Work Text:
Когда Дани кланяется королеве на собственной свадьбе, глядя снизу вверх исподлобья, и серебряный обруч удерживает его кудри на висках, чтобы тугие кольца не торчали во все стороны, Калантэ думает, что пропала, напридумывав себе какой-то будоражащей сердце ерунды. Не может быть так, чтобы мальчик, который сейчас женится на ее дочери, смотрел с такими дурными намерениями на свою королеву...
...ещё как может.
Дани упёрся рогом и настоял на черном одеянии, мол, так принято было на его родине. Калантэ, смотря, как черный шелк обтягивает тонкий стан, думает, как же она могла выдать Паветту за нильфгаардца без роду и племени, но сомнения быстро растворяются, когда Эйст тянет ее танцевать, и в вихре прыжков по кругу передает зятю в руки.
Ладони у Дани горячие, как головешки в камине, глаза тоже как два уголька, длинные волосы выбиваются из прически и хлещут по лицу, он тянется к уху королевы, которая выше его по меньшей мере на целую голову, и шепчет "ваше величество, из благодарности я хотел бы расцеловать вас всю, но приличия позволяют только руку". Калантэ обдает кипятком и она отталкивает липнущие к телу ладони, но они продолжают шарить по ее спине, пояснице, плечам, шее, животу, всюду оставляя багрово-черные подпалины.
У греха крючковатый широкий нос с крупной горбинкой на переносице, у супружеской неверности кудри такие густые и тугие, что в них застревает гребень, у порочности низкий хриплый голос с заметным южным акцентом. Дани – сосредоточие недостатков, он вечно голоден, алчность не знает меры, он пьет и не может напиться. Калантэ никогда не видела людей, которые набрасывались бы на еду с такой жадностью всякий раз, когда перед ними появляется тарелка. Паветта оправдывает это тем, что мужу приходилось долгие годы голодать, однако пища растворяется в теле субтильного нильфгаардца без следа, будто черная бездна засасывает в себя все с первобытной жадностью, чтобы растворить в желудочном соке и ничего не отдать взамен.
Разумеется, королева строго блюдет свою честь, и когда поклонник является с бутылкой вина в ее спальню по лестнице, то катится обратно по ступенькам кубарем, облитый виноградной сладостью с ног до головы.
Забравшись по оконной решетке к ставням опочивальни, наглец летит головой в розовый куст, жалобно там завывает, пока королевское сердце не оттает, а потом щеголяет вывихнутым плечом и шишкой на лбу, словно военными трофеями.
Там, где поклонники ее юности выбирали настойчивость и грубость, Дани выбирает мягкие стелющиеся мурлыканья. Да, ваше величество, как прикажете, королева, как я смею спорить с такой великой женщиной, одно ваше слово...
Он покупает ее с потрохами через униженные ласковые мольбы. Калантэ может по-прежнему шипеть на ненавистного непрошенного родича во время пиров, но когда рядом в постели захрапит муж, она выбирается из-под покрывала и идёт туда, куда ноги ведут – в сад, библиотеку, купальни или даже на конюшню. Кудрявый чертёнок, сбегая от жены, следует за ней, как болтливая угодливая тень, предупреждая любое желание и держа себя покуда в рамках приличий. Их ночные свидания сохраняют видимость пристойных родственных бесед обо всем на свете, малейшие попытки распустить руки пресекаются зуботычинами и ударами, но Дани не прекращает, даже когда от шишек и синяков на нем нет живого места.
Он в меру угловатый, худощавый, но уже полнеющий в нужных местах так, чтобы наливались силой тонкие длинные руки, округлялись бедра и появлялось что-то аппетитное на месте плоского зада. По всему телу рассыпаются крупные и мелкие родинки, а ещё горсти едва заметных белых шрамов – следы проклятия, кроме них и на ребрах, и на животе, и на спине можно найти рубцы совсем иного рода, и королева, прослеживая каждую неприкрытую одеянием отметину пальцами, выслушивает долгие истории о ранах, оставленных людьми на теле чудовища.
Калантэ знает, что Дани подстраивается. Играет. Догадывается, что услужливость — маска, скрывающая что-то опасное, тёмное и злое. Но как же сладко погружаться в обманчивую мягкость, тонуть в бархате слов. После Рагнара, равнодушного ко всему, кроме охоты, после Эйста, прямолинейного, честного до грубости, да и, что греха таить, глуповатого, напоминающего повадками медведя, Дани — змея, обвивающая сердце, опьяняющая ядом.
Он плетет паутину из мелочей: знает, какие цветы она любит, какую музыку предпочитает, какие истории заставляют ее смеяться, а какие нагоняют тоску и грусть, помнит каждую ее мимолетную фразу, жадно ловит каждый вздох. Он читает ее, как открытую книгу, и использует эти знания, чтобы… что? Чтобы завоевать ее? Зачем? Что ему нужно от Калантэ, кроме тепла постели под боком у белокурой дочери и разрешения жить под ее крышей?
Калантэ пытается сопротивляться. Она игнорирует навязчивый шепот, избегает липнущего к телу желтоглазого взора, отправляет его прочь и подальше с глупыми поручениями. Но Дани всегда возвращается. С новой книгой, которую она давно хотела прочитать. С букетом ландышей, собранных ранним утром. С историей о далеких землях за границами пустынь на юге, рассказанной тихим, завораживающим голосом.
Однажды ночью, после особенно утомительного дня, когда она разбирала спор между двумя вассалами, Калантэ обнаруживает, что не может заснуть. В голове — хаос, в теле — усталость, в сердце — тоска. Она встает с постели и идет в библиотеку.
Тихий свет льется из-под двери, когда королева тихонько толкает ее и видит Дани. Он сидит за столом у решетчатой арки высокого, как и во всем замке окна, склонившись над книгой, его кудри, обычно собранные в пучок на затылке, разметались по плечам. Рядом с ним — недопитая чаша вина и тарелка с фруктами.
Калантэ замирает в дверях, словно бестолковый олень, увидевший охотника на границе лесной чащобы. Она должна уйти. Должна бежать. Но ноги словно прирастают к полу.
Дани поднимает голову.
— Ваше величество, — шепчет он, и в его голосе звучит нежность, от которой у Калантэ по коже бегут мурашки. — Я ждал вас.
— Что тебе нужно? — спрашивает Калантэ, и в ее голосе звенит раздражение, которое она надеется выдать за твердость.
— Ничего, — отвечает он. — Только ваше общество. И немного благосклонности.
Он протягивает ей руку, не вставая с места – грубейшее нарушение этикета. Калантэ смотрит на широкую ладонь, как на ядовитую змею, но почему-то не отдергивает свою.
— Расскажите мне что-нибудь, — просит она и сама удивляется своему голосу.
— Что вы хотите услышать, ваше величество?
— Что-нибудь о Нильфгаарде.
Дани улыбается. Губы у него тонкие, надменные, а зубы, пусть и неровные, но белее снега. У простолюдинов не бывает таких зубов, не бывает их и у мелкопоместных князьков. Нет, такие крупные крепкие клыки – привилегия тех, кто хорошо питался с самого детства, не пренебрегая овощами и сгрызая в день по паре яблок.
— Нильфгаард — это земля теней и огня, — начинает он, поднимаясь, в два шага пересекая разделяющее их расстояние, и берёт её руку в свою. Калантэ позволяет ему подвести себя к столу. Позволяет налить вина в пустую и явно приготовленную заранее чашу. Позволяет рассказывать сказки о далёких землях, где живут скорпионы и по ночам пляшут духи огня, способные в одно мгновение изничтожить целый ведьмачий караван.
И в эту ночь она забывает обо всём. О своём долге. О своей чести. О своей дочери.
Она забывает обо всём, кроме Дани.
Вино льется рекой, развязывая ей язык, гаденыш подливает охотно, будто поит отравой, ожидая увидеть, как жертва зашатается и упадет, но королева стоит, а, вернее, сидит, как скала, с безупречно прямой спиной. Они говорят – о политике, о войнах, о волшебстве. Дани умён, чертовски умён, и Калантэ с удовольствием ловит каждое его слово – слишком уж изголодалась по беседе с равным.
И наконец, когда луна поднимается высоко в небо, а сладкое вино оставляет на языке кислый привкус, королева решает, что хватит. Она захлопывает книгу, с подчеркнутой аккуратностью кладет ее на край стола и смотрит на Дани сверху вниз.
— Довольно, — говорит она, и ее голос дрожит. — Я знаю, чего ты хочешь.
Дани молчит. Его глаза вспыхивают, в них пляшут дьявольские огоньки, а по краям золотистой радужки сгущается мрак.
— И ты получишь это, — продолжает Калантэ, — но на моих условиях.
Она протягивает руку, хватает зятя за волосы и грубо притягивает к себе, пропуская черные, как вороново крыло, кудри между пальцев. Дани не сопротивляется. Он позволяет вести себя туда, куда она хочет, и потому послушно бредет, перебирая ногами, как котенок, которого тащут за шкирку.
Они оказываются в королевской спальне – Эйст умчался на свои драгоценные острова больше недели назад, и супружеское ложе кощунственно пустует. Калантэ бросает мальчишку на кровать, как тряпичную куклу, падает рядом и начинает раздевать. Срывает с него черный шелк, словно шкуру со зверя.
Дани лежит неподвижно, наблюдая за королевой снизу вверх. В его глазах — смесь страха и возбуждения. Тело Калантэ — сильное, закаленное в битвах, бугрящееся мышцами, словно мужское, никакой обманчивой мягкости, сплошные жилы и каменная твердость — нависает над ним.
— Ты думал, что сможешь меня соблазнить? — шепчет она ему на ухо. — Надеялся, что сможешь купить меня своими ласковыми словами?
Она усмехается.
— Ты сильно ошибался, Дани.
Она садится на него верхом, прижимая к кровати своим весом, берёт некрасивое скуластое лицо в руки и смотрит прямо в глаза.
— Я все еще твоя королева и мать твоей жены.
Ее поцелуй — не мольба, а приказ, жестокий, безжалостный, полный власти.
Вино из взятой в спальню бутылки проливается на простыни, растекаясь тёмным пятном по белоснежной ткани – Калантэ не обращает внимания. Она чувствует жар, разливающийся по венам, и ей плевать на чистоту. Сейчас для неё важен только Дани, распростёртый под ней, беспомощный и дрожащий. Отчаявшись справиться с петлями, Калантэ рвёт на нём рубашку, пуговицы разлетаются по комнате, их россыпь стучит по полу. Ткань трещит под её сильными руками, обнажая тонкую грудь, покрытую лёгким пушком.
Ее пальцы грубо скользят по его коже, обжигая, как раскаленное железо. Она ощущает быстрый ритм сердца под своей ладонью, сбивчивое дыхание на шее и чувствует себя всемогущей. Насладившись сполна, королева опускается ниже, целуя впалый живот, чувствуя, как он вздрагивает. Она тянется губами к его бедру, прикусывая кожу до боли, прослеживает кончиком языка дорожку волос, уходящую под пояс. Дани стонет, пытаясь вырваться, но Калантэ удерживает его, силой прижимая к кровати.
— Тише, — шепчет она ему на ухо, обдавая горячим дыханием. — Сам же этого хотел, не так ли? Ты же не скулишь так, когда трахаешь мою дочь?
Ее руки скользят ниже, нащупывая под тканью болезненно вставший член. Калантэ крепко сжимает его, чувствуя, как он твердеет, становясь крепче камня в ее руке. Дани всхлипывает, задыхаясь от желания и подаваясь навстречу неласковым пальцам.
Калантэ поднимает на него взгляд. В ее глазах — злое торжество. Она видит, как мальчишка хочет, и как отчаянно нуждается в ней.
И наслаждается этим.
Она опускается ещё ниже, склоняется, проводя языком по головке его члена и собирая прозрачные капли. Дани стонет громче, запрокидывая голову назад. Его тело извивается под ней: ни дать, ни взять змея, пытающаяся вырваться из ловушки, прищемившей хвост.
Она берёт его в рот, жадно и требовательно, чувствует телесный мускусный вкус на языке, и почему-то ей совсем не хочется морщиться, хотя оба мужа доводили ее чуть ли не до рвоты, когда требовали ублажать себя ртом.
Дани стонет без остановки, его руки судорожно сжимают простыни. Калантэ не останавливается. Она продолжает дразнить его, мучить, доводя до безумия. Она знает, что он вот-вот сорвётся, и с нетерпением ждёт этого момента.
Наконец, Дани не выдерживает, его тело содрогается в конвульсиях, он кричит во весь голос, извергая свое семя в королевскую глотку. Калантэ проглатывает следы похоти, не отрываясь от него ни на секунду.
Лишь когда всё заканчивается, она отстраняется, садится и смотрит на любовника – снова сверху вниз. Его лицо залито потом, волосы растрёпаны, глаза затуманены, Дани выглядит разбитым и уязвимым, почти так же, как и в день своего первого появления в Цинтре, когда стража валяла его по полу, грозя вогнать в горло то меч, то острие копья.
Калантэ усмехается.
— Вот и всё, — говорит она. — Ты отдал мне всё, что у тебя было. А теперь я заберу и то, что ты отдавать не собирался.
Голое тело Калантэ сверкает в полумраке спальни, обычно поэты говорят какую-то чушь про мрамор, но она знает, что ее мышцы сквозь бледную кожу напоминают отполированную сталь. Она встает с кровати, не заботясь о приличиях и стремясь прикрыться, ее движения полны силы и грации, и потому королева не торопится, наслаждаясь моментом, видя, как Дани провожает ее взглядом, полным одновременно ненависти и восхищения.
Утолив жажду из графина на столе и вернувшись к согретой постели, она нежно проводит рукой по впалой щеке, стирая остатки пота. Дани вздрагивает от этого прикосновения, словно от удара.
— Не бойся, — шепчет она ему в ухо, — это не будет больно. Просто… – медлит, подбирая подходящее слово, – неизбежно. Я говорила, что заберу всё, что у тебя есть, — говорит она. — И начну прямо сейчас.
Сев на край постели, она поворачивается к нему боком, наклоняется и берёт его член в руку. Он уже не такой твёрдый, как раньше, но всё ещё достаточно возбуждён, чтобы почувствовать её прикосновение. Мужчины – как лошади, всегда говорила ей матушка, главное, не испугать их излишним напором, приласкать, крепко держа за недоуздок, а потом перекинуть ногу через круп, покрепче усесться, устроиться в седле, не пренебрегая собственным удобством – и вперед.
Как следует приласкав плоть ладонью, Калантэ перебрасывает ногу через бедра Дани, садится верхом и начинает уверенно, без лишней спешки скользить вверх-вниз, чувствуя, как мальчишка входит в нее, заполняя почти до краев, ровно так, как нужно.
Она стонет от удовольствия, прикрывая глаза. Влага меж ног стекает, пачкая белую и смуглую кожу, липкие подтеки смазывают перевозбуждённый член, позволяя ему скользить глубоко и быстро.
Поначалу Калантэ не двигается, просто сидит верхом, наслаждаясь ощущениями. Она снова чувствует, положив ладони на чужую грудь, тепло, биение сердца и дрожь. Мужчина под ней, полностью подчиняется, и удовольствие от осознания этого приятнее, чем зудящая жадная растянутость внизу живота.
Наконец она начинает двигаться медленно и плавно, словно танцуя, ее тело изгибается и извивается, вызывая у Дани новые порции жалобных, почти горестных стонов. Калантэ ускоряет темп, ее движения становятся все более и более яростными. Она чувствует, как он напрягается под ней, их тела вздрагивают все мельче, звуки, запахи, ощущения сливаются воедино, и тогда, изнемогая от скачки, наклоняется вперёд и целует, почти кусает тонкую шею, оставляя на коже багровые следы.
Мир сужается до яростной пульсации в бедрах и животе. Калантэ чувствует, как мышцы ее ног дрожат от напряжения, как пот струится по спине, смачивая волосы. Она каждым своим движением вколачивает Дани глубже в кровать, не давая ему даже вздохнуть. Его стоны, смешанные с ее собственным прерывистым дыханием, становятся дикой, первобытной музыкой.
Сначала — просто нарастающее давление, волна за волной накатывающего желания. Каждое движение Дани внутри нее становится все более интенсивным и настойчивым, Калантэ цепляется за его плечи, впиваясь ногтями в прозрачную кожу, пытаясь удержаться на грани, которая уже кажется неизбежной.
Затем, внезапно, все меняется. Мир полыхает вспышкой ослепительного света. Калантэ чувствует, как ее тело охватывает неконтролируемая дрожь, как волны удовольствия прокатываются по ней от кончиков пальцев до корней волос. Она издает громкий протяжный стон, единственный, похожий на недозволительную слабость, чтобы он эхом разнесся по спальне.
Внутренние мышцы сжимаются, словно затягивая член Дани еще глубже, и королева, склоняясь и ложась на впалую веснушчатую грудь, чувствует, как внутрь нее льется чужой жар.
Все ощущения обостряются до предела. Калантэ чувствует текстуру простыней под руками, вкушает капли соли на губах, слышит бешеное биение сердца: все становится слишком ярким и слишком громким.
На мгновение она теряет себя и превращается в чистую, неконтролируемую страсть, в животную энергию, в саму суть желания.
А потом, так же внезапно, как и началось, всё стихает. Волна удовольствия откатывает, оставляя после себя чувство умиротворения и опустошения. Калантэ окончательно падает на Дани, обессиленная и расслабленная. Её дыхание выравнивается, мышцы расслабляются, судорога, сковавшая тело, отступает.
Они повторяют чуть позже, когда окончательно переводят дух. И снова. И снова. Ненасытная Калантэ правит в танце похоти: она диктует темп, она выбирает позы, наслаждается стонами и мольбами, беспомощностью и отчаянием, берёт чужие тело и душу, делает с ними всё, что пожелает.
В этой ночи нет места нежности и любви, остается только похоть и власть. Калантэ забирает себе все, что предлагает любовник, и дарует лишь крохи ласки взамен.
Окончательно утомившись, когда обессиленный Дани лежит без сил рядом, уткнувшись растрепанной головой в подушку, Калантэ смотрит на него с лёгкой насмешкой.
— Запомни, — говорит она, рассеянно наматывая черный влажный от пота локон на кончик пальца. — Ты можешь играть со мной в игры и можешь мечтать о большем, но никогда этого не получишь.
Дани молчит. В его глазах — ярость и унижение, но он не смеет спорить, потому что знает – Калантэ говорит правду.
Она отворачивается от него и засыпает, удовлетворенная, утомленная и насытившаяся, как напившаяся кровью брукса.
После той ночи, когда стены спальни становятся свидетелями двойной супружеской непристойности, жизнь в Цинтре незримо для посторонних переворачивается с ног на голову. Невидимая нить, сотканная из страсти и власти, связывает Калантэ и Дани. Днём они продолжают играть свои роли, соблюдая приличия и демонстрируя внешнее спокойствие, но ночью, когда замок погружается во мрак, мир преображается.
Их ночные свидания превращаются в вихрь страсти, в безудержную игру, где правила диктует Калантэ. Больше нет ни учтивых слов, ни тонких намёков. Есть лишь грубая сила желания, дикое наслаждение, переплетённые тела и души. Он нечисть на поводке, ручной звереныш, который следует по пятам, готовый на всё ради мимолетного прикосновения и одобрительного взгляда.
Калантэ больше не скрывает своих желаний, не стесняется демонстрировать власть и упиваться контролем. Дани воспринимается ею как игрушка, и она наслаждается этим. Этим, и покорностью, восхищением, страстью, всем, что гаденыш может ей дать помимо содержимого своих штанов.
Вечером, после утомительных совещаний, неудачных переговоров, гнетущего ощущения одиночества или шумной пьяной толпы на пире, она уходит от дел и прячется в спальне. Там, убедившись, что коридор пуст, и свидетелей не предвидится, закрывается от посторонних вздоров и, устроившись на широкой кровати, зовёт Дани.
Он опускается перед ней на колени, и тогда Калантэ распускает шнуровку на одежде, неспешно начиная с наручей, символически освобождая тело от тяжести дня. Она позволяет мужу дочери прикоснуться к себе и млеет в нежных заботливых руках, пока полные преданности золотистые глаза оплавляют кожу до черноты.
Затем Дани по неизменной привычке опускается ниже, и во мраке спальни раздаются лишь сплетенные в одну двухголосную мелодию его приглушенный голос и ее тихий стон. Зажмурившись, Калантэ испытывает невероятное блаженство, когда кудрявая голова, зарывшись в ее юбках, дарит ей ощущения, от которых она забывает обо всех невзгодах.
Это лишь мгновения – иногда десять минут, иногда час, реже два, но даже их хватает, чтобы погрузиться в иллюзорный развратный мирок, где нет места заботам и стыдливым мыслишкам об аморальности поступков и последствий, а есть только страсть, только наслаждение, только она и он. Это – ее убежище, ее секрет, ее способ выжить в жестоком мире. Несправедливо, что юность собирает сливки, что Паветте достался молодой и любимый муж, желанный брак, на подходе долгожданный ребенок. Калантэ убеждает себя, что все можно прекратить, и в этом вихре находит то, чего ей так не хватает: полную свободу и развращающую власть.
Королевская ярость – стихия, буря, сметающая все на своем пути. В один из дней незадолго до родов Паветты гнев вспыхивает из-за пустяка, глупого едкого замечания Дани во время званного обеда с посланниками северных королей, но корень его – в усталости, вечном бремени власти и постоянном страхе за будущее Цинтры. И звереныш, как всегда, оказывается под рукой, его голова – мишень, на которую можно выплеснуть все накопившееся.
Калантэ не кричит. Она вообще теперь редко повышает голос, для излияния чувств есть постель, и даже Эйст замечает, что жена стала будто бы покладистее, путая спокойствие с покорностью. Ее гнев – холоден и расчетлив, как лезвие клинка. Она смотрит на Дани, привычно нависая из-за разницы в росте, ее глаза — лед, ее губы — тонкая линия, трещина на лице, превратившемся в маску.
Он стоит понурившись, словно провинившийся мальчишка, опустив голову и стараясь не встречаться с ней взглядом, и только плечи вздрагивают – вряд ли от страха, скорее, от сдерживаемого смеха.
— Ты меня разочаровал, — говорит королева тихо, но в ее голосе звучит такая сила, что Дани вздрагивает. — Ты забываешь свое место, думая, что тебе все дозволено лишь потому, что я иногда позволяю твоей наглой морде бывать между моих ног.
Она делает шаг вперед. Дани не двигается. Калантэ проглатывает усмешку.
На ней — высокие изящные туфли, отделанные серебром на застежках. Каблуки невысокие, но острые, подошва и колодка толстые и тяжелые, от этих туфель ужасно устают и отекают щиколотки.
Калантэ поднимает край парчовой зеленой юбки и ставит ногу на край кресла, медленно, нарочито, словно обдумывая каждое движение.
— На колени, — приказывает она.
Дани поднимает взгляд и тут же послушно бухается вниз, не заботясь о целости суставов — вот она, очередная привилегия юности.
Калантэ наступает ему на пальцы, сначала слегка, просто чтобы предупредить, но он все равно стонет, сдерживая крик.
Она усиливает давление. Подошва врезается в хрупкие кости, сжимая их, ломая, вдавливая в пол, боль пронзает кисть, как молния, собирается яркими вспышками, пульсирует, обжигая сознание. Дани отшатывается, но Калантэ хватает его за свободную руку и тянет изо всех сил, не давая упасть навзничь.
— Не двигайся, — приказывает она, и теперь в ее голосе нет ничего, кроме голой неприкрытой угрозы.
Звереныш замирает, словно парализованный. Мгновение длится секунду, две, три. Достаточно, чтобы подчинилось даже самое непослушное животное, умеющее делать выводы.
Калантэ убирает ногу. Дани падает на пол спиной назад, хватаясь за повреждённую ладонь и баюкая ее на груди, костяшки и пальцы начинает стремительно заливать багровой чернотой будущего синяка. Некрасивое лицо по-детски искажается болью, краска покидает щеки.
Калантэ наклоняется.
— Маленькое напоминание о том, что бывает за глупость, — шепчет она ему на ухо.
Снова поднимает ногу, на этот раз целясь каблуком в голый лоскут тонкой кожи на шее, выглядывающей из воротника разметавшейся сорочки. Дани замирает, осознавая свою беспомощность, он словно перевернутый детьми на спину жук, которого со всей сторон тыкают булавками.
Королева наступает ему на горло. Вес всего почти рослого тела давит на трахею, перекрывая дыхание. Дани начинает задыхаться, лицо краснеет, глаза наливаются кровью.
Калантэ не отпускает, наслаждается муками бессилия и видит, как медленно по капле жизнь покидает распластанное тело, пока внутри нее что-то не щелкает, словно срывается тугая пружина. Наваждение рассеивается.
Она отдергивает ногу. Дани вытягивается в полный рост, хватая ртом воздух и уцелевшей рукой массируя глотку. В его глазах нет страха, только бесконечный интерес.
Королева отступает, будто делает шаг назад от зачумленного трупа, свалившегося с телеги.
Она оставляет задыхающегося от любопытства Дани лежать на полу и выбегает из комнаты, не зная куда, лишь бы прочь от чернильных пятен в золотой радужке и черноты синяков на смуглой коже.
В день, когда Паветта после двадцати часов мучений рожает дочь, Калантэ с ужасом понимает, что беременна. Это сулит катастрофу.
Она долго списывала недомогание на лёгкую осеннюю простуду, отсутствие женского кровотечения на возраст, а утреннюю тошноту на невоздержанность в еде, но когда округляется живот, и после нескольких дней голодания даже не думает втягиваться обратно, королеву мутит от страха.
Она пытается заставить себя радоваться, ведь дитя желанное, собственное, а не отданное по каким-то глупым правилам чудовищу, спасло бы Цинтру от грядущих неприятностей с престолонаследием. Да, если ребенок от мужа, который насытился всего-то за месяц, минувший после свадьбы, и принялся каждую ночь моментально засыпать с похрапыванием в подушку.
Калантэ считает на пальцах, потом по бумаге, потом сгрызает ногти на обеих руках. При любом раскладе это никак не ребенок Эйста.
Дани слишком внимателен для мужчины и замечает изменения в ее фигуре и поведении всего-то через неделю. Его радости нет предела, и Калантэ отвешивает недальновидно влюблённому идиоту такую пощечину, что от прикосновения украшенных кольцами пальцев моментально синеет впалая щека.
– Ты безумец, – с ненавистью шипит Калантэ, роняя любовника на кровать и нависая сверху - муж с гостями-островитянами пирует в зале и им пока нечего опасаться, – разве ты не знал, что от утех с женщиной бывают дети?
- У меня есть дочь, королева, - урчит Дани, пока королева развязывает одной рукой пояс его штанов, а другой разукрашивает лицо пощечинами и царапинами, – я знаю, откуда берутся младенцы, и мне льстит сама мысль о том, что ты смогла…
Калантэ бьет его в челюсть до того, как изо рта вылетает оскорбительная скабрезность о ее возрасте.
Паветта рожает девочку, и Дани не спускает младенца с рук, даже кормилице удается забрать ее лишь только после долгих уговоров.
Юные родители сияют, отнимая друг у друга дочь и вступая в словесные перепалки по поводу того, кто будет вставать к ней по утрам. Радуется даже ярл, но Калантэ смотрит на чужое счастье и чувствует, как внутри нее прорастает черной плесенью зависть. Она порывается избавиться от собственного ребенка, но Дани врывается в ее спальню и отнимает зелье из рук, разливает его и бьёт о край стола пузырек. За это Калантэ награждает его целым градом ударов, но юнец яростно плюется и шипит угрозы, а потом падает на колени и начинает умолять. Он стоит, запрокинув голову, и кажется королеве таким красивым, что она, напоследок как следует наступив на смуглую кисть каблуком, уступает его мольбам.
Пальцев не хватит, чтобы посчитать, сколько раз Калантэ собирается с духом, чтобы рассказать правду хотя бы дочери, но Паветта выглядит такой хрупко болезненной после родов, что королева жалеет ее и молчит до тех пор, пока не становится поздно.
Муж ликует.
Калантэ, выгнав всех повитух, в пустой спальне, оглашая ее хриплым воем, рожает смуглого мальчика с жестким черным пухом на голове. Этот ребенок не похож на цинтрийца или бледнокожего ярла со Скеллиге так же сильно, как похож на изнывающего скулежом под дверью Дани.
Калантэ несколько часов сидит с рыдающим от холода и голода младенцем на руках, пока не принимает решение. Она душит безымянного мальчика подушкой, туго заворачивает в покрывало, выбирается, как в старые добрые времена, из своей спальни через окно, спускается по решеткам на землю, уходит в сад и руками роет там могилу. Дани, словно почуяв неладное, почти сносит дверь с петель, и откуда только в тщедушном теле сила взялась. Он ищет королеву повсюду и находит возле небольшого холмика, осыпанного цветами. Под ногтями Калантэ грязь, ее ладони изрезаны шипами роз, которые она рвала голыми руками, лицо залито слезами.
– Ты проклятое чудовище, – злобно говорит она Дани, когда тот бухается на колени перед могилой своего сына, – ежиной рожи больше нет, но твое лицо – маска, и под ней живёт лесное зверьё.
Дани проливает на земляной холмик слезы, а потом утирает грязными пальцами щеки и поднимает голову. Он смотрит на королеву без прежнего раболепного обожания.
Смотрит иначе.
Такими их находит Паветта. Она замирает у тисового куста, прижав к груди ребенка. У Калантэ нет сил подняться, а Дани собирает цветы, чтобы разложить их красивыми в странной геометрической упорядоченности узорами.
Царевна глупа, думает Калантэ, глупа, раз влюбилась в такое чудище, но сейчас ей хватит мозгов сложить, что к чему.
Возможно, Паветта доходит до всего не рассудком, а чувствами, глаза ее остаются блаженно пустыми, однако она все же подходит к супругу и, освободив одну руку, гладит его по растрепанным черным волосам. Дани вскидывает чумазое лицо, прижимается к ласковой ладони и бормочет что-то невразумительное на Старшей Речи. Паветта отвечает тем же, а затем садится в своем великолепном золотом платье прямо на землю и дает в руки чудовищу свое спеленутое сокровище.
– Боль пройдет, – лепечет она, хотя Дани не заслуживает никакого утешения, – боль пройдет.
Вместе, рука об руку они уходят из сада, возвращаются во дворец, и тогда Калантэ дает волю сухим, душащим рыданиям, что дерут ее горло, словно сухой кустарник. Она оплакивает не безымянного ребенка, на него ей в сущности наплевать, ей жаль лишь потерянной возможности вновь стать матерью и ощутить эту странную, нежданную радость.
С того дня все неуловимо меняется, Дани больше не ходит за королевой подобно преданному пажу, не заглядывает ей в глаза и не ищет утешения под ее юбкой, а Калантэ отвечает ему холодностью даже на взгляды и утренние приветствия, совершаемые строго по этикету. Все чаще и чаще под предлогом дипломатических визитов она отсылает дочь и зятя на острова к мужу, который проводит там каждый второй месяц.
Лицо нильфгаардца, маячащее над хрупким плечом Паветты, мозолит Калантэ глаза, князь-консорт пугает ее, особенно тогда, когда королева ловит на себе долгий пронзительный взгляд.
Он что-то напоминает ей. Глаза, золотые, словно жадно впитавшие в себя солнечные лучи на жарком юге, россыпь веснушек и родинок, каждая из которых пятнает кожу, как поцелуй, надменная тонкая шея, ровная спина. Не иначе принц, никак не консорт и не князек откуда-то из Мехта.
Калантэ хочет спросить, где же Дани был до того, как поселился в Эрленвальде, гонимый из родного дома людскими криками и понуканием охотничьих псов, но всякий раз вопрос встает ей поперек горла, как собаке кость, потому она боится услышать ответ.
Когда Цири исполняется пять, ее день рождения решают пышно отпраздновать в Каэр Трольде, и когда супруги с дочерью в очередной раз отбывают с цинтрийской пристани, Калантэ решившая в этот раз отложить визит на острова, лишь на прощание взглянув ненавистному мальчишке в лицо, внезапно вздрагивает, осязая, как тело под платьем прошивает ударом молнии.
Калантэ смотрит на резкие черты, тонкий надменный рот и поблескивающие янтарем, словно у ведьмака, глаза. Что-то пробивается сквозь ее память, дремавшее слишком долго.
Она прикидывает в голове возраст, не верит себе и пытается вспомнить, как двадцать лет назад южный сосед нанес в Цинтру визит со своей женой, императрицей Ассирэ и малолетним сыном. У Фергуса был такой же горбатый нос, а корона пересекала золотым обручем высокий лоб, у Ассирэ по всему лицу красовалась россыпь родинок.
Дани читает мысли по ее лицу и улыбается. Вокруг слишком шумно, чтобы они могли поговорили, слишком людно, чтобы можно было сосредоточиться, но Калантэ яростно роется в своей памяти, словно хозяйка, которая разгребает запасы утвари в кладовке после долгой зимы.
Когда Дани с женой поднимаются на борт, она выуживает из каких-то запыленных закоулков имя мальчика, который пугливо прятался за мать и совсем не похож был на наследника раскинувшейся по берегам Альбы громады.
Тогда ему было около десяти. Это было до рождения Паветты, значит, прошло двадцать лет.
– Эмгыр! – кричит Калантэ сквозь гул, надеясь, что ей просто почудилось, и ничего не произойдёт.
Дани медленно оборачивается и улыбается ей через плечо хищным оскалом передних зубов. Калантэ бросает сперва в жар, а затем в холод, и она видит, как нильфгаардское чудовище вместе с ее дочерью и внучкой отправляется прочь под громадой парусов, оказываясь вне досягаемости.
Паветта присылает восторженное письмо, Калантэ читает, как дочка восхищается красотой весенних островов и пышностью празднеств в честь Цириллы, но добравшись до последних строчек, роняет пергамент на пол и долго сидит, подперев голову руками, борясь с отчаянием, которое накатывает как тошнота.
Матушка, я волнуюсь за Дани, пишет Паветта, мельтеша крупными буквами, он сам не свой в последние дни, не ест и не спит, только играет с Цириллой или запирается в комнате с чародеем, и шепчутся они до самого рассвета.
Вильгефорц – скользкая гадина, и ничего хорошего по определению они вместе с Дани замышлять не могут.
Калантэ ждёт дочь и зятя домой к началу лета и потому приказывает приготовиться солдатам, охраняющим порт. Она собирается схватить и казнить нильфгаардского гаденыша, как только тот ступит на пристань, но вместо корабля через добрый месяц ожидания сверх срока прибывает известие: князь Дани и принцесса Паветта погибли в жутком кораблекрушении, море даже не вернуло на острова их останков. Не помиловала стихия и команду, и чародея Вильгефорца, чудом осталась жива лишь королевская внучка, которую мать решила в последний момент оставить на попечение деда, не сообщив никому.
Супруг Калантэ привозит к ней девочку, ужасаясь странной, аномальной буре, разразившейся в самом конце весны. Калантэ смотрит на Цири, гладит ее белые волосы и поцелованную магией светлую кожу. Ее внучка – вылитая Паветта, словно Дани вовсе непричастен к ее крови.
Однако это ничего не значит, характером девочка копирует вздорного и обидчивого отца. Калантэ думает, что если бы безымянный мальчик был бы жив, а не лежал в могиле под розовым кустом, у Цири был бы друг, дядя, он же одновременно и брат.
Весть о том, что императора Нильфгаарда казнил неведомо откуда взявшийся сын Фергуса вар Эмрейса, и что теперь власть вернулась в руки многовековой династии, Калантэ воспринимает с отупелым смирением. Она спокойно выслушивает доклад цинтрийского посла, высланного на родину, и пока муж заваливает аристократа вопросами о том, какие у нового правителя планы, задумчиво разглядывает свои аккуратно опиленные ногти, чтобы веско спросить в конце концов:
– Как он выглядит?
– На вид, моя королева, его величеству Эмгыру лет тридцать, он высокого роста, статный и ладный, волосы черные и волнистые, однако он гладко зачесывает их от лба и висков, руки длинные, нос крючковатый, выступающий квадратный подбородок и высокий лоб, кожа слишком бледная для южанина, слишком смуглая для северянина…
– Глаза? – перебивает его Калантэ.
– Светлы и желты, как солнечные лучи или смола, но когда его величество в гневе, темнеют, и становятся карими, почти черными.
– Родинки?
Эйст глядит обеспокоенно, но сохраняет молчание. Аристократ недоуменно пожимает плечами
– Я видел его величество всего дважды, но, кажется, есть крупная родинка под левым глазом, еще одна на подбородке справа, чуть ниже губ, и…
Калантэ со стоном откидывается назад в кресле и обхватывает голову руками. От консорта посланник получает негласное дозволение продолжить доклад.
– Народ разделился на две враждующие группы: первая готова биться об заклад, что это самозванец, другие же уже точат ножи, чтобы защитить имя и честь истинного императора, – на этих словах Эйст деликатно целует предплечье жены, но та лишь отмахивается и вновь перебивает чужую речь:
– Это не самозванец.
– Ты думаешь?
Эйст не говорит лишнего, хотя посланник навостряет уши. Калантэ молча кивает, но затем все же решает пояснить:
– Я видела сына Фергуса в детстве, когда он с родителями посещал Цинтру с дипломатическим визитом. У ребенка были необычайные для его племени золотисто-карие глаза и целая куча родинок по всему лицу.
– Но… моя королева, всем известно, что сын Фергуса был убит вместе с отцом и матерью в ту ночь, когда произошел переворот. Весь Нильфгаард оплакивал мальчика, когда Узурпатор явил народу окровавленные тела.
– Значит, гаденыш нашел способ как-то выжить, а тупой толпе показали какого-нибудь подвернувшегося под руку пажа.
Жестом Калантэ приказывает посланнику идти, отстраняется от объятий мужа, встает и идет к окну, выходящему из спальни на южную сторону.
Где-то там во мраке ночи дремлет на своих равнинах и долинах огромная жадная империя, чей голод неутолим, и пока незримо для чужих глаз она копит силы. И раньше нильфгаардцы позволяли себе то и дело прощупывать границы Цинтры, не нарушая их грубо, но и не позволяя соседям забыть о своем присутствии. А теперь, когда на троне восседает алчное живучее чудовище, пройдет год, два или даже десять – но черная масса хлынет через пунктир, расчертивший карту на клочки, и утопит приграничное королевство в крови.
Зверь в короне, натянувший на иголки и кривую клыкастую пасть человеческое лицо, явится за своей дочерью.
И лучше бы Львице из Цинтры не стоять у него на пути.
Калантэ отводит взгляд от горизонта, усыпанного крупными серебряными точками, стараясь не думать, что их узор напоминает ей росчерки родинок на лице Дани, в последний раз глядит с высоты дворцового окна на запертые городские ворота и спящие улицы, рывком разворачивается и говорит мужу:
– Нужно разослать гонцов на Север и Восток, предупредить об опасности. Ближайшие годы Эмгыр потратит на то, чтобы укрепить свою власть, сейчас трон под ним слишком уж шаток, но затем он непременно явится к нам, и Цинтре не стоит противостоять ему в одиночестве.
– Сколько времени ты нам даешь?
Калантэ вспоминает ненасытность и спешку, с которой Дани совершал все, к чему проявлял интерес, умножает на годы, которые он терпеливо выжидал при ее дворе, готовясь к тому, чтобы осуществить сложный многоступенчатый план с женитьбой, рождением дочери, интрижкой с королевой и бегством через бурю.
– Семь лет. В наилучшем случае, но не больше.
Она ошибается ровно на два года. Когда Цирилле исполняется десять, и она ходит надувшейся от того, что бабушка просватала ее принцу Кистрину, из Нильфгаарда прибывает окровавленный измученный человек: единственный из десятка шпионов, которых предусмотрительная королева отправляет к южному соседу. Человек вываливается из портала прямо посреди бального зала в разгар праздника в честь помолвки Цинтры и Вердэна, ползет к королевскому столу, пачкая паркет кровью и пугая гостей.
– Королева, – обезумевший человек вскидывает голову, и Калантэ, леденея видит, что он полностью слеп – чья-то безжалостная рука вырезала ему глазные яблоки вместе с веками, изуродовав лицо, – моя королева, император просил передать вам, что утром он будет здесь! Он сказал…
Человек захлебывается стоном, переходящим в хриплый лающий хохот – его рассудок покрывается трещинами на глазах у всех обомлевших от ужаса людей.
– Он сказал, что драная кошка отдаст сокровище или издохнет! Дочь за сына, честный обмен! Ваше величество…
Слуги и стража бросаются от стен и поднимают человека, но стоять он не может – подрезанные сухожилия на щиколотках запятнали его штаны свежими красными пятнами. Кто бы ни нанес шпиону увечья умелой рукой палача, сделано это было всего несколько минут назад.
– Где остальные девять? – спрашивает Калантэ, перегнувшись через стол и благодаря богов за то, что обиженная Цири ушла с бала раньше и не видит всего этого.
– Их убили, моя королева, – человек вскидывает ладони к глазами, – нас всех свезли в одно подземелье и долго терзали, пока пыточных дел мастер не решил, что я лучше прочих переношу измывательства. Тогда к нам спустился император с чародеями, он приказал накрепко вдолбить магией нужные слова мне в голову. Меня швырнули в портал, и я очутился здесь. Остальные мертвы, остался только я! Нильфгаард идет по ваши души, Великое Солнце спалит Цинтру дотла!
Он снова начинает смеяться. Чары ослабевают, связная речь оставляет замученного гонца, и он впивается ногтями в свое лицо, оставляя на щеках сочащиеся сукровицей полосы.
– Пора, – вздыхает Эйст, отставляя чашу с вином. Королева кивает.
Калантэ не верит в Предназначение. Даже после того, как хохочущая судьба отнимает у нее сперва дочь, а затем грозит забрать и внучку.
Королева собирается сразиться со слепой безумицей в последний раз.
Утром рука об руку с Эйстом они выходят на поле и дают бой под стенами Цинтры. Когда солнце клонится к закату, Калантэ обнимает мертвое тело мужа и воет, срывая голос, пока остатки ее армии сносят волны черных воинов с сиянием золота на штандартах. Оруженосцам приходится силой тащить раненную королеву обратно в город под защиту ворот.
Калантэ смотрит на полыхающий город, и сердце ее обливается кровью, как лицо – слезами.
Она знает, что где-то там в воротах, которые снёс тупоголовый горящий таран, сейчас маршируют закрытые дымом от посторонних глаз нильфгаардцы, и во главе гаденыш на черном коне.
Кровь из раны на боку никак не желает останавливаться, королева чувствует, как холодеют ее руки. По всему дворцу, в каждой комнате придворные глотают яд из маленьких пузырьков, в надежде хоть так избежать попадания в руки захватчиков. Калантэ тоже хочется малодушно сделать спасительный глоток, но она упрямо стоит на подоконнике и смотрит, как пламя пожирает дом за домом, подбираясь к площади перед дворцом.
Там, на камнях она давала супружеские клятвы Эйсту, там же сочетались перед толпой поданных браком ее дочь и чудовище. Теперь каждая плита скользкая от крови, и по этим багровым лужам шлепают конские копыта.
Рослый черный жеребец останавливается прямо под окном, и человек, восседающий верхом, стягивает с головы шлем и с наслаждением встряхивает кудрями, чтобы они рассыпались по плечам.
– Да здравствует Львица из Цинтры! Долгих лет правления королеве Калантэ! – кричит он весело, криво улыбаясь уголками губ, и Калантэ борется с желанием бросить на чернявую голову кирпич. Она даже шарит взглядом поисках хоть чего-нибудь тяжелого, но как назло подоконник пуст, а тянуться до стола нет сил, да и не позволит раненный бок.
– Я же предупреждал, что приду за тобой когда-нибудь как равный, – смеется Эмгыр, воздевая свободную руку, – вот он я, преклони колени, мятежная королева, и я тебя пощажу.
– Грош цена словам лжеца, – плюет Калантэ, шатаясь от боли и злости, – только воронье измывается над умирающими, карауля поля сражений, чтобы полакомиться еще живой мертвечиной.
– Я не падальщик, Калантэ, я ястреб, пью только живую кровь, и твоей мечтаю вкусить с тех пор, как впервые увидел тебя!
– Ты бешеный злопамятный еж!
– Пусть так, королева, пусть так, однако твой город полыхает, армия разбита, и сколько бы ты ни унижалась перед северными королями, ни один не прислал помощь, – Эмгыр склоняет голову к плечу, – они предпочли закрыться твоей юбкой в надежде, что я проглочу Цинтру и удовлетворюсь этой подачкой. Однако, знаешь ли ты, почему они ошиблись?
– И ястреб, и ворон одинаково голодны и набирают желудок мясом до тех пор, пока не осоловеют от сытости.
– Я долго голодал и постился, королева, боюсь, земли до самых Драконьих гор не удовлетворят моей алчности, – кивает гаденыш, – я пройду маршем по Северу и сяду на трон в Редании, но ты этого уже не увидишь.
Калантэ молчит, держась за оконную раму, глядя на каменную брусчатку и слыша, как таран ритмично ударяет в двери на первом этаже.
– Ты отняла у меня сына, я взамен забрал дочь, считаю, это справедливо! – Эмгыр меняется в лице, насмешливость оставляет его, злость искажает некрасивое лицо, стремительно покрывающееся копотью исполинского пожарища.
– Верни мне мужей, чудовище, – хрипло кричит Калантэ, чувствуя, как горло дерет от дыма.
– Ступай к дьяволу за своими мужьями! – отвечает ей хохотом Эмгыр.
– Где моя дочь?
– Проси ее у богов и чертей! А лучше ныряй в воды ледяного моря, она лежит там, на самом дне, и над ней ходят корабли, а ее белое тело уже обглодано рыбами и утопцами.
Внизу отчаянно скрипят дубовые дверные створки.
– Сейчас мои люди вскроют двери твоего дворца, и тогда ты не отделаешься легко. Ну же, моя королева, иди ко мне, и мы славно вместе спляшем, – Эмгыр воздевает уже обе руки, обманчиво обещая объятия.
– Ты все равно не получишь Цириллу! – в последнем безнадежном проклятии сулит ему расплату Калантэ, – право предназначения…
Дым разъедает глотку.
Эмгыр смеется, словно каркает стая ворон.
– Я уже обманул судьбу не единожды и не дважды, королева, обману и теперь. Право предназначения – достойная плата в обмен на жизнь, король Рагнар не дал бы мне соврать. Сначала мы спляшем с тобой, а после я уж как-нибудь договорюсь с Геральтом из Ривии, мне есть, что ему предложить.
– Что?
– То же, что и чародею Вильгефорцу, – в сумрачном мареве плывущего жаркого воздуха Калантэ кажется, что вместо рта у Эмгыра голодная влажная пасть, растянувшаяся от уха до уха и уронившая челюсть куда-то ниже груди, – то же, что и тебе, королева. Я предложу себя.
Калантэ молча бросает последний взгляд на алые всполохи над горизонтом, вспоминает про шибеницу, которая так славно заставляла преступников надрывать глотки и за ненадобностью была убрана в замковый подвал, и делает шаг с подоконника, стараясь приземлиться головой вниз.
Боль взрывается где-то в мозгу, ломаются ребра от удара о камни, но со стоном королева понимает, что все еще жива. Рядом с ней звонко ударяют по мостовой длинные зубчатые шпоры, Эмгыр спешивается, склоняется на колени и с усилием переворачивает искалеченное тело лицом вверх.
Боль не отступает, лишь пульсирует набатом в обожжённом сознании, Калантэ чувствует привкус крови, смешанной с сырой землёй. Она пытается сфокусировать взгляд, но мир расплывается мерзкими маслянистыми пятнами. Лицо Эмгыра — вот оно, совсем близко, словно вырезанное из чёрного камня, лишённое всяческого сочувствия.
Калантэ жмурится, не желая умирать, видя перед собой его лицо, но грубая ткань перчаток касается век. Эмгыр ловит ее последний взгляд и последнее, что слышит Калантэ перед тем, как блаженная тьма дарит покой, звучит в голове похоронным колоколом:
– Там в саду, где растут розы, есть могила, я покажу, где. Похороните Львицу из Цинтры рядом и отметьте место, ведь моя дочь наверняка захочет проститься с бабушкой перед тем, как отправиться в Нильфгаард.