Work Text:
— ... потом они попросили передать дары главе с наилучшими пожеланиями! А он так и стоял, будто ничего такого. Видимо, правда, что люди с запада не различают эмоции, у всех помощников были такие лица!
Громкий слаженный смех заполнил комнату, и Цзян Чэн в который раз поймал себя на мелочном и недостойном желании привнести в жизнь племянника каких-то проблем, чтобы тот уже вырос. Сгноённая гневом душа с возрастом не светлела, пусть и хотелось бы верить, что чернота тоже не сгущается, и от злобы приходилось отбиваться так же часто, как во времена юности. Когда самому Ваньиню было тридцать, у него были враги с каждой из сторон и сгущающаяся смута, в итоге вылившаяся в триумфальное возвращение большой головной боли. А-Лин же своей жизнью наслаждался так явно, что, казалось, уже у всех окружающих должны были чесаться руки чуть сбить чужое веселье. Конечно, мир знавал ещё одного человека, которого не то, что возраст, смерть не смогла изменить, но Цзян Чэн продолжал успокаивать себя отсутствием кровного родства, пусть и скрипел зубами.
Как и всегда, растущее недовольство почуяли. Веки потеплели от того, как упорно их принялись разглядывать с другого конца комнаты, но Ваньинь упорно делал вид, что до крайности увлечён бумагами. Любимый племянник тем временем, перешёл от пересказа самого первого визита, к шепоткам, витавшим по зале совета позднее, будто никто сам ничего не подслушал и не подглядел. С каждой шуткой — смешной, на самом деле, — бессмысленное раздражение всё копилось, а плёвое донесьенице, которую чёрт знает какой идиот подсунул в день, когда уж точно были дела поважнее, интересовала всё меньше.
В общем, поднимал голову от документа он с полностью сформировавшимся намерением начать орать, вот только на середине движения наткнулся на одновременно ласковый и насмешливый взгляд Сичэня, разгадывающего мелочные порывы с обидной лёгкостью. Пришлось заменить ругань на одно лишь кислое выражение, и красноречиво закрыть пол лица ладонью, ничего мол плохого не говорю и не собираюсь. Цзян Лин, мелкий засранец, если так можно было, конечно, назвать человека, из обращения к которому уже лет пять как отпало "молодой", только на миг покосился, а после выразительно закатил глаза, не прерывая своего рассказа.
— А-Лин не груби, — мягко пожурил Хуань, — Не видишь разве, твой дядя на грани искажения.
— Ага, в седьмой раз за день, если я ничего не пропустил, — легкомысленно отмахнулся племянничек.
— Сошлю.
— Давай только в этот раз на север, а то на юге делать нечего, — конечно, без угрозы в голосе Цзян Чэн терял способность убеждать достаточно эффективно.
— Отправишься на запад налаживать связи. С десятком нянек, как маленький.
На это А-Лин уже поморщился и ровнее сел на подушках. Цзян Ваньинь знал многое, но как отучить тридцатилетнего племянника от любви к протиранию пола клановыми одеждами, когда в кабинете уже поселилось три лишние тахты и два стула, было за границами его разумения. Как и всегда, предчувствуя ссору, но слишком желая развлечений, чтобы не дать ей родиться, Цзян Сичэнь чуял переломный момент, когда перепалка рисковала стать слишком уж опасной, и принимался всех успокаивать.
Походя растрепав сильнее неряшливую причёску племянника, тот подобрался к самому столу, педантично убрав бумаги, показавшиеся на вскидку важными, сел на край и разложил лиловые рукава от края до края, чтобы нельзя было оправдаться внезапно найденной работой. Оставалось только взять протянутую ладонь, воровато коснуться губами кожи и переплести пальцы. Признаться честно, настоящей ссоры не хотелось, и все в комнате это знали, потому чрезмерное внимание не злило, а грело душу.
— Что тебя так злит?
Хуань спрашивал ласково, но неудобно повернул шею, чтобы одновременно смотреть в глаза и не терять из виду А-Лина. Тот, в свою очередь, всем собой показывал полнейшее безразличие, но уши разве что торчком не встали. Цзян Чэн с беспомощным рычанием провёл рукой по лицу, но всё же ответил.
— Ордену и семье нанесли оскорбление: не почли нужным узнать, кто и как выглядит глава. Ничего смешного в этом нет.
— А мне вот очень забавно, — тут же парировали, — Ещё сильнее станет только когда мы доберёмся до официального приёма.
— Нельзя считать главным в первой встрече с послами их оплошность. Он так ничему и не научился!
— Дядя!..
— А-Лин, а что было главное?
— Да я только собирался...
— Я и так всё услышал, — продолжил ворчать Цзян Чэн, — Вы второй час воете у меня над ухом.
Цзян Сичэнь изобразил что-то вроде очень неправдоподобной пародии на недовольство и пристроил один из сапог упёртым подлокотник кресла. Хотелось стащить его себе на колени и обнять крепче, завершив уже дела на этот муторный и долгий день. Вот только Цзян Чэн всё ещё предпочитал не выставлять на обозрение то, что касалось лишь двух людей. Даже если обозревать будет его же собственный племянник, и так знающий больше, чем следует. Тем более у того язык бывал иногда без костей.
— Так день закончился. Дела до скучного однообразны: кто-то снова очень хочет, чтобы мы согласились с ними договариваться. А это не скучно и в свободное время хочется что-то такое и обсуждать.
Голова предательски готова была согласиться, даже Хуань, внимательно слушавший, обернувшись через плечо, кивнул в одобрении прежде чем снова пристально уставиться на Цзян Чэна.
— Раз день закончился, лучше бы спать пошёл, чем занимался какими-то глупостями, — он всё ещё ворчал, но Сичэнь с А-Лином отлично знали, что и в душе Саньду Шэншоу уже смирился с проигрышем.
— Почему бы тебе не пойти спать. А кое-кто разберёт оставшиеся бумажки, чтобы не оставлять их на завтра. Там же немного и тебе будет нетрудно, да, Жулань?
Маленькая месть тоже была хороша, и племянник бы не нашёл, чем оправдаться, чтобы вывернуться из цепких лап работы, даже если бы постарался. Цзян Хуань мог защищать кого угодно сколько угодно, но и о своих интересах он никогда не забывал, а сейчас было крайне выгодно передать дела на вечер кому-нибудь, чтобы Цзян Чэн смог со спокойной совестью от них отлынивать.
— Безусловно, — кисло откликнулся А-Лин, поднимаясь с пола, в три шага пересёк комнату и выжидающе застыл с протянутой за кистью рукой, — Ставить твою печать или хочешь утром посмотреть?
— Ставь, — с тяжёлым вздохом, Ваньинь уступил место и подал руку Сичэню, изящно спрыгнувшему с рабочего стола, — Только умоляю тебя, не спрашивай больше никого о здравии всех детушек поимённо, я замучился выискивать в том донесении хоть что-то полезное.
— Непременно, — ещё более недовольно пробурчал племянник, уже зарывшись в бумаги, — Идите уже, доброй ночи.
— Сошлю.
Цзян Чэн беззлобно пригрозил в тот же момент, когда Хуань вернул доброе пожелание, и их слова превратились в неясный шум. Вот только дверь уже закрылась, а возвращаться ради такой глупой формальности было незачем.
Подготовка приёма прошла бы куда проще, не вверни Цзян Сичэнь будто между делом что-то о том, как часто простые торговцы с запада жаловались, что едва ли могут найти что-то съедобное на местных рынках. Конечно, он был прав, но Цзян Ваньинь предпочёл бы не менять половину меню за три дня до торжества. На кухню сгоняли всех свободных и условно свободных, и оставалось только возносить богам молитвы о том, чтобы никого не отравил очередной кулинарный шедевр.
Кто-то из хитрых поваров — Цзян Чэн собирался не пожалеть времени и найти свинью, вот только пусть приём пройдёт, — додумался испросить помощи у супруга, а не обратиться к самому Саньду Шеншоу. И каждый из вечеров и так суматошных дней выглядел одинаково: он сам, племянник и Хуань сидели на кухне, а перед ними, сложив руки, как дрессированные крыски на ярмарке плясали мастера, поднося то одно кушанье, то другое.
А-Лин от бессмысленной траты времени явно не страдал, только и слышно было, как щёлкают зубы, перемалывая очередное кушанье. Злиться на это по-настоящему не получалось: привередливость в еде была пороком, а не добродетелью.
— Я, конечно, не любитель отправлять весь склад специй в один котёл, — раздражённо протянул Цзян Чэн, — Но объясните мне, для чего мы в сотый раз пробуем одно и то же пресное мясо?
— Не одно и то же, — невозмутимо откликнулся Сичэнь, — прошлое было чуть слаще.
— Как будет угодно, но выглядит оно всё одинаково. Так ли вы уверены, что это вообще будет кто-то есть.
Цзян Жулань безразлично пожал плечами, продолжая жевать.
— Наши люди съедят всё, хотя потом пойдут пересуды. А послы действительно просили хозяйку постоялого дома в городе приготовить что-то совсем пресное, я проверил. Там кому-то даже стало дурно, когда он попытался съесть обычные закуски.
Глаза закатились сами собой, и осуждающий вздох Цзян Чэн выбрал стойко проигнорировать. Потчевать дорогих гостей подобной мерзостью было странно, не пошёл бы потом слушок о том, что Юньмэн растерял прежнее богатство.
— Можешь сказать, что хочешь познакомить гостей с традициями семьи, откуда родом я, — политический опыт не испарялся в одночастье, когда человек сходил с поста главы, так что Хуань привычно догадался, какие мысли роились в голове супруга, — Специй больше, но действительно похоже.
— Правда, — внезапно оживился А-Лин, — Забавно, но в книге про историю той западной страны пиры всегда готовили хозяйки крепости.
— В Пристани нет хозяйки, — огрызнулся Цзян Чэн, — Подаришь этот титул своей жене, когда наконец перестанешь валять дурака.
— А вот тебе ещё одна забавная вещь, — по хитрому лицу племянника уже было ясно, что Ваньиню эта вещь забавной вовсе не покажется, — Есть подозрение, что помощники послов не смогли отличить "он" от "она", и на пиру будут ожидать твою супругу.
— Конечно, это никогда не было важно для дел, — задумчиво протянул Сичэнь, принимая от услужливого повара очередную пиалу с ровно таким же неаппетитным кушаньем, как предыдущее, — Но раньше грубо было приходить в дом, не удосужившись навести справки о его хозяине.
Наверное, эту сплетню А-Лин узнал совсем недавно или просто посчитал маловажной, но Цзян Чэн обеспокоился. С одной стороны, не хотелось вести дела с глупыми людьми, а подобная оплошность могла свидетельствовать либо о глупости, либо о крайне дурном искусстве переводчика. С другой, было не ясно, как на западе относятся к обрезающим рукавам, и совсем не хотелось оказаться вынужденным перерезать слишком агрессивных гостей.
— Может быть. Но я хочу поглядеть на их лица, когда они поймут, — Жулань мечтательно возвёл глаза к потолку, — Ещё бы послушать, о чём говорить будут.
— Узнаем, — отрезал Цзян Ваньинь, всё ещё погружённый в свои мысли.
— Откуда? Сомневаюсь, что переводчик расскажет, если гости позволят себе случайную грубость.
— У нас будет свой. Человек Не Хуайсана прибудет на рассвете в день празднества и будет ожидать лишь приказа.
— Тебе не кажется, что это примут за знак недоверия.
В голосе Цзян Хуаня слышалось плохо скрываемое напряжение, а у племянника глаза чуть на лоб не полезли. Правда, вероятнее всего, их удивлял вовсе не сам учёный человек.
— Они не узнают, — всё же принялся объясняться Цзян Чэн, — Посадим его поближе, но среди слуг или помощников. Будет слушать, что послы говорят между собой, а позднее донесёт. Если окажется, что они замышляют что-то в тот же вечер, слегка отравит себя, чтобы пир можно было прервать.
— Но это человек Хуайсана! — раздражённо воскликнул Сичэнь, — Тебе не кажется, что самый вероятный исход: он отравит себя, если дела пойдут хорошо, и ничего не скажет иначе.
— Или может он вовсе не знает языка! — принялся поддакивать Жулань по другую руку, — Глава Не никогда бы не дал нам ценного человека просто так!
— Он и не просто так.
— Тогда он заберёт плату и сверху ещё что-то украдёт!
— Его плата и есть кража. Взамен за услугу я не стану отрубать ему руку, когда поймаю с поличным.
— Зачем вообще пускать в дом вора?!
Сичэнь, догадавшись, о чём шла речь, наконец успокоился.
— Это их маленькое странное развлечение. Иногда Ваньиню нужно что-то, но он не может дать за это что-то достаточно ценное, а отдать задаром Хуайсану жалко. И тогда в Юдоль отправляется лазутчик, способности которого нужно проверить, под каким-то благородным предлогом. Тут то же самое.
— Ничего важного всё равно не украдёт, — лениво отмахнулся Цзян Чэн, — Надеюсь, он хоть достаточно искусен, чтобы я не успел поймать его в начале дела.
— Что у вас за извращения такие, — продолжал горячиться племянник.
— Обычные.
Слова прозвучали жёстче, чем хотелось, но мысли о возможной разнице традиций витали слишком близко к поверхности сознания. Хуань поспешил смягчить повисшее напряжённое молчание.
— Иногда от таких дел бывает польза. Когда дядя первый раз не поймал засланного в Глубины человека, мы поняли, что ему нужны очки.
— Если верить лекарю, Лань Ци Жэнь к тому моменту уже года два ловил несчастного посыльного по запаху, — проворчал Цзян Чэн и даже не обиделся, когда супруг беззлобно его стукнул.
— Что-то мне слабо вериться, что у наставника может быть что-то со здоровьем, — получив свою заслуженную оплеуху, А-Лин зашипел, но не замолчал, — Мне иногда кажется, что он переживёт не то, что вас, а и меня тоже.
— Почему возраст так вас обоих испортил? — сокрушённо испросил ответа у небес Хуань, возведя глаза к потолку, — Нет бы желать дядюшке долголетия.
Сделав над собой усилие, Цзян Чэн проглотил рвавшийся с языка колкий ответ, и, скосив глаза на напряжённое лицо Цзян Лина, понял, что тот тоже борется с собой. Но их гримасы от Сичэня, конечно, не укрылись. Разозлённый их беспечностью, тот с противным звуком выдвинул свой стул.
— Не желаю более любоваться вашей чёрствостью, да и вообще пора спать. Передайте поварам, чтобы завтра всё это подавали, кушанья достаточно хороши.
Цзян Чэн нагнал супруга, явно не намеревавшегося так просто прощать обиду, у самых дверей их комнаты. Не стал противиться ребяческому желанию толкнуть в спину и тут же протянуть руки, чтобы подхватить, но пришлось замереть в проёме, а после унизительно получить по затылку захлопнувшейся створкой, когда к шее прижалось ребро ладони. Сичэнь поджал губы в явном неудовольствии и прошёл глубже в комнату, оставив супруга растирать болезненно пульсирующую точку.
— Зря ты взъелся, — время так и не научило Ваньиня говорить примирительным тоном действительно успокаивающие слова, но Хуань уже давно был к этому привычен, — Никто не желает Лань Ци Жэню зла, но и отрицать его удивительную живучесть неразумно.
— Меня злит вовсе не это, — белые пальцы выстукивали на резьбе гребня какой-то незнакомый ритм, а глаза неотрывно следили за тем, как Цзян Чэн устраивает на подставке одеяние слой за слоем, — А то, как ты пытаешься скрыть, что ошибки людей, посланных представлять тех, с кем придётся вести дела, тебя беспокоят.
Слишком плотное для сезона одеяло быстро нагревалось от тепла тела, но сидеть на нём было удобно. Ещё несколько долгих мгновений Ваньинь пытался отвлечься на разбор причёски, но потом шпильки все оказались выложены на комод, и он сдался, до боли вдавив глаза пальцами, чтобы унять занимающуюся головную боль. В этой комнате только спали, тут даже не бывало никакого оружия, кроме их мечей, которые и так всегда были в порядке, что уж говорить о бумагах. Чаще это бывало приятно: осознавать своё право на спокойный отдых. Но иногда мучительно хотелось занять руки хоть чем-то, лишь бы не оставаться только с неприятными мыслями.
Кровать скрипнула, принимая на себя вес другого тела, и ладонь ласково обняла скулу. Пальцы у Цзян Сичэня последнее время во все сезоны были ледяными. Это беспокоило чуть не сильнее, чем все дела вместе взятые, но Цзян Чэн не смел навязывать заботу, уже раз получив озлобленную отповедь. Они оба знали, что годы будут к ним более жестоки, чем ко всем прочим в поколении, слишком много тревог выпало на жизнь. Вот только смотреть на белые нити, расшивавшие его собственные волосы всё гуще, Ваньиню было не так больно, как на зябко кутающегося в отороченный мехом зимний плащ супруга по утрам.
Просидеть с закрытыми глазами до утра не вышло бы. Рано или поздно нужно было встретиться с обеспокоенным взглядом.
— Ты ведь веришь А-Лину? — проницательно поинтересовался Хуань, забираясь на кровать с ногами.
— Он мой наследник.
— Во-первых, это не ответ. Во-вторых, ты не собираешься прощаться с титулом ещё лет пять, и что-то мне подсказывает, что твой племянник будет рад, если место главы не придётся занимать ещё десятилетие-другое.
— Через десять лет мне будет за шестьдесят. Торговля требует остроты ума, — принялся бесцельно спорить Цзян Чэн, надеясь отвлечь супруга от главного вопроса.
— Не заговаривай мне зубы. Это не имеет значения. Жулань следит за всем, за чем не успеваешь ты. Даже придумал как раздобыть книги в переводе. Так что тебя так беспокоит?
Раздражение перекипело в полнейшее бессилие и Ваньинь откинулся на подушку, плотнее запахнув нижний халат. Само собой, взметнувшиеся от резкого движения волосы оказались во рту и пришлось долго их вылавливать, пока Сичэнь, собравший свои в удобную косу, устраивался под боком. Когда голова супруга легла на плечо, а ладонь вернулась на щёку, настойчиво поворачивая лицо, Цзян Чэн с прискорбием осознал, что отвертеться не получится.
— Я думаю не об ошибках А-Лина, а о том, что наши гости могли невольно скрыть. Их государство весьма религиозно, и вести дела будет непросто, если их монахи будут почитать нас за грешников.
В ответ послышался полный терпения вдох, Цзян Хуань согнутыми пальцами погладил чужой лоб и прикрыл глаза, явно собираясь спать.
— Сказал бы сразу, чтобы хотя бы я не умирал от беспокойства.
— Ну уж прости, что тебе мои тревоги кажутся смешными.
И всё же, вопреки всякому здравому смыслу, знание о том, что супруг не разделяет его опасений, Цзян Ваньиня утешало. Вот только как спокойствие Сичэня влияло на него, так и некоторые его привычки влияли на Сичэня. Цзян Чэн ещё сперва не расслышал, что тот пробурчал ему в шею, проваливаясь в сон, но когда разобрал, закатил глаза.
— А я говорил, что нужно завести тебе гарем, — сказал бывший глава Лань, почитавшийся во времена своего правления чуть не самым праведным человеком во всех трёх мирах.
Тяжёлые рукава сковывали движения. Оставалось надеяться, что не придётся пожалеть о лишнем слое одеяний этим вечером. Цзян Чэн откровенно скучал. Вот уже с палочку благовоний они все выслушивали извинения послов за нанесённые ранее оскорбления. Извинялись они то перед главой Цзян, то перед его супругом, то перед всем орденом в целом. И каждый раз, когда Ваньиню казалось, что светло-лиловый от нехватки воздуха — вряд ли ему часто приходилось так много говорить, не замолкая, — переводчик готов заткнуться, кто-то из белокожих напряжённо прямых гостей снова открывал рот. Неприятнее всего была совершенная невозможность что-то с этим сделать. Отмахнуться от ошибок значило бы показать не великодушие, а слабость. Но, Боги, как же было скучно. В глубине души он уже успел пожалеть, что еду приготовили по вкусам людей с запада. Лучше бы сделали кашку по Усяневому рецепту, тогда господа послы сейчас бы интересовались поисками льда и чего-то, чтобы унять боль во рту, а не нудными речами.
Приём в целом проходил замечательно, но Цзян Лин, негодник, развлёкся, сдвинув столик дяди чуть в сторону от трона, так чтобы у гостей не осталось шанса тихо обнаружить свою оплошность. Но и Цзян Чэн тоже был хорош, это надо было в ответ на замысловатый вопрос о том, не посетит ли собрание сам глава, просто встать и занять своё место на троне. Пока шёл, он спиной чувствовал осуждающий взгляд Сичэня, упёршийся под лопатку. Ребячество, да и только, однако сложно было не признать, что первородный ужас на странных лицах его позабавил. Правда потом гости додумались принести извинения достойной женщине, которая наверняка не была довольна тем, как неуважительно они ранее позволяли себе говорить с её супругом.
На этом поистине идиотском моменте Ваньинь удерживался от того, чтобы накрыть лицо ладонью, пока Жулань, за полчаса спевшийся с подосланным из Цинхэ младшим сыном Не Хуайсана, упорно не отводил глаза от пола. В каком-то смысле его можно было понять: казалось, один из послов был готов лишиться чувств, когда Сичэнь встал с какой-то невнятно-вежливой речью. Может гости и не различали лица, но уж мужской голос они должны были точно узнать, и веселиться их удивлению было не грех. Всё равно через половину залы было видно, как А-Лин лучиться довольством, о чём-то быстро переговариваясь с Не Минъюем. Лисёнок оказался искуснее некуда, умудрившись к перемене блюд раз за разам подкидывать короткие записки о теме разговоров гостей, так что Цзян Чэн стал даже опасаться за сохранность тех бумаг в кабинете, которые для посторонних точно не предназначались. И всё-таки, польза от своего переводчика была, и немалая. В конце концов, только благодаря этому удалось узнать, что гости там вовсе не замышляли изощрённое убийство, а банально опасались за собственные жизни.
Законы вежливости не позволяли перерезать тех, кого позвали в дом, за одни неосторожные слова, но Цзян Чэн оценил опасливое уважение. Вероятно, послы действительно явились безоружными на празднество, так что о выказанном в отсутствии обыска доверии не приходилось жалеть. Торговые вопросы, в действительности, ещё предстояло разбирать ближайшую неделю, приём был чистой формальностью, но за длинными ритуалами важно было успеть рассмотреть истинные лица гостей.
Как это сделать, если уже половина вечера потрачена на бесцельные извинения, не ясно. Хотелось прикрыться рукавом и от души зевнуть, но Цзян Ваньиню оставалось только развлекать себя раздумьями о том, не отрубят ли переводчику голову за подобную оплошность.
Разбирать высокую церемониальную причёску было неприятно. Даже Сичэнь со своими привычными к тонкой работе пальцами нет-нет, а дёргал прядь другую, но оставалось лишь стоически терпеть. Дверь в комнату распахнулась, ударившись о стену, и через порог чуть не кубарем ввалился всклокоченный А-Лин.
— Я думал, жизнь уже научила тебя стучать, — ворчливо укорил Цзян Чэн, чем вызвал задушенный смешок у супруга.
— Вот был бы на моём месте Вэй Усянь, он бы точно придумал, какую гадость тебе на это ответить, — племянник тяжело дышал как после долгого бега, и проглатывал слова, но нельзя было не оценить справедливость его угрозы, — Наши гости с запада додумались оставить окна гостиницы открытыми, а наш гость из Цинхэ любезно согласился их послушать.
— Он, вроде, должен был рыскать в кабинете? — удивился Цзян Хуань, закончив наконец мучать чужие волосы.
— Ну, я отобрал у него ту бумажку, за которой он пришёл... а потом мы договорились, — нехотя признался Жулань, выискивая глазами место, куда можно было бы присесть.
— Хуайсан будет припоминать тебе родство с ублюдком ещё пару лет, — мрачно пророчил Ваньинь, плотнее завязывая нижний халат, — И что всё-таки случилось?
— Они решили, что ты... хм, кажется, у нас нет достаточно близкого слова, но что-то вроде человека, способного к магии и сошедшего с ума от её использования.
Сичэнь внезапно громко засмеялся, что было совершенно ему не свойственно, а по хитрому выражению на лице племянника Цзян Чэн догадался, что эти двое друг друга отлично поняли, пока ему только предстояло столкнуться с чем-то, что ему вряд ли придётся по вкусу.
— И что? — раздражённо поторопил он.
— Они решили, что перерождение Вэй Усяня это ты, — отсмеявшись, ответил Хуань, принимаясь от нечего делать за причёску благодарно склонившего голову Жуланя.
— ...
— Ага, и что великие ордена отдали Сичэня тебе как откуп, чтобы ты никого больше не осквернил.
— ...
— Оказалось, что слухи о Вэньской компании и всех других ужасах долетали и до запада, но... — племянник премерзко хихикнул, — Детали немного потерялись в пути.
— И для этого ты вломился в наши покои в ночи?
— Ну смешно же! — Цзян Лин, укрытый распущенными волосами, споро собирал заколки со столика, явственно собираясь удирать при первой возможности.
— Уберись с глаз моих, несносный ты человек, — застонал Цзян Чэн, закатив глаза, — Я клянусь, ты отправишься с нашими гостями наносить ответный визит вежливости, если посмеешь выкинуть ещё хоть что-то подобное.
Длинный чёрный хвост едва не прищемило дверью, но племянник успел выскочить раньше.
— С каждым днём я всё чаще сомневаюсь, что они с Усянем не связаны кровью, — сокрушался Ваньинь, — Вдруг у них какой-то общий прадед со стороны Павлина. Я этого просто не переживу.
Сичэнь, вокруг глаз которого от улыбки разошлись тонкие лучи, снова рассмеялся и обвил руками чужие сгорбленные плечи.
— Потребуешь за очередное оскорбление запрет на поставки чего-нибудь из всех прочих земель, всего-то.
— Я бы предпочёл начать работать с кем-то хоть чуть умнее осла.
— Сначала сам отрекись от должности, — весёлое поддразнивание не было лишено крох истины, — Твоё упрямство поистине несравненно.