Work Text:
Лето в этом году такое, что жарко даже на рассвете.
Церонор упирается затылком в подушку и выгибается всем телом, но его держат крепко. Розоватый диск солнца только-только показался над горизонтом, окрасив тёмное марево ночи лёгкими пастельными оттенками, но Церонор может поклясться, что и на солнцепёке ему не было бы так жарко. Тело лихорадит, пот заливает глаза, а набрать полные лёгкие воздуха — горячего, влажного настолько, будто это не воздух вовсе, а дарящий дурман пар над колбами, — никак не выходит. Он то и дело раскрывает рот — в крике, в мольбе — но сил хватает лишь на короткие, сорванные вдохи в такт ритмично двигающейся между его ног тёмной макушке Фобариза.
Просыпаться так — пытка и блаженство одновременно.
— Шушерель тебя забери…
По крайней мере, силы на ругань у него ещё остались. Церонор весь взмок, с ног до головы, и его пальцы скользят по мятым простыням, не в силах нащупать точку опоры. Но чужие руки на бёдрах сомкнуты жёстко — не убежишь. Фобариз отсасывает ему, будто жара в комнате его не волнует вовсе. Он лижет широко, обдаёт собственным тёплым дыханием, не согревает даже, обжигает, а затем берёт глубже, отчего температура подскакивает на пару градусов. Церонор снова дёргается, будто задыхается, и вновь хочет возмутиться (попросить, умолять, скомандовать — как получится), но наружу изливается лишь жалобное:
— Фобариз!..
Что возмущает его больше — он сейчас сказать не может. Знает, знает точно, знанием о собственных желаниях, сформированных за сотни лет, он гордится, как и ясным умом, — но в данную конкретную секунду формулировки ускользают от него, как разбегаются последние связные мысли при одном взгляде на Фобариза.
А на Фобариза сейчас стоит посмотреть. Он приподнимает голову, чтобы улыбнуться Церонору одними глазами, счастливый, будто дорвался до любимого дела и безоблачно доволен своей придумкой. Свет уже потихоньку пробивается сквозь узкие ставни, ещё с десяток минут — и проснётся остальная Крепость. Церонор снова зовёт его по имени, только тише, повторяет снова и снова, пока не сбивается на горячечный шёпот, и Фобариз выпускает член изо рта, трётся щекой о головку, размазывая слюну и смазку по губам. Его крупная кисть на бледном бедре кажется ещё больше, будто сожми он пальцы — довольно будет, чтобы обхватить Церонора поперёк. Но он лишь легонько шевелит большим пальцем, щекоча кожу в паху, дразня взведённого до крайности Церонора. И просто смотрит.
Секунды растягиваются между ними, пока его взгляд не темнеет, а зрачки не сужаются до вытянутых щёлок, и Церонора коротит, будто догорает зажжённый где-то внутри фитиль. Кончает он также — будто вспышкой, от одного прикосновения мозолистой руки. Они тянутся друг к другу, впечатываясь губами, будто в другом сохранился драгоценный запас воздуха. Фобариз подхватывает его одной рукой под лопатки, а Церонор яростно вцепляется в широкие плечи, и первый оргазм не приносит облегчения, только разжигая пламя между ними ярче и выше.
В Крепости Тьмы меж тем официально начинается день.
— Гракх, — в голосе Фобариза, обычно не таком уж и эмоциональном, слышатся нотки неподдельной печали, — а ведь это были мои любимые летние штаны.
Церонор слишком доволен жизнью, чтобы прокомментировать это поистине неординарное заявление. Из них двоих одежда обычно именно его, Церонора, стихия, почти такая же важная, как родные зелья. Фобариз же привычно обходится куда более скромным (или наоборот? — это как посмотреть) одеянием, преимущественно состоящим из бронированного наплечника, традиционной полуюбки-полупояса, как носили в племени его матери, и пресловутых штанов: кожаных, льняных, хлопковых — одинаково простых и навевающих скуку у настоящих ценителей моды.
— А? Что? — Церонор сочувственно цокает языком, рассматривая мокрое белёсое пятно на ткани. — Жарко же, иди так…
Как раз именно в этот момент он занят очень важным выбором: пойти на пары в батистовой сорочке с корсетом или надеть рубаху более свободного кроя, но без корсета вовсе, и ограничиться только обычным жилетом. А, может, даже расстегнуть пуговицу на горле или, может, две. Всё-таки день действительно обещает быть очень тёплым, разве это не повод для экспериментов?
Что до Фобариза… Ну запачкали они в пылу страсти пару штанов, с кем не бывает? Церонор ведь говорил ему не сваливать одежду прямо под кроватью.
Некоторые подозрительные шепотки доносятся до подземелий уже к обеду.
Наверное, Церонор заметил бы и раньше, если бы не был так отвратительно доволен жизнью. Всё-таки каждый день для тёмного магистра полон неожиданностей и постоянно поджидающих за углом неприятностей, важно всегда быть начеку. Вместо этого вслед за утренним удовольствием ему кружит голову успех от удачно настоявшегося за ночь зелья на выдержке из кадупула — уникальная удача! Такое случается с ним куда реже, чем оргазмы. Церонор радуется, и даже адепты старших курсов сегодня убаюкивают своей тупостью, но не кажутся совам уж безнадёжными. К тому же приятная прохлада подземелий, в которых располагается лаборатория, окончательно примиряет его и с миром, и с жарким летом.
И всё-таки в Крепости сегодня явно что-то происходит. У Церонора нюх не только на испортившиеся ингредиенты и пытающихся сжульничать младших адептов, но и на самые вкусные слухи. Этот сладковатый аромат он может учуять, даже находясь глубоко в подземелье, — и именно запах сплетен верно может выманить его наружу.
— Ты видела?
— …принимает ставки…
— Даже Владыка Алмагот говорит…
Стайка громогласных адептов табуном топчется прямо под дверьми лаборатории, но стоит Церонору высунуть в коридор свой любопытный нос — говорящих как ветром сдувает.
Но знаки он видит на каждом шагу, потому что знает, куда смотреть.
Стайка учеников стихии огня, обменивающихся звонкими монетками, — всё-таки азарт в крови весьма похож на их родную стихию. А потому именно они принимают ставки на любые события, происходящие в Крепости и за её пределами: от тотализатора на имя своего следующего магистра до споров о том, какой новый вид чумы чуть не выкосит окрестные деревни следующим (до того, как Церонор придумает от неё противоядие, естественно).
Затем ему на пути попадаются некроманты, у которых явно только что закончилось занятие: потому что интересную дискуссию, почему-то про мораль и нравственность, они продолжают вести даже в коридоре. Алмагот широкими решительными шагами чешет во главе этой импровизированной толпы, а адепты помладше семенят за ним следом, будто утята за мамой-уткой. Попадаться на глаза Владыки любой Крепости — дурная примета (к лишней работе), а потому, заметив их, Церонор сворачивает в боковой коридор, оставляя нестройные крики про «мы должны подумать о детях!» позади.
Демонологов сегодня явно тоже что-то тревожит. Церонор прижимается к стеночке, чтобы не быть затоптанным этими бестолочами-переростками. Они направляются в свою часть Крепости и явно обсуждают что-то животрепещущее, склонив друг к другу головы так близко, что его будто и не замечают. Вместо сохранности главного светилы науки зелий их волнует сегодня… честь стихии? Достоинство демонологов? Они идут в обратном Церонору направлении и, чтобы разобрать их загадочные слова чётче, ему придётся вернуться обратно вниз, к катакомбам. Секунду он колеблется, но затем за спиной ему чудится голос Алмагота, и он вприпрыжку устремляется вперёд, к своей изначальной цели.
Ведь главной обителью зла и сплетен в Крепости от начала веков является столовая.
Церонор торопится, но свой главный ключ к разгадке будоражащей сегодня магов и магесс Тьмы проблемы чуть не пропускает. Так увлёкшись наблюдением за окружающими, он практически с разбегу врезается в спину Зирохцесса. С другой стороны, сложно его в этом обвинять, ведь просто так обойти застывшего будто каменным изваянием магистра природы сейчас не представляется возможным. Тот замер, перегородив вход в столовую, и, судя по отчаянно покрасневшим ушам, наблюдает что-то крайне непотребное.
Прешвирры, к удивлению Церонора, в столовой не обнаруживается. Вернее, она входит в огромную, наполненную людьми залу прямо вслед за ним и, восхищённо присвистнув, и произносит загадочное:
— Слухи не врали, а?
Грубовато подтолкнув Церонора в бок локтём (он предусмотрительно отпрыгивает от такого панибратства), она многозначительно ему подмигивает и занимает своё законное место за столом преподавателей.
Церонор искренне не понимает, о чём идёт речь, а потому выбирает окружной путь, который даёт ему возможность осмотреться.
Обеденный зал выглядит как обычно: толпа надоедливых адептов от мала до велика, жарко горящий камин у дальней стены — уж летом-то можно было его потушить. Еда на столах — вроде, тоже такая же, как обычно. Сегодня подают утку с кашей и фрукты. Не морепродукты, конечно, как неделю назад, но завхоз, вроде, обещал новую поставку ближе к следующему месяцу…
К слову, завхоз в столовой тоже наблюдается. Согбенный годами дедок, служивший в Крепости, кажется, с первого дня её основания, в данный момент активно общается с Фобаризом. Лицом он неожиданно красный, как и половина присутствующих в помещении, — всё-таки эта жара кого угодно добьёт, а дедок-то не молод — решает Церонор, методично продолжая свои наблюдения. Фобариз выглядит как Фобариз: вот уж кому погода и природное бесстыдство не мешают щеголять соблазнительно блестящими мышцами.
Машинально облизнувшись, Церонор медленно обходит столовую по дуге: по пути вглядывается в загадочно блестящие глаза на сосредоточенных лицах коллег и адептов и в конце концов поднимается к преподавательскому столу. Стоит ему присесть на своё место, обычно не любящая делить с ним компанию Прешвирра подсаживается ближе — так её разрывает желание поделиться.
— Вот это зрелище, да? И почему он каждый день так не ходит…
И тут Церонора озаряет.
Дело вовсе не в жаре! Они все пялятся на Фобариза, потому что сегодня тот в юбке! К его голому торсу давно уже привыкла вся Крепость, но вот голые ноги…
На самом деле юбка на Фобаризе обычная: он чуть-чуть подраспустил пояс, так что ткань почти достаёт до коленей, и ничего действительно неприличного не происходит. А вот в энтузиазме перепачканные ими штаны, видимо, так и остались валяться у подножья кровати, так что под юбкой вместо скучной тёмной ткани виднеются голые бёдра, и коленки, и крепкие икры — словом, не костюмчик, а одно загляденье.
— А уж что там творится под юбкой… — мечтательно закатывает глаза Прешвирра, подтверждая догадку.
В её голосе слышится столько озорного огня, что Церонору мигом приходят на ум все услышанные за сегодня комментарии, каждый масляно блестящий взгляд и горящие румянцем щёки.
Он ревниво сужает глаза.
Мысленно прикинуть список необходимого, чтобы как можно быстрее отравить всех присутствующих в зале, он успевает за пару минут. Травить не обязательно смертельно, достаточно будет потери одного из чувств — например, зрения. Добавить сок манцинеллы в суп или как будто невзначай порезать корень диффенбахии вместо редьки в салат — и довольно. Приводить свои кровожадные планы в действие Церонор, конечно же, не собирается, но привычное упражнение помогает успокоиться и взять вдруг резче забившееся сердце под контроль.
— И какие ставки? — спрашивает он деревянным голосом.
— Четыре к одному, — переходит на деловой тон Прешвирра. — Некроманты как один верят в существование исподнего, а вот мои подопечные — наоборот, возможно, сказывается личный опыт. Лично я колеблюсь: между нами, у Фобариза, конечно, суккубья магия в крови, но я всегда считала его немного занудой, знаешь ли… Адепты стихии природы обещают подогнать прогноз погоды на ближайшее будущее: если температура продолжит расти — как знать, изменю ли я ставку.
Церонор платком вытирает взмокшую шею и, будто зачарованный вместе со всей остальной Крепостью, пялится на Фобаризовы безволосые икры.
— Ставлю десять монет и два зелья, — старательно пряча от неё глаза, Церонор суетливо роется по карманам и выгребает их содержимое на стол. — И закроем этот спор прямо сейчас.
С одной стороны, ревность жжёт его почище крапивы. Но в то же время при таком раскладе можно неплохо подзаработать, если не тянуть и не пустить дело на волю случая или невесть откуда взявшегося порыва ветра.
— Как же ты планируешь это проверить?
Церонор поднимается с места и, аккуратно следя, чтобы не хромать на публике, начинает пробираться всё ближе к Фобаризу. Сначала на него не обращает внимание никто, кроме Прешвирры, но чем ближе он подбирается — тем больше голов поворачивается в его сторону. Когда он подходит совсем близко, все в зале, от мала до велика, скумекавшие, что происходит что-то важное, будто затаили дыхание, а потому последние несколько шагов он делает с особой осторожностью.
— Магистр Церонор что-то хотел? — странно выпучив глаза, обращается к нему завхоз.
Фобариз теперь стоит, зажатый между ним и Церонором, и даже не успевает толком обернуться. Он настолько выше (не только Церонора, вообще выше), что у Церонора и здесь преимущество. Не давая ему времени опомниться, он ловко ныряет ладонью под юбку — не приходится даже нагибаться, жест выходит таким привычным. Никого другого Фобариз бы не подпустил так близко, но Церонор — другое дело, и в первую секунду Фобариз даже не вспоминает, что ему положено возмутиться.
Раздвинув лёгкие складки ткани ладонью, Церонор ощупывает всё тщательно и с хозяйской бережливостью — чтобы затем с победным видом обернуться к Прешвирре и показать ей большой палец.
В зале становится так тихо, что слышно, как на потолке заблудилась одинокая муха.
Проходит мгновение, два. Фобариз за его спиной возмущённо сопит, и его жаркое дыхание опасно опаляет Церонору затылок. Но Церонору нечего бояться. И верно — в следующее же мгновение Фобариз смеётся, хрипло, выдыхает один то ли смешок, то ли рык, но однозначно позитивно воспринятый — потому что сразу после этого замерший было зал взрывается криками и (кажется) аплодисментами.
Церонор по-прежнему доволен жизнью. А на выигранные деньги, милостливо решает он, возвращаясь к своей трапезе, они купят Фобаризу новые штаны.