют в куклы и машинки. У тебя никогда не было Барби в детстве, Роз?
— Иди ты.
— Артур все время пытается играть с этими чертовыми куклами, стоит мне только отвернуться. Как будто я не покупаю ему все эти дурацкие грузовики с огоньками и звуком.
— Может, стоит ему позволить? Что в этом плохого? — говорит Илья, как он часто делает во время этих встреч. Несмотря на все благие намерения, Хейден все еще не самый умный парень на свете и постоянно говорит глупости. Он фыркает в ответ на предложение Ильи, и тот ухмыляется.
— Где пиво?
— Не думаю, что оно есть, — мы только что играли в плей-офф, придурок. Некоторые из нас придерживаются предписанных диет.
— Водка?
— Не та, которая бы отвечала твоим стандартам.
— Господи. Лучше бы я был дома, получая мой… — Илья обрывает фразу, увидев взгляд Хейдена в его сторону. Шейн скорее всего смотрел бы на него так же. Лучше замолчать.
Сквозь двери видно Шейна в пачке и кудрявом парике. Одна из девочек что-то приклеивает к его ногтям, другая наносит ему на лицо какой-то макияж, который Илье отсюда не видно, а Артур посадил Барби на плечо Шейна, а грузовик катает по его бедру. Шейн весь покрыт следами детских игр и окружен детской радостью.
У Ильи все болит внутри.
Он хочет семью, такую, которая будет любить его так, как его любила мама, с такой силой, какой он раньше не чувствовал. Это желание глубоко в нем — под всем тем, что устремлено на пределе возможностей в погоню за Кубком, и под той его частью, которая знает, что он испытывает судьбу — она уже подарила ему Шейна, как смеет он просить большего?
Но он все равно просит большего. В комнатах ярости, закончив проклинать команды и Скотта Хантера, он проклинает себя за то, что он не просит Шейна сказать ему, что тот любит Оттаву достаточно, чтобы не возвращаться в Монреаль, что он любит Илью достаточно, чтобы не возвращаться в Монреаль.
Он хочет добавить еще одну просьбу, вывалить всю правду на уже испачканные простыни кровати в городе Шейна. Он хочет попросить у Шейна семью, детей, которые будут называть их отец и папа и бегать с ними по двору, и им будет все равно, кто их родители, кем они были, все равно на нарратив или на награды и все остальное.
Вместо этого он разговаривает с Галиной, и он ждет, пока Шейн заметит, что он не единственный, на кого влияет Монреаль, что под кожей Ильи тоже что-то таится и что они оба на грани.
— Думаешь об этом? — прерывает Хейден мысли Ильи, когда стейки начинают поджариваться.
— О том, чтобы поднять Кубок вместе с моим мужем? Всегда.
— О детях, о семье, — отвечает Хейден, не ведясь на попытку Ильи отвлечь его. Илья так на это надеялся.
— Иногда, — тихо признается он. Это первый раз, когда он произносит это по-английски, первый раз, когда он рассказывает это кому-то, кроме своей умершей мамы и своего терапевта, с которой у него заключено соглашение о неразглашении. Небо не падает на Илью Розанова на крыльце Хейдена Пайка в Монреале. Земля не разверзается под ногами. Жизнь продолжается, словно его признание — это просто какая-то обычная фраза.
— Он хорош с ними. Шейн. Я только рад привезти их всех в Оттаву, чтобы вы с ними посидели и набрались практики. Сколько он хочет подождать? — спрашивает Хейден.
— Что?
— Сколько он хочет подождать, прежде чем заводить детей? Ты выглядишь так, словно готов родить хоть сегодня, если бы мог, — говорит Хейден, снимая стейки с гриля. Хейден Пайк не должен быть тем человеком, которому Илья признается в чем-либо, но его язык шевелится без разрешения, рот уже открыт, и он выплевывает все, словно уродливую мутно-черную нефть в кристально чистые воды океана.
— Мы об этом не говорили. — Хейден отставляет тарелку со стейками и впервые за вечер полностью поворачивается к Илье.
— Вообще это важный первый шаг. Наверное, стоит этим заняться, если ты хочешь, чтобы это действительно произошло.
— Я знаю, — резко отвечает Илья, теряя свое терпение и стойкость перед Хейденом Пайком. — Я, блядь, знаю, — второй раз это звучит скорее как поражение, чем как раздражение.
— Оттава — хорошее место для семьи и детей. Шейн получился вполне себе.
— Может быть. Но не Монреаль, — замечает Илья, идя следом за Хейденом к стеклянным дверям. Хейден останавливается перед самыми дверями и снова поворачивается к Илье. Он выглядит уставшим, как человек около тридцати с четырьмя детьми, только что отыгравший полный хоккейный сезон. Илье кажется, что под кожей он сам сейчас ярко-зеленый, и если его вскрыть, то из него потечет густая зеленая зависть.
— Возможно, так даже лучше, — говорит Хейден. Все это слишком серьезно. Разговор, который Илья хотел бы вести буквально с кем угодно, кроме Хейдена чертова Пайка с его дурацким лицом, его дурацкой счастливой семьей и его дурацкими тремя Кубками Стэнли. Что вообще знает Хейден Пайк? Он точно не знает о том выражении лица Шейна каждый раз, когда команда садится в самолет для вылета в Монреаль, или о том, как глаза Шейна находят баннеры обладателей Кубка Стэнли каждый раз во время раскатки в Белл Центре, или о том, как однажды Илья спустился вниз и обнаружил, что Шейн смотрит на ютубе видео про свой последний чемпионский парад, который прошел по обычному маршруту в Монреале.
Хейден ни черта не знает. Илья протискивается мимо него, чмокает Шейна в покрытую чем-то флюоресцентным и розовым щеку и прилично себя ведет весь остаток вечера в Монреале. В городе, который не оставляет его в покое.
~*~
Оставив Вояджерз позади, Кентавры должны дальше играть в финале Восточной Конференции с Бруклин Скаутс, но это молодая и неопытная команда из более легкого дивизиона, так что их перспективы безрадостны. Кентавры побеждают Скаутов в четырех играх.
Илья и Шейн возвращаются к относительно размеренной жизни теперь, когда Монреаль позади. Илья старается не зацикливаться на том, как незаданные вопросы сидят буквально на кончике его языка, как его мозг кипит каждый раз, когда Шейн говорит о чем-то, что будет после финала Кубка Стэнли. Он сгорает от всего невысказанного.
Их соперник из Западной Конференции определялся в шести играх, но в конце концов Кочевники не смогли сдержать Акул из Анахайма с их опытной скамейкой и молодым центрфорвардом-новичком. Все в их составе говорит в том, что у них та же цель, что и у Кентавров, — только Кубок.
Первые домашние игры проходят без проблем. Третью игру в Анахайме они тоже выигрывают. Поражение на домашнем льду словно будит Акул, потому что на четвертую игру они выходят заряженными. Для Кентавров это становится ударом под дых, от которого у них не получается отойти, несмотря на все попытки во время игры. Психологически Илья уже готовится к битве в Оттаве в пятой игре. Им надо победить только еще один раз, и Кубок Стэнли будет их. Все, весь дерьмовый хоккей в Оттаве, будет стоить того. Он снова будет чемпионом, и он сделает это вместе с Шейном.
Он представляет себе конфетти, которые будут падать на них на домашней арене, когда они выиграют следующую игру, и красно-черное море на улицах Оттавы, когда он поднимет Кубок над головой.
Каждый хоккеист знает, что шанс есть всегда. Не столько “если”, сколько “когда”. Он прошел это с тем силовым приемом против Шейна сколько там лет назад. Позже он вспоминал свою панику, то, как каждый его нерв был напряжен, пока он ничего не мог сделать или сказать, чтобы помочь лежащему на льду Шейну.
В этот момент он чувствует просто удар — это ощущается как обычный силовой прием у борта. Вот он ведет шайбу, пока секундомер отсчитывает мгновения до поражения, а вот его уже впечатали в борт, болельщики Акул выплескивают пиво на защитное стекло и кричат, а в конце остается только боль в колене, когда Нельсон падает вместе с ним.
О том, что это Нельсон, он узнает позже благодаря цветам, которые доставляют в больницу, — букет из двенадцати красных роз и открытка с извинениями, подписанная именем Нельсона. Порой Илья поражается, насколько хоккеисты тупы — отправлять дюжину красных роз сопернику, с которым ты даже не трахаешься.
Медицинский штаб Кентавров, врачи больницы в Оттаве и Шейн все вместе пытаются его приободрять — разрыв передней крестообразной связки чистый, ее будет проще оперировать, лучшие специалисты в области спортивной медицины готовы приехать в Оттаву, чтобы помочь ему с возвращением на лед. Все это звучит неплохо.
Ничего из этого не меняет того, что его кресты порваны.
Ничего из этого не меняет того, что он смотрит, как красно-черные конфетти падают на домашний лед Кентавров, лежа на больничной кровати в милях от арены.
Ничего из этого не меняет того, что Шейн поднимает Кубок Стэнли над головой на экране телевизора Ильи, когда он должен быть там, рядом с Шейном, и целовать его в этот момент.
~*~
День Ильи с Кубком Стэнли наступает теплым августовским днем в Оттаве. Тренировочный лагерь запланирован через несколько недель, в почте его ждет письмо от Фары. Лето оказалось теплым и долгим. Чуть более сложным сначала, когда приходилось наблюдать за всем со стороны. Но Галина помогает, напоминая ему о перспективе, обо всем, что он делал все эти годы, что привело его к этому моменту, что помогло команде оказаться способной победить. К середине лета единственное напоминание о четвертой игре финала — ортез на его колене, когда он неуклюже бродит по коттеджу.
Утром Трой и Харрис помогают ему отвлечь Хранителя Кубка, и ему удается провернуть величайшее ограбление двадцать первого века — Кубок Стэнли оказывается за много миль от его Хранителя. Он размещает его на месте, которое Шейн оставил пустым, когда перевозил свою трофейную комнату в коттедж.
Из окон теперь открывается вид не на город Монреаль, а на густую хвойную зелень и сверкающую поверхность озера. Так безмятежно. Он слишком боится спрашивать, означает ли внезапный переезд трофеев Шейна что-то большее.
Вместо того, чтобы спросить об этом, Илья хватает Шейна за руку, едва тот возвращается от родителей, где он помогал им с чем-то, и тащит его в трофейную комнату, где Шейн скачет на его члене на виду у леса, озера и самого Кубка Стэнли.
— Ты же знаешь, да? — спрашивает Илья, когда они приходят в себя достаточно, чтобы надеть хотя бы трусы. Они лежат на полу трофейной комнаты. Он пока что так и не произнес эти слова вслух. Часть его боится до дрожи того, как Шейн может отреагировать, боится, что Шейн может перестать любить Илью, когда все будет уже не так идеально, как было в ту первую поездку в коттедж, когда он перестанет гнаться за идеальными моментами того вечера, когда они были в одинаковой форме на льду в душном Майами.
— Вообще не особо. Я знаю, что что-то есть. Ты скрываешь это с самого парада, но тебе всегда нужно личное пространство, так что я старался тебя не трогать.
— Мое колено, оно заживет. Врачи говорят, что пока все идет хорошо, — начинает Илья с того, что Шейн и так знает.
— Ты разговаривал с командным врачом? У них есть план для твоего возвращения на лед? — искренне спрашивает Шейн, его яркие глаза полны надежды. Илья чувствует укол вины, понимая, что Шейн не задавал этот вопрос все это время, давая Илье возможность все обдумывать самому, как он чаще всего делает.
— Шейн…
— Что? Ты пропустишь весь сезон или еще что-то?
— Я не… Я больше не выйду с тобой на лед, — Илья делает паузу, а потом продолжает: — Я завершаю карьеру.
Слова обрушиваются на Шейна словно приливная волна. Он начинает медленно моргать, а затем быстрее, когда на глазах наворачиваются слезы. Илья всегда любил, когда Шейн так делал — словно если не дать слезам пролиться, то он и не грустит вовсе. Но Илья знает, что грустит, и Илья тянется к нему с отчаянием, словно его объятия могут все исправить, потому что подо всем этим скрывается часть его, которая всегда будет скорбеть о том, что он смог быть вместе с Шейном на льду только эти два сезона в Оттаве.
— Господи, что за хрень, придурок? — спрашивает Шейн со сдавленным смешком, когда Илья прижимает его к своей груди.
— Все в порядке, Шейн. Я счастлив, — говорит Илья, поглаживая большим пальцем по щеке Шейна.
— Как? Мы же… Все не должно было быть так, — отвечает Шейн, и в каждом его слове чувствуется поражение. — Это должна была быть наша комната, ты сам так говорил.
— Так оно и есть. Посмотри, Холландер. Тут трофеи на каждой полке. Мы смотрим на Кубок Стэнли с названием нашей команды, выгравированном на нем, и на кольца за те Кубки, которые мы выиграли поодиночке. Мы делим эту комнату, и я знаю, что ты выиграешь еще больше, добавишь сюда еще трофеев, но это все равно будет наша комната.
— Как ты можешь просто отказаться от всего этого так… так легко?
— Это не легко, но это правильно, — Илья делает паузу и потирает середину груди. — Я чувствую это здесь.
— Разве ты не будешь, не знаю… Разве ты не будешь скучать по хоккею? Ты даже особо грустным не выглядишь. Я даже представить себе не могу жизнь без хоккея — я не знаю, что бы я делал.
— Я уже несколько месяцев знаю это. Мне уже было грустно. А хоккей никогда не был для меня… как это говорят, главным фокусом? Как это для тебя.
— Гиперфиксацией?
— Да. Я играл, потому что я был быстрым, сильным. Папа говорил, чтобы я играл, и я играл. Папа говорил, что я не могу опозорить Россию, так что я играл хорошо. А еще были деньги, женщины и слава. Неплохая жизнь. Ты играешь из любви. Я всегда видел это — в те моменты, когда твои коньки касаются льда или шайба оказывается в воротах. Для тебя это по-другому, хоккей — вся твоя жизнь. Я люблю хоккей и всегда буду любить, даже сейчас. Твоей любовью к нему я восхищаюсь, но сам не разделяю, — признается Илья. Он видит, что Шейн не до конца его понимает и возможно никогда не сможет понять, но он чувствует, что Шейн ему верит, что он знает, что Илья примирился со своим решением.
— Что ты будешь делать вместо этого? Что мы будем делать?
— Мы начнем ту часть жизни, до которой пока не добрались. Мы заведем ребенка или несколько, смотря как ты хочешь. И я научусь готовить не только бутерброды с тунцом и птичью еду. Мы купим коляску, а ты запасешься подгузниками на маленькую армию. И мы будем счастливы. Я буду счастлив. Потому что я хочу иметь детей с тобой, и я хочу, чтобы мое колено могло позволить мне бегать и играть с ними без обезболивающих. Я не хочу мучаться от боли, когда у меня будет та жизнь, которую я всегда хотел с тобой. И я не хочу, чтобы игра заставила меня закончить. Я хочу уйти на своих условиях. И я отправлюсь туда, куда ты хочешь. Даже обратно в Монреаль.
— Ну, если так на это посмотреть… — отвечает Шейн, нежно целуя уголки губ Ильи. — Подожди, зачем нам возвращаться в Монреаль? Ты этого хочешь?
— Я больше не играю, так что мое мнение неважно.
— Конечно, оно, блядь, важно, Илья. Ты мой партнер, мой муж. Это не прекратится и не изменится только потому, что мы больше не играем в одном звене.
— Ты хочешь вернуться в Монреаль? — спрашивает Илья, и он думал, что после всех этих месяцев задать этот вопрос будет сложнее. Если Шейн ответит “да”, это значит, что какая-то его часть знала, что даже выигрыш Кубка в Оттаве не сможет сравниться с Монреалем. Илья не может представить себе возвращение в раздевалку, которая предала тебя, но, возможно, хоккей того стоит, возможно, Шейн готов оставить это в прошлом ради сине-красного моря, ради субботнего вечера в Белл Центре. Возможно, дело всегда было именно в хоккее, и Илье не стоило давить, стоило согласиться с планом Лиги после появления того видео в сети. Вот только Шейн выбрал его, а выбрать его значило выбрать Оттаву. Шейн знал это. Илья цепляется за эту мысль в тишине между своим вопросом и ответом Шейна. Шейн знал это.
— В команду, которая думает, что я жульничал, чтобы позволить тебе побеждать? Почему у тебя возник этот вопрос? — спрашивает Шейн, гладя Илью по скулам. Прикосновения такие аккуратные, такие нежные, что Илья готов разлететься на миллион мелких кусочков, словно мелкая пыль, которую он оставлял после себя в комнате ярости.
— Ты всегда странно себя ведешь, когда мы приезжаем в Монреаль, и у тебя до сих пор квартира там. Я подумал, может быть, ты жалеешь, что переехал в Оттаву, жалеешь, что выбрал меня. — Илья мог бы улететь в стратосферу, настолько легко он чувствует себя, наконец-то сказав все это вслух. Оказывается, Галина была права.
— Как ты вообще мог подумать, что я жалею, что выбрал тебя? Ну да, это Монреаль. Конечно, я странно себя веду там — никто не хочет быть мишенью для ярости Белл Центра, хотя я всегда буду по-своему любить это место. Это хоккейный город. Ты, наверное, и забыл после всех поражений в Оттаве, — поддразнивает его Шейн. — Но я никогда не жалел, что выбрал тебя.
— Я люблю, когда меня освистывают, — это добавляет мне сил. Я лучше играю, когда они свистят мне, — хвастается Илья, его настроение внезапно ярче, чем сверкающая звезда.
— Да, ты такой, — произносит Шейн голосом, который Илья может описать только как нежный. — А вот я нет, и меня бесит, что они так хорошо меня знают. Вот и все.
— А что по поводу твоей квартиры?
— Я думал, тебе нравится эта квартира! У нас там столько хороших воспоминаний, — возражает Шейн.
— Ты имеешь в виду, что я там тебя хорошо трахал, — поправляет его Илья.
— Ты меня везде хорошо трахаешь, мой муж.
— Этому слову я тебя не учил, — замечает Илья. — Очень сексуально, когда ты говоришь по-русски. Даже когда плохо говоришь.
— Я сдал квартиру в долгосрочную аренду какому-то инфлюэнсеру. Завтра подпишут договор. Я просто ждал возможности подписать более, э-э, долгосрочный контракт. Сегодня утром Оттава прислала мне предложение на четыре года, и я, ну, я хочу принять его, если ты не против остаться здесь. Я знаю, что Оттава — это не то место, где ты хотел играть в хоккей, и ты сделал это ради меня, так что, если ты хочешь переехать куда-то, я поеду куда угодно.
— Они предложили тебе четырехлетний контракт? — спрашивает Илья, садясь прямо. — Почему ты не сказал мне? Мы должны отпраздновать. Торт и водка, хорошая водка. — Оттава. Оттава сделала Шейну предложение. Шейн предложил куда угодно. Илья жалеет, что он не может кричать об этом с крыши. Возможно, пирс у озера тоже подойдет.
— Фу, это звучит отвратительно. И мы только что закончили праздновать, — говорит Шейн, показывая на беспорядок вокруг них.
— Это было в честь Кубка Стэнли и чтобы опробовать новую трофейную комнату. Теперь мы должны отпраздновать снова, — настаивает Илья, энергия бурлит в его крови, словно он ожил впервые с первой игры Шейна за Кентавров. Он так долго медленно умирал. Он всегда умирает. Они все в целом всегда медленно умирают, полагает он. Но пожить тоже может быть неплохо — они все могут немного пожить. Он хочет этого с таким отчаянием.
— У нас на это все лето, мой муж.
— Ты счастлив в Оттаве? — спрашивает Илья на всякий случай.
— Я счастлив там, где ты. Но да, Илья, я счастлив в Оттаве, — успокаивает его Шейн с мягкой улыбкой, выражающей все то, чего не могут выразить слова.
— Если Фара считает, что это хорошее предложение, то тебе следует подписать контракт. Если нет, то найди команду, чье предложение тебе понравится, и мы поедем туда.
— Она говорит, что предложение хорошее. Я просто хотел убедиться, что Оттава — подходящий дом для тебя.
— Я люблю этот дурацкий скучный город и его прекрасных скучных людей. Не может быть места лучше, чтобы смотреть, как скучный муж играет в скучный хоккей, — дразнит его Илья, настойчиво целуя следом.
— И ты правда согласен на ребенка? — спрашивает Шейн, когда они прекращают целоваться.
— Холландер. — Илья поднимает его подбородок, чтобы посмотреть в глаза. — Я сказал тебе еще в первую поездку в коттедж.
— Ну да, но мы были на эмоциях…
— Три месяца назад я трахал тебя в трофейной комнате, рассказывая, что хочу заделать тебе ребенка, — безапелляционно отвечает Илья.
— Я думал, что это просто, ну, типа, грязные разговорчики. Ведь я не могу забеременеть, — объясняет Шейн с ярким румянцем на щеках.
— Мы продолжим пытаться. Потому что я хочу и я не хочу больше ждать. Мы и так достаточно ждали, правда? Пора начать жить?
— Боже, я люблю тебя, — шепчет Шейн, касаясь носом носа Ильи. Это так нежно и чувственно, и Илья хочет этого навсегда. — А можем мы все же поискать реальные способы завести детей? А не просто ждать чуда?
— Как много слов. Я буду продолжать пытаться, — отвечает Илья, кусая губы Шейна. Склонность Шейна понимать все буквально такая очаровательная, что у Ильи что-то в груди тянет от умиления.
— Я вообще-то серьезно, придурок.
— Я тоже.
Они едва успевают одеться, когда слышится гневный стук в дверь, и Илья уже знает, что это Хранитель Кубка с вопросом, где, черт возьми, Кубок Стэнли и как Илье, черт возьми, удалось утащить его у него из-под носа. Колено Ильи болит в жестком ортезе, когда он хромает к двери. В обозримом будущем колено перестанет болеть, и под ногами будет крутиться малыш, и их собака будет лаять у двери, и Шейн будет спешить на тренировку, и в трофейной комнате появится еще один перстень обладателя Кубка Стэнли, и Илья все еще будет счастлив — у него будет все, чего он когда-либо хотел.
А пока он натягивает улыбку, чтобы встретить гнев Хранителя Кубка и отправиться на местный каток с Кубком Стэнли. Только он, Шейн, Хранитель, Кубок Стэнли и толпа потенциальных будущих канадских суперзвезд. У него не было никаких грандиозных планов на этот день с Кубком — только ужин с Холландерами и вечер у костра с Шейном. В конце концов в свой последний день с последним Кубком, который он может назвать своим, он понимает, что ему вполне комфортно без всего этого внимания, которого он жаждал и которым жил большую часть своей карьеры.
Потому что он может делать все это, держа Шейна за руку, они оба чемпионы вместе — в первый раз, в единственный раз. Это все, чего он когда-либо действительно хотел.
~*~
Перед первой игрой третьего сезона Шейна в Оттаве Илья стоит рядом с ним — его ноги на красном ковре, расстеленном на льду, коньки Шейна на свежезалитом льду, большая буква “К” на его груди, там, где она и должна была оказаться. Арена громче, чем Илья когда-либо слышал, когда баннер победителей Кубка Стэнли поднимается под своды. Он цепляет своим пальцем пальцы Шейна, позволяет быть этому зрелищу внутри шоу, просто потому что он может и это последний раз, когда он может сделать это в качестве игрока Кентавров без приставки “бывший” или “завершивший карьеру”. Буд толкает его плечом, стоя рядом на ковре, и это особенный момент, куда более особенный, чем это было в Бостоне.
Потому что это Оттава.
Здесь он смог по-настоящему быть самим собой. Здесь он смог найти своих людей, своих настоящих людей. Здесь он смог по-настоящему быть с Шейном. И, может быть, когда-нибудь, когда Шейн закончит карьеру и под сводами будет еще несколько баннеров, мэр Оттавы сможет объявить, что парад пройдет по обычному маршруту. Это будет все еще не Монреаль, но это будет Оттава, хоккейная династия, которую они создали вместе с Шейном в том месте, которое они оба выбрали. В месте, которое выбрало их обоих в ответ.
И когда депрессия снова начнет подбираться к нему, как это всегда происходит, и, скорее всего, всегда будет происходить, Илья посмотрит на свою жизнь, которую он построил с Шейном, и поймет, что она стоит того, чтобы бороться — ради Шейна, ради себя самого, ради их детей и ради той жизни, которая должна была быть у его мамы и которой она хотела для него. Она бы тоже полюбила Оттаву, как ее любят Илья и Шейн.