Work Text:
— Мишель, — позвал его Сергей; Мишель повернул к нему голову:
— Pardon ?
— Мишель, — повторил Сергей, и взгляд его, блуждающий и тёмный, вызвал у Мишеля безотчётное чувство тревоги. — Я… Мне нужно кое-что вам сказать. Я сперва думал, что вам лучше не знать этого, что вас это растревожит, но меня отравляют эти мысли, и я прошу вашей помощи.
Он поднял глаза на Мишеля, потом снова отвёл их; Мишель подался к нему ближе, силясь поймать его взгляд, и спросил обеспокоенно:
— Что вас тревожит?
Сергей медлил с ответом.
— Внутри меня, — заговорил он наконец, и Мишель на мгновение не узнал его голос, — есть кое-что тёмное. Я не хотел говорить об этом, но из-за того, как это вынуждает меня себя вести, вы можете подумать, что вы передо мною в чём-то виноваты, если уж я вас избегаю.
— Я боялся, что как-то обидел вас, — признался Мишель, и Сергей кивнул как будто бы с облегчением:
— Вот, видите. Но вы не виноваты ни в чём, вся вина на мне; меня переполняют желания, которым я не хочу давать воли, но их слишком много, во мне бурлит, клокочет какая-то не зависящая от меня сила, и я боюсь, что однажды она вырвется и овладеет мною. Вы, верно, не понимаете, к чему я клоню?
— Не понимаю, — подтвердил Мишель, хотя в нём зашевелилась смутная мысль: он, кажется, догадывался, что Сергей может иметь в виду, но боялся в это поверить.
— Оно и немудрено, — кивнул Сергей, — я боюсь сказать это прямо. Дело в том, что… — он умолк, подбирая слова. Мишель увидел, как мелко дрожат его пальцы, и подался вперёд, не отдавая себе отчёта в том, что он делает, чтобы взять его руку в свою. Но Сергей отшатнулся, как бегут от холода или жара, и Мишеля как будто водой окатило.
— Вот, — печально произнёс Сергей, — вот, видите, я вас расстроил… Простите меня, Мишель, но я боюсь, что если вы сейчас коснётесь меня, я не смогу более держаться.
Мишель прикусил губу и кивнул, показывая, что готов слушать дальше. Он не мог отвести глаз от дрожащих пальцев Сергея, и тот, чувствуя его взгляд, сцепил их в замок.
— Видите ли, друг мой, — проговорил он медленно, избегая смотреть Мишелю в глаза, — я с юных лет имею некоторую склонность, которую всегда пытался искоренить в себе. Греческие мыслители, впрочем, не видели в этом ничего особенно дурного, однако же церковь прямо осуждает подобное, и то же делают светские власти во многих странах, включая наше отечество.
Мишель затаил дыхание. Ему трудно было сдерживаться, он готов был воскликнуть: «Но ведь и я таков же, я понимаю вас, как никто другой»; но он ждал, когда Сергей произнесёт те самые слова.
— И когда я увидел вас… Поначалу я думал, что это пройдёт легко и быстро, как мимолётное увлечение, как очарованность чьим-то профилем на балу или движением кисти, которое рассеивается, как дым; но мы сблизились, вы привязались ко мне, а я — к вам. И я более не могу держать этого в тайне. Прошу вас, помогите мне. Я знаю, что не должен взваливать на вас эту ношу, но вы мой ближайший друг — здесь и в целом свете, — и я не справлюсь без вашей помощи. Помогите мне вернуться к чистой святости дружбы, не отравленной моим, — взгляд его потемнел, и он выговорил последнее слово одними губами, — вожделением.
— Serge, — только и мог сказать Мишель, чувствуя, как его щёки окрашивает румянец. — Я не уверен, что смогу помочь вам.
Лицо Сергея выразило в эту минуту отчаяние, и Мишель поспешил продолжить, мучимый невозможностью взять его за руку, приласкать и утешить:
— Вы говорите о склонности, которую пытались вытравить из своего сердца; вы, пожалуй, чище меня, потому что я поддался ей ещё в юности.
— Как! Вы, Мишель? — изумился Сергей; Мишеля неприятно ожгло его удивление, но он с усилием кивнул:
— Как и вы, я с юных лет бывал увлечён. Но, в отличие от вас, я поддавался влечению; я обжигался не раз и не два, бывал жестоко отвергнут, молил едва ли не на коленях не раскрывать моей постыдной тайны, и всё же…
— Вы не боролись с собой, — медленно сказал Сергей, как будто поняв что-то для себя важное. — Дайте мне руку.
Мишель протянул ему руку, и Сергей пожал её, но не выпустил, как было бы прилично; вместо этого он наклонился и коснулся губами тыльной стороны его ладони.
— Я не должен, — прошептал он, склонившись над их руками, — не должен ввергать вас, совсем молодого ещё человека, в подобное…
— Не вы меня, — покачал головой Мишель и второй рукой коснулся подбородка Сергея, направляя его взгляд выше, чтобы они смотрели друг другу в глаза, — а я вас. Если я понял вас верно, то я, пожалуй, много чаще поддавался этому искушению.
Глаза Сергея зажглись тем огнём, который Мишель видел уже не раз и за который и полюбил его; он подался вперёд, но поцелуя, которого Мишель уже ждал, не последовало. Вместо этого Сергей спросил его едва слышно:
— Вы совершенно уверены?
— Как никогда в жизни, — сказал Мишель твёрдо и первым коснулся губами губ.
Он не солгал: никогда ещё первый поцелуй, неловкий по природе своей, не был для него так желанен и сладок. Сергей ахнул, прижал его к себе; он был напорист и нежен, несмотря на явную робость, и Мишелю показалось, что прошли часы и дни, прежде чем они снова взглянули друг другу в глаза.
— Вы не жалеете? — спросил Сергей, и Мишель покачал головой:
— Ни капли. Та тёмная сила, о которой вы говорили… Мне казалось, что я приручил её, но при виде вас я и сам едва мог держаться. По вечерам, вместо молитвы, я вспоминал каждое ваше слово, обращённое ко мне, каждый ваш взгляд, улыбку, прикосновение. Последние недели, когда вы отчего-то сделались холодны, были для меня мукой.
— Если бы я знал, — с тоской сказал Сергей и закрыл руками лицо; голос его зазвучал глухо и незнакомо. — О, если бы я знал, я бы ни за что не стал так мучить вас и себя.
— Полноте, — Мишель коснулся его плеча, потом, осмелев, положил ладонь и легонько сжал: даже под мундиром он мог ощутить тепло чужого тела. — Ваша смелость спасла нас обоих.
Сергей прижался щекой к груди Мишеля, обнял его за талию и глубоко вздохнул.
Они и раньше иногда ложились в одну постель, когда Мишель ночевал у Сергея в Василькове. Бывало, Мишеля так мучил ночной холод, что он просил у Сергея разрешения лечь с ним рядом; иной раз, когда Сергей пускал к себе кого-нибудь переночевать, они никак не могли прервать беседу и, чтобы не потревожить чужой сон, лежали лицом к лицу и говорили самым тихим шопотом. Мишель и до этой исповеди, окончившейся поцелуем, брал Сергея за руку или обнимал его, когда был особенно взволнован новой идеей, Сергей целовал его в лоб, гладил по волосам; словом, они и раньше нередко касались друг до друга. Но сейчас, укладываясь рядом с Сергеем, Мишель весь трепетал от предвкушения: ему не терпелось снова поцеловать эти тонкие губы. О другом он пока и думать не смел, хотя сны, приходившие к нему в рассветный час, рисовали всё в мельчайших подробностях.
Сергей улыбнулся ему, протянул руку и убрал прядь волос ото лба.
— Может быть, — спросил он, — нам следует перейти на «ты»?