Work Text:
Цзянху все никак не может успокоиться, кланы и ордена перетряхивает, дворец Било активно расталкивает соседей локтями, обживая новые места… а разбирается с этим почему-то Тан Лицы.
Шэню этого не понять, он привык отвечать только за себя – ну, может, еще за друзей. Тан Лицы его ифу и мастер Фан Чжоу воспитывали по другому, у него нет сомнений, что к великой силе прилагаются великая ответственность и прочие конфуцианские добродетели.
Что Шэнь Ланхунь понимает – так это то, что Тан Лицы сейчас слабее новорожденного котенка. Он слишком много пережил, многих потерял – а оплакать и принять не успел. Как-то ночью, когда крепчайшее байцзю валит с ног даже его, Лицы рассказывает им с Чи Юнем о том, почему обрушил небесные столпы. Рассказывает о матери, которую не успел узнать, и крутит браслет на запястье. И кожа под ним - покрасневшая и натертая, как будто он постоянно теребит эту неснимаемую память о прошлом.
– Его могущество с ним, а вот его ци и сердечные демоны в полнейшем беспорядке, – говорит им Шуй-цянбэй. – Не давайте ему заклинать и не давайте ему слишком много думать.
Она сует Чи Юню в руки шкатулку с травами и свиток с рекомендациями. А Шэню – трактат, от которого у него тем же вечером краснеют уши.
Впрочем, он давно уже не приходит к Тан Лицы под полог, чтобы разделить весенние радости. У ненасытного прежде лиса нет на это сил. Шэнь помогает снять очередной тяжелый гуань, расплетает косы, отжимает точки на висках и затылке, чтобы меньше болела голова – и обнимает всю ночь, позволяя греться и слушать стук своего сердца.
В трактате, тем не менее, находится много полезных вещей и помимо постельных утех. Когда Лицы засиживается затемно над очередным донесением – Ланхунь отнимает у него кисть, разминает ладони, прогоняет ци по меридианам. Когда тот возвращается с очередной встречи – гордый, прямой, несущий себя подобно властителю всего Цзянху – становится за спиной, скользит ладонями под тяжелые шелка и растирает затекшие плечи. И благодарно кивает Чи Юню за вовремя поданный лечебный сбор.
А потом прибывает посольство двора, Министр Тан едва удерживает лицо при виде полностью седого сына, а потом долго о чем-то с ним разговаривает в беседке на вершине скалы. Ланхунь искренне рад видеть, как тепло улыбается Лицы, как позволяет себе чуть расслабиться, ссутулить вечно расправленные плечи, с каким доверием и нежностью он сжимает ладони отца.
К сожалению, посланцы двора прибывают надолго, а это значит, что чем дальше, тем выше и тяжелее гуани Лицы, тем больше краски он по утрам наносит на веки, а теплую амбру в его маслах для волос полностью сменяет ледяной холод драгоценной дикой орхидеи.
Чи Юнь, не слушая возражений, размахивает у Лицы под носом предписаниями Старшей и полностью заменяет чаи травяными сборами. А еще – гоняет от павильона Тинь Юнь всех желающих высказать уважение придворных, старейшин секты мечников, что все еще надеются выслужиться и льстивыми речами вымолить прощение, каких-то глав орденов с подарками… Оказывается, очень много людей жаждет получить благосклонность молодого хозяина цзянху. Больше всего Ланхуня веселит, что Облачко не сдерживает свой острый язык, а они проглатывают оскорбления и на следующий день приходят снова в приемные часы и лебезят, как будто ничего не случилось.
А еще Шэню приходится стать осторожным и незаметным, он скрипит зубами от злости, что не может привычно стоять за плечом, иногда ободряюще сжимая тонкие пальцы под покровом широкого рукава, но чаще просто находясь рядом молчаливой поддержкой и угрозой. Все те мелочи, которые можно позволить себе в цзянху, перед лицом двора недопустимы. Да, конечно, он скользит в тенях, слышит и видит много интересного, после чего Лицы приходит на встречи во всеоружии. И если кто-то из политических противников министра Тана, кто-то из тех, чьи имена Лицы вычеркивает алой тушью из длинного списка, заблудится после похода в местный бордель и свернет в дурной переулок – что же, мечники промолчат, а придворные примут их неискренние соболезнования.
Все летит в диюй на одном из банкетов, когда кто-то догадывается поднять тост в честь победы над двором Фэн Люй и смерти Лю Яня. Восхваляет Тан Лицы, что выбрал праведный путь и остановил шисюна… а у Лицы губы белеют так, что видно даже под слоем персиковой помады.
За порогом личных покоев Лицы приходится подхватывать за плечи. Ланхунь подходит к дневной кровати, усаживается и притягивает Лиса себе на грудь. У того застывший, обращенный внутрь взгляд, Шэнь уже пару раз такое видел.
– Я здесь, – тихо шепчет он.
Тонкие пальцы ложатся на шею, туда, где бьется пульс.
– Я не оставлю тебя, я всегда буду возвращаться.
И Лицы срывается. Он плачет отчаянно, почти беззвучно, и три слоя ханьфу Ланхуня успевают промокнуть, пока он успокаивается. Шэнь молча достает платок из рукава и слушает. О светлых солнечных днях, любимом наставнике и двух мальчишках. О тех бедах и боли, на которые они оба себя обрекли. Лицы произносит “А-Янь!” и в его голосе только любовь, ни капли былых злости и ярости. Шэнь Ланхунь гладит его по волосам и радуется, что Лю Янь умер не от его руки.
Лицы успокаивается долго, придремывает у него на груди, вымотанный настолько, что забывает о всяких приличиях. Ланхунь медленно смещается ниже, вытягивает ноги, опирается на подушки и спинку дневной кровати. Натягивает на Тан Лицы легкое покрывало и ищет, чем бы занять время. На столике рядом стопка каких-то книг.
От похождений очередного даоса и очередной лисицы его отрывают шаги за дверью. В ци человек почти не чувствуется, а вот поступь уверенная и четкая, хоть и без привычной хорошим мечникам плавности.
– А-Ли! – министр Тан коротко стучится и почти сразу открывает дверь. В самом деле, на дворе белый день, а он заходит в приемный покой взрослого сына, что может в этом быть непристойного?
Шэнь приподнимает бровь в молчаливом вопросе, зная, как расслабленно выглядит сам с книгой в руках, и как доверчиво обнимает его спящий Лицы. Министр складывает губы в изумленном “О!”, а потом кивает и выходит, прикрывая за собой дверь. Шэню отчего-то кажется, что кивнул он одобрительно.
– Ифу велел передать благодарность за то, как хорошо ты обо мне заботишься.
Тан Лицы стоит на краю причала, смотрит вслед исчезающему на просторах матери-Хуанхэ посольскому кораблю.
Шэнь Ланхунь молча кивает. Он снова стоит на полшага сзади за левым плечом, там, где ему хорошо и привычно.
– Еще просил передать, что восхищен твоим умением держать лицо. Сказал, никто из посольства и даже он сам ни о чем не догадались, – Лицы оборачивается, придерживая у горла ворот мехового плаща. – А я и не заметил. Прости.
Шэнь Ланхунь улыбается, хочет сказать что это пустяки, но Лицы продолжает.
– Хунь-гэ, зачем?
Тот хмурится в ответ.
– Ты сын министра, глава зала Вансяо, уважаемый бессмертный мастер. А я наемный убийца, ну и мужчина к тому же, – объяснять такие очевидные вещи очень странно. – Зачем тебе такое пятно на репутации?
– Затем, что я – Тан Лицы и мне все равно?! – Лицы улыбается, весело и горделиво, так похоже на себя самого год назад. И Шэнь улыбается в ответ.
Они целуются прямо на причале, будто потерявшие голову юнцы. У Тан Лицы снова горячие губы, любимая сладкая персиковая помада, от его волос пахнет томной роскошью амбры.
– А что до уважаемого бессмертного мастера, – Лицы чуть отстраняется, улыбается совершенно по-лисьи и глядит в глаза. – Так парное совершенствование все поправит. Хочешь?
И что остается делать, как не втянуть его в очередной поцелуй?