Work Text:
Палка попалась крепкая, надежная. Пабло пообломал тонкие веточки и содрал кое-где нежную кору. Сперва древесина была влажная и живая, как кожа, но теперь высохла и чуть царапала ладонь. Пабло вел палкой по сухой земле, и на дорожной пыли появлялась полоса, которая прерывалась, только если ему хотелось подпрыгнуть, покрутить палку или со свистом рассечь ею воздух.
Он перебросил палку в левую ладонь и торжествующе вскинул руку — отец отчего-то засмеялся. Он вел в поводу Даму, их приземистую рыжую кобылу, и был сегодня молчаливее обычного. Не расспрашивал, что Пабло думает о смешных рваных облаках, не рассказывал бессмыслицы о жизни до — жизни, которую Пабло застал лишь первыми своими месяцами, а потому помнить никак не мог. Отцовским сказкам не верилось: тот любил приврать и приукрасить.
— Ты как со шпагой, — сказал отец, обернувшись.
Лицо у него было длинное, морщинистое и коричневое. К голове липли тонкие, доходившие ему до лопаток волосы неопределенного цвета, которые обычно тот прятал под платком. Пабло помнил платок еще ярко-красным, а теперь он выцвел и полинял, прохудился на концах, а узел на затылке затянулся так туго, что пожелай отец его развязать, пришлось бы выцарапывать ногтями. С неделю назад отец очередной раз бережно развернул свою тряпицу с острой железкой — бритвой — и поскреб щеки, вспоров кое-где кожу. Сейчас рубцы подзатянулись, а щетина отросла, и Пабло пожалел, что у них кончилось мыло, которое они подобрали в... Он снова забыл, как отец назвал то место, где когда-то высилось столько каменных жилищ.
Ничего, кроме отца, не было в жизни Пабло постоянным. В самом ярком из его первых воспоминаний сотрясалась земля, и огромная высохшая ель, подломившись у основания, падала, задевая ветками ближние деревья. Отец прижимал его к себе, рубашка пахла потом, а цепкие пальцы крепко держали за плечи. Пабло казалось, он тогда не плакал — хотя должен был, ведь был совсем еще ребенком. Но помнилось, как отец повторял: «Ты не умрешь, ты-то ни за что не умрешь».
И Пабло уверился, что не умрет, прежде чем выучился считать (на желудях, цветных камнях и воронах) и писать (прибой стирал черточки букв, стоило привыкнуть к их угловатым формам).
— Со шпагой, — повторил он, придирчивым взглядом изучая свое ладное орудие. — Что такое шпага?
Отец вздохнул, усмехнулся и покачал головой. Дама ткнулась ему в плечо, и он скормил ей половину яблока, которую прятал за пазухой. Кислых дичков тут имелось в избытке.
— Когда одному благородному господину непременно требовалось разделаться с другим благородным господином, нож не годился. Шпага длинная, тонкая, и ей не рубят, но точный выпад — и твой противник хватается за окровавленную сорочку. Ну-ка, попробуй.
Отец бросил повод, и Дама послушно замерла. Пабло сперва растерялся, но тряхнул головой и протянул руку с палкой, представляя, как протыкает невидимого врага.
— Давай, поверни туловище, вот так, — отец заставил его выпрямиться и вынести одну ногу вперед. — Ничего, ничего, годится. Перенеси вес, вот так, хорошо, а теперь от плеча!..
Отец сжал пальцы, точно и вправду держал неведомую «шпагу», вскинул подбородок и свел лопатки: Пабло вдруг осознал, какой тот рослый и как много умел еще до того, как Пабло появился на свет. Как отец обращается с ножом, ему видеть приходилось: всего-то пять лун назад ночью их заметили бродячие. Пабло проснулся первым, различил среди шума деревьев голоса и потянул отца за рукав. Тот распахнул глаза, прижал палец к губам, веля молчать, но Пабло видел, как рука его устремилась к спрятанному лезвию. Бродячих оказалось трое, и жестокое дело было им знакомо: башмаки они обмотали мешками и тряпьем, оделись в темное и лица перемазали сажей. Все это Пабло разглядел уже потом, когда двоим отец перерезал глотки, а одному свернул голову. «Как курице», — улыбнулся отец. Кто такие курицы, Пабло спросить побоялся.
Мертвецы его не пугали — он встречал их нередко, но тогда, ночью, две равные в своей ошеломительности мысли поразили его. Первая: что, если однажды отец не справится, и это на его безжизненное окровавленное тело Пабло будет глядеть в следующий раз? По щекам побежали слезы, хотя сбивчивых рыданий к горлу не подступило. Жизни без отца не было, не могло существовать, и в тот миг Пабло впервые ощутил призрачное, пока лишь воображаемое одиночество, которое ужаснуло его своей темнотой. Вторая мысль была искаженным речным отражением первой и шептала Пабло, что такое может приключиться и с ним. Он потрогал горло — почувствовал, как внутри бьется жизнь — и снова заставил себя верить, что ему ничего не грозит. Никогда.
Отец заточил конец палки, срезал ножом остатки засохшей коры, вторую сторону обмотал обрывком тряпки.
— Тут, — он сунул палку обратно Пабло, — ее полагается держать. А другим концом — дырявить тех, кто тебе отчего-то не понравился.
Отец помолчал, а после добавил:
— Впрочем, не всех. Иногда тех, кто не нравится, приходится терпеть. И гляди вперед, не смотри под ноги.
Отец объяснял, что настоящая шпага (у Пабло выходило вообразить что-то вроде длинного очень тонкого ножа) — гибкая и колет, как комариное жало, впиваясь в кожу и плоть. Если бы у Пабло и вправду была такая, никакие бродячие были бы ему не страшны. Не слишком задумавшись, он произнес это вслух, и отец хрипло, сухо рассмеялся. Его большой рот по-лягушачьи раскрылся, показывая зубы — крепкие и светлые. Как у Пабло. Хотя у многих, кого они встречали на пути, зубов недоставало, а те, что имелись, были неровные, желтые, а то и потемневшие. «Это наше с тобой везение», — объяснил как-то отец. Он же объяснил, что от всей прочей напасти их это везение уже не убережет, и оттого промывал каждую царапину в проточной воде, а потом промакивал самым чистым платком, смоченным в том, что хранилось у него в седельной фляге. Сказал, что когда-то давно его научил этому один приятель в обмен на другое знание, которое «нынче уже не пригодится». Пабло сунул как-то нос во флягу, да так и отпрянул — пахло оттуда терпко и кисло, почти как старые лежалые яблоки по осени.
Когда фляга опустевала, а пополнить ее было негде, отец делался раздражительным и недобрым, хуже спал и меньше говорил. Потом они набредали на то, что отец звал по-разному: городом, селом, деревенькой, поместьем, а Пабло называл одинаково — вчералищем.
О том, что было прежде, он не задумывался почти никогда. Отец объяснил ему, не слишком сопроводив подробностями, что раньше все жили на одном месте. В стенах, где жгли внутренние костры — печи и камины, держали много-много лошадей и собак и умели выращивать всякую траву, которая после шла в пищу. Маленьким Пабло не верил, пока однажды отец не завел его в каменную постройку и не показал каждый уголок. «Хлев, конюшни, птичник... Жаль, что ты никогда не пробовал гуся, Пабло!»
Пабло видел гусей — крикливые, с ярким носом и серыми крыльями, они снялись с озерной глади, стоило отцу обмолвиться, что недурно бы поставить на них ловушку.
И вот отец ходил там, где прежде отдыхали — слово «жили» никак не прирастало — незнакомцы, и в его голосе Пабло услыхал то, что чувствовал сам, когда потерял намытые в реке цветные камешки. Вот они были — а вот их нет, и остается только горевать и плакать. Отец, конечно, не горевал, но трогал, ощупывал, пробовал на прочность. Непременно наполнял свою флягу, если находилось чем. Устраивал Пабло лежанку на сухом сене или на кучах тряпья. Иногда кучи тряпья покоились прямо на деревянных ножках, иногда — валялись по углам.
— Швейная игла, — объяснял отец, отыскав что-нибудь, что было Пабло незнакомо. — О, гляди, ценная вещица! Прежде я не прошел бы мимо такого колечка.
Отец нацепил на палец кольцо вроде тех, что держали лошадиную железку во рту, только маленькое, как раз человеку впору.
— И зачем оно? — Пабло любил догадываться, для чего может пригодиться то или это, но сейчас в голову не шло ничего. — Это... наперсток? — вспомнил он похожую штуковину.
— О нет, мальчик. Впрочем, от наперстка пользы было бы больше.
Отец зашвырнул маленькое кольцо в зияющую дыру окна в стене. Когда-то, сказал он, оно было затянуто прозрачным стеклом, через которое не дул ветер, но было видно все, что происходит снаружи. Стекло делали из песка, и вот тут-то Пабло его подловил: никак из песка не получится тонкое и прозрачное, как его ни лепи.
— Это было до меня, — решил он, когда они покидали одно из жилищ. И подытожил: — Значит, давно.
— Какое давно, — махнул рукой отец. Счастливый, потому что поймал лошадь — вернее, та сама подошла к нему и позволила надеть на красивую голову кожаную уздечку. — Еще вчера.
Так появились вчералища, пятна былой жизни, в которую до сих пор верилось с трудом.
Однажды они набрели на дом такой большой, что его очертания на холме они разглядели еще утром в рассветной дымке. А когда подобрались вплотную, Пабло пришлось вскинуть голову, чтобы увидеть много-много маленьких острых крыш. Отец отчего-то долго стоял у входа.
— Там опасно? — спросил Пабло. — Там волки или бродячие?
— Там память, — отозвался отец, выругался и зашагал к большой, из двух одинаковых половинок, двери, в которую могли бы пройти семеро, взявшись за руки. Отец безошибочно знал, куда и как свернуть, чтобы отыскать хороший нож или одежду. С той стороны, что смотрела на запад, каменные стены дома осыпались. Отец попытался было забраться выше, но едва не сорвался, наступив на поросший мхом край.
— Не судьба.
— Что такое судьба? — спросил Пабло, пробуя на вкус новое слово.
— То, над чем ты не властен. Переночуем здесь и больше не вернемся. К Леворукому это место.
***
Пабло любил собак и лошадей. Чуть меньше — темно-зеленых гладких лягушек и серых жаб, что жили у озер и по берегам болот. Они, холодные и мокрые, согласно прыгали ему в ладони, а потом смешно уплывали, совсем по-человечьи двигая задними ногами. Еще Пабло любил жужжащих стрекоз и рыжую лисицу, которую видел лишь однажды. Отца, хотя давалось это нелегко.
Чего он не любил, так это женщин. Первый раз, увидев одну такую, он позорно испугался и вцепился в отцовский рукав. Женщина, как он понимал теперь, была немолодая, усталая и незлая, но вид ее мягкой груди под тканью, ее безбородое, гладкое, как у него самого, лицо, другие руки и другая улыбка заставили его стиснуть зубы и молчать.
— Поль, — шутливо потребовал отец, — а ну-ка представься даме!
Отец звал женщин дамами, и иногда Пабло улавливал в том шутку. Чем женщина отличается от дамы, и всякая ли женщина — дама, он так и не уяснил. Дамы-кобылы у них тогда еще не водилось. Пабло кивнул, не зная, что и как говорить, и спутники женщины — один вроде отца, а другие моложе, но куда старше самого Пабло, дружно захохотали.
Женщина приподняла его подбородок, и Пабло оттолкнул ее руку. Теперь вместе со встречными чужаками хохотал и отец.
— Он дикий, — сказал отец. — И не помнит других женщин, был слишком мал.
— Ты не помнишь своей матери? — спросила та. — Бедное дитя!
— Я не бедное дитя! — вскинулся Пабло. — Я Поль.
Это было заучено с первыми словами: для незнакомцев он Поль, «как половина меня», — так сказал отец. Пабло — только для отца и для себя. Видимо, нельзя поверять чужакам настоящее имя.
— Была она, должно быть, красоточкой, ваша покойная супруга. Я же вижу, из каких вы. Мальчонка похож на нее? Гляди, Петер, какие темные волосы, а глаза!..
— Я, сударыня, тоже некогда собирал на себе завистливые взгляды, — отец спрятал Пабло себе за спину, — даже если нынче в это едва верится.
Незнакомцы поделились с ними двумя кроликами, и пока отец свежевал их и насаживал на прутья, чтобы жарить на костре, Пабло сидел, обхватив ноги руками, и завороженно глядел в глубину пламени. На редкие искры, что вырывались из снопов и таяли, не достигнув земли. От женщины иначе пахло, все в ней было другое, и даже огрубевшая и загорелая, кожа ее щек была нежнее.
— Что значит «мать»? — спросил он, заранее зная, что ответ ему не понравится.
На лицо отца брызнула кроличья кровь, и он недовольно утерся рукавом.
— Это женщина, без которой тебя бы не было. Вспомни кошку.
Пабло помнил: было это с десять лун назад. Серая, с маленькими треугольными ушами, она вышла к ним из ночи и улеглась шагах в пяти от очага. Отец предостерег, сказал, что она может и оцарапать, и укусить, но сам сел подле и зарылся в ее мех узловатыми длинными пальцами. Кошка прищурила оранжевые глаза и разрешила приласкать себя. Съела кусочек рыбы.
Осмелев, Пабло подобрался к ней поближе и осторожно погладил по голове. Кошка позволила, и Пабло провел по ее спине, чувствуя, как под кожей движутся мышцы. Положил ладонь на неожиданно круглый бок.
— Скоро окотится, — заметил отец. Кошка вдруг перевернулась на спину, позволяя ему потрогать светлый живот. — Вот-вот, днями. Умен был Леворукий, раз выбрал себе таких слуг.
— Окотится? — неуверенно спросил Пабло.
— Из нее, из самого живота, наружу вылезут котята. Наверняка сразу подохнут — они сперва слабые, слепые, ей всех не выкормить. Куда милосерднее будет притопить.
— Не надо! — вскинулся Пабло. Ему стало незнакомо жаль еще не выбравшихся на свет котят.
Значит, и женщина может окотиться... От этой мысли сделалось разом стыдно и неуютно, и Пабло швырнул в костер сухую ветку, которую терзал в ладонях. Кролик начинал слабо пахнуть жареным, и рот наполнился слюной. Как теперь узнать, что за мать была у него и куда она подевалась, Пабло не знал. Впрочем, насчет последнего соображения у него имелись: слишком много он уже видел смертей.
И выходит, он тоже родился слепым? И их, таких, как Пабло, тоже было не меньше шести?! Кошка разродилась к утру, пришла к ним отощавшая и стянула еще рыбы. Отец только покачал головой и жестом показал Пабло следовать за ней, там он и увидел их: уродливых, маленьких и писклявых, как комары.
— Твоя мать умерла, — начал отец, не сводя глаз с кролика и то и дело поворачивая его разными бочками. — Ты только родился, потому и не помнишь. Как сказала эта женщина, ты на нее похож, но лучше об этом не болтай.
Пабло кивнул и не стал спорить. Попытался представить неведомую мать, но перед глазами вставал только облик той самой женщины, что они повстречали утром.
С тех пор Пабло видел куда как больше разных «дам», видел даже «девчонку», которая была ему по плечо и ноги у которой до колен перепачкались в дорожной пыли. Она неважно говорила («Дурочка она у нас, глупенькая», — сетовал ее отец), но зато — пела. Вместо слов у нее выходила бессмысленная мешанина звуков, но даже отец, закусив травинку, заслушался.
— Лучше этой подружки поет только гитара.
Отец глянул на него выжидательно, точно заставляя спросить, что такое эта гитара, но — Пабло не поддался. Какая разница, что это, если они пока не встретили это на пути.
Однажды Пабло сообразил: наклонился над озером, дождался, когда успокоится вода, и всмотрелся в отражение. Черные волосы доходили ему до плеч — отец раз в пять-шесть лун ровнял их ножом, — а глаза были того цвета, какой увидишь у самой верхушки неба в ясный день. Или как у цветка колокольчика. Отражение застыло, а потом кто-то уронил на гладь камешек, и вода побежала неровными тревожными кругами. Пабло обернулся и увидел отца — тот стоял позади.
— Думаешь лишнее, — предупредил он.
И больше Пабло в озера не гляделся. Только в одном вчералище, высоком и отчего-то совсем черном, как горелые угли, он увидел такую же гладь, но зажатую в основу. По краям основы вились металлические неживые листья; гладь же почернела, но Пабло все равно узнал себя. Не сразу: сначала отшатнулся, испугавшись, что кто-то отыскал это место прежде них, но после понял, что мальчик повторяет его шаги и взмахи рукой. Он долго стоял перед закопченной гладью, наблюдая, как тот, другой Пабло то подпрыгивает, то опускается на колени, пока отец не позвал его к себе.
— Можно ли увидеть себя не в воде? — спросил он.
Отец подозрительно сощурился.
— Нашел зеркало, да? Что же, парень. Показывай.
Пабло отвел его туда, где оно пряталось, ловя оранжевый вечерний луч. Отец потер поверхность грязной тряпкой, а потом, велев ему отойти подальше, — саданул по ней булыжником. «Зеркало» (если Пабло верно запомнил слово) звонко осыпалось к ногам.
— Зачем ты?!.. — он проглотил обиду, но следы все равно выступили в уголках глаз. Тот, другой Пабло исчез навсегда.
Но отец наклонился и поднял самый большой обломок. Протянул его Пабло, и тот увидел в гладком сверкающем куске свой глаз, ресницы и густую черную бровь. Тот Пабло уцелел!
— Не порежься, — предупредил отец. Но осколок — так звались острые опасные куски — не забрал. Пабло гляделся в него вечерами, иногда отражал дневной яркий свет и научился оживлять солнечные пятна, которые взбирались по стволам и прятались в листве. Для осколка отец приспособил ему мягкий мешочек на грудь.
***
— А почему мы всегда идем? — Пабло все сжимал свою шпагу, точно боялся, что она растает, если выпустить ее из хватки.
— Потому что жить хочется, — отозвался отец. Нынче, да и накануне он был сердит и молчалив. Его заветная фляга опустела еще три ночи назад. — Потому что оно не прекращается, и нам с тобой удается не застать все эти напасти. Понял?
Пабло пожал плечами. Отец, вздохнув и посадив его на лошадь, потому как шли они сегодня уже много часов, продолжил:
— Теперь не так страшно, как лет десять назад, но — то трясет, то заливает, то вспыхивают лесные пожары, и мы с тобой идем, чтоб не оказаться там, где можно запросто отдать Создателю душу. Оседлые не успевают сняться, а мы — да.
— Почему мы успеваем?
Отец почесал обросший щетиной подбородок. Прикусил губу.
— Мы не такие, как они. Скажи, чудилось ли тебе когда-нибудь, что горы вот-вот придут? Или что море разольется на много хорн вокруг? — Пабло нахмурился, припоминая. — Вот так вот.
Такое и правда случилось однажды — очень давно. Так давно, что ему и не положено бы помнить, но отчего-то его совсем еще детская память сохранила тот миг: море. Оно было светлым у самого песчаного края, на который набегали белые пенные гребни, потом делалось густо-зеленым, опасным, а у линии, где смыкалось с морем, становилось сизым, как голубиное крыло. Пабло долго-долго смотрел на него, потом подбежал ближе, оставляя на мокром песке маленькие следы, и — набрал в ладони воды. Глотнул и немедленно закашлялся — горло отвратительно обожгло.
Отец, смеясь, сунул ему в зубы флягу с водой, и Пабло, захлебываясь, пил, пытаясь прогнать соленый привкус. Но сейчас он тосковал и по этой горечи, и по чайкам, что кричат, как кошки, и по влажным лентам водорослей, выброшенных на берег. Ему, совсем еще несмышленому, хотелось остаться там, остаться навсегда.
Ночью он проснулся от удушья, плакал, не в силах объяснить, отчего так сдавливает грудь, и указывал пальцем на воду, что в темноте была неотличима от небес. Отец закинул его на спину и поспешил вверх, поднимаясь по скалистой дорожке. Он шел до самого рассвета, а когда они забрались на вершину, вода беспощадно накрыла побережье, смывая все, что не вросло в землю. Буря терзала деревья и вздымала волны, а они прятались в крохотной сухой пещере, и Пабло казалось, что потоки ливня солоны, как морской прибой.
Да, он знал, что бывает, если засидеться на одном месте.
***
Незнакомцы показались в конце дороги. Острые глаза Пабло различили светящиеся точки — танцующие пламени, и он дернул отца за штанину.
— У них факелы, — понял тот. — Огни на палках.
Отец сунул Пабло повод, осмотрелся, пытаясь найти им убежище, но, подумал Пабло, бродячие ведь не станут махать огнем, чтобы их приметили издали? Они подбираются в тишине, исподволь — ведь так сподручнее перерезать горло или воткнуть нож в бок. Пока они размышляли, путники приблизились.
— Назовитесь! — крикнул один.
Все они были верхом, по двое на одной лошади, и Пабло увидел, что на поясе у них блестит металл.
— Мое имя Жан, — отец потупил глаза и опустил на голову Пабло жесткую ладонь, заставляя смотреть под ноги. — А это Поль, мой сынишка. Мы держим путь южнее, спасаясь от пожара, что застал нас у Барсины... Там, где прежде была Барсина.
Незнакомцы заговорили между собой, и Пабло понял, что не понимает их слов. Он различал звуки, но они были бессмысленные, как крик совы или лай волка. Он украдкой поднял взгляд, и тут из-за спин тех, кто сидел на лошадях попарно, появился тот, кому не досталось спутника. У него на руках были — вот это редкость! — перчатки, а по краям сапог шел мех. У Пабло имелась когда-то меховая накидка, пока не прохудилась от снегов и непогоды... Человек выглядел куда моложе отца, завязывал темные волосы у шеи, а глаза у него были светлые, как пасмурное небо. Пабло не удержался, поднял голову еще выше, чтоб рассмотреть загадочного странника, и тот удивленно вскинул брови, бросив мимолетный взгляд на его лицо.
Он, понял Пабло, смешался, и на мгновение его выражение утратило спокойную уверенность, что он излучал только что. В изумлении приоткрылся рот.
— Я... — Но он тут же овладел собой. — Я приглашаю тебя, Жан, и твоего сына разделить со мной трапезу. У нас не так много всего, но, полагаю, все же поболее того, что припрятано у тебя в мешках.
Ладонь отца скользнула на шею, и Пабло почувствовал, как стиснулись его пальцы.
— Вы очень щедры. Однако...
— Я не приму отказа, — уже жестче произнес тот, и несколько его товарищей схватились за рукояти.
Отчего отец так противился ужину в обществе этого человека — он представился Рупертом, — Пабло не разобрал. У людей (Руперт звал их отрядом) были лепешки, вкуснее которых Пабло в жизни ничего не пробовал, а еще то, что отец назвал сыром! Солоноватый, мягкий, Пабло попытался откусить от кругляша.
— Удивительно, но еще в Придде мы натолкнулись на уцелевшую сыроварню. Стихия ее отчего-то пощадила, но, думаю, вы сможете вообразить, какой ценностью я делюсь с вами. Не все сыры переживут десяток лет, но отдельные сорта...
— Дриксенская доброта — загадочная вещь, — проронил отец, отливая в свою флягу из бутылки, которую ему протянул светловолосый рослый парень. — Редко бывает бесплатной.
— Нынче другие времена, Жан. Если, конечно, это и вправду твое имя.
Непривычно сытый, отяжелевший, Пабло задремал, а когда проснулся, голоса сделались тише. Он прищурился, различил пламя костра, которое поутихло, и две фигуры, что остались возле. Голову Пабло пристроил на костлявом отцовском бедре, а шершавая рука отстраненно перебирала его волосы. Они — отец и человек по имени Руперт — не заметили, что он не спит, но двигаться не хотелось. Пабло прикрыл веки, уверенный, что от близкого тепла скоро снова уснет.
— И все-таки, — обронил Руперт и, судя по звуку, подбросил в пламя хвороста. — Кто вы такой? — обращение изменилось.
— Неужели теперь это важно, — отозвался отец. — Будь я хоть его императорским высочеством Дивином Гайифским, какой с того прок?
Сердце Пабло зачастило. Он ничего не понял, однако что-то подсказывало — разговор этот не для его ушей. Теперь он старался дышать ровно, чтоб никто не догадался, что у беседы появился неожиданный свидетель.
— Вы ведь знаете, кто я, — новый знакомец еще понизил голос. — Разве не было бы честно, если бы и вы представились, как положено?
— Я-то знаю, кто вы. Встречал вашего батюшку в Паоне, еще когда он не связал себя по рукам и ногам прекрасной Лоттой Штарквинд. Вы, как и ожидалось, здорово походите на него. И раз такое дело, герцог фок Фельсенбург — вы же нынче герцог, я полагаю? — была ли ваша матушка достаточно хороша, чтоб ради нее бросить все на свете? — ему не ответили, и, немного помолчав, отец добавил: — А что до честности, я и в прежние времена обращался к ней разве что от безысходности.
Звякнули друг о друга фляги, и Пабло услышал, как отец пьет крупными редкими глотками.
— Мальчик, — переменил вдруг тему Руперт. — Хоть это можете мне объяснить?
— Будто бы вы не поняли сами. — Отец опустил руку Пабло на лоб. — Если я признал в вас сына Альберта фок Фельсенбурга, то и вы справитесь. Единственное, что могу вам сказать — в Олларию я некогда отправился, чтобы его отыскать... Как видите, человек я надежный, если правильно попросить.
Пабло сжался. Что-то важное, что-то очень большое обсуждали эти двое, и пусть все слова были знакомы, смысл ускользал. Если отец искал его, значит ли это, что он потерялся? Или потерялась та самая мать, которой он не помнил? И кто такой Альберт фок Фельсенбург, который может помочь Руперту опознать его, Пабло? Вернее, Поля, потому как имя ему было названо другое. И кто просил отца, ведь тогда выходит, что есть кто-то еще, кто знает и помнит о нем, кто-то, с кем он никогда не встречался.
— Он ведь думал... — голос Руперта дрогнул. — Думал, знает, что делает. Я говорил с ним перед тем, как ехать в Эйнрехт. Прошло двенадцать с лишним лет, а будто и не минуло ни дня, так хорошо я помню его слова. Он обещал, что уйдет, и все закончится.
— А вместо этого все только началось, — насмешливо ответил отец. — Однако теперь без него. Я в ту ночь облазил с дюжину домов, пока не нашел, что искал. Она лежала — мертвее не бывает, просто горожанка и, скажу вам, вовсе не красавица. Должно быть, кто-то из позеленевших соседей разнес ей голову кухонным топориком для мяса. А младенец орал, орал... И в люльке валялось то, по чему я опознал его. Прежде бесценное, нынче так, хлам, лишняя пессана в мешке.
Пабло чувствовал, как мокнут глаза. Как грязные отцовские штаны пропитываются его слезами, хотя объяснить даже себе, отчего ему сделалось так печально и одиноко, он не мог. Что такое топорик для мяса? И кто такие соседи?.. Тут отец почесал его за ухом, точно кошку, и сердце успокоилось. Пабло уснул, и потому следующих слов уже услышать не мог.
— Куда вы ведете его? — спросил Руперт. — И зачем?
— Хвостатая звезда заглядывает к нам раз в двадцать пять лет. Вы-то уж непременно изучали движения небесных тел, и мне тоже досталось немного той науки. Когда она заглянула в прошлый раз, наш с вами общий знакомый прошел на волосок от смерти. Догадаетесь, что приключилось еще за двадцать пять лет до?..
***
Они шли к югу, но теплее не становилось. Стороны света Пабло выучил раньше, чем буквы, потому как восходящее и садящееся солнце было вместе с ним столько, сколько он себя помнил. «Это твой единственный союзник, — говорил отец. — Что бы ни случилось, оно взойдет на востоке и осядет на западе. Больше верить нельзя никому, а солнце — оно врать не станет». Теперь Пабло задумывался, означали ли эти слова, что и отцу верить тоже нельзя, но все никак не знал, как спросить. В первый раз сама мысль поразила его настолько, что он всю ночь проворочался без сна. Утром отец, заметив, что Пабло едва плетется, посадил его на Даму и повел ее в поводу.
За свои сомнения стало стыдно.
— Почему мы идем на юг, а становится холодно? — спросил он.
— Потому что осень быстрее нас с тобой, парень. — Отец не обернулся, и Пабло видел только его затылок в полинялом платке. — А когда придем, будет совсем паршиво.
«Придем?»
Для Пабло у дороги не было и не могло быть цели. Ты чуть задержался, и стихия настигла тебя: наводнение, шторм, лесной пожар, шквалистый ветер... Ты идешь, потому что хочешь жить, и никакой другой причины не нужно, и поэтому не можешь прийти. Он уяснил это теперь, отец сам растолковал ему. Но он проглотил вопрос, смутно ощущая, что ответ предназначен не ему.
— Те люди, Руперт и его всадники. Почему мы не пошли с ними?
— Потому что нам не по пути.
— Ты хотел бы, чтоб все было так, как раньше? — выпалил Пабло, сам удивившись. Мысль точно миновала голову и прыгнула сразу на язык. — До того, как... Ты понимаешь.
Отец остановился, и Дама послушно замерла. Покачала гривастой шеей.
— Не забивай голову.
Не забивать голову не выходило, но спрашивать Пабло перестал. Вообще сделался молчалив, но отец не тормошил его. Почти все дни проходили в тишине, если только отец не начинал насвистывать себе под нос незнакомый невеселый мотив. Погода портилась, лошадь вязла в грязи, и вода в озерах стала серой и беспокойной от мороси. Изредка Пабло гляделся в подаренный осколок — просто так, для себя. Из мешка вытащили отцовский плащ и накидку Пабло, которая за год сделалась ему коротка. «А ты подрос», — сказал отец, и Пабло приободрился.
Что-то изменилось, когда лошадиные копыта стали стучать о камни. Круглые, гладкие от дождя, они притиснулись друг к другу, будто пытаясь согреться, но между ними все равно пробивалась желтоватая осенняя трава.
— Здесь была дорога, — объяснил отец. — Давно.
— Когда ты был, как я?
Отец покосился на него.
— Нет, Пабло. Давно, много поколений назад. Так много, что не сосчитать.
— И дорога сохранилась?
— Строить они умели на совесть.
Пабло задумался о тех, кто проложил дорогу: должно быть, им тоже приходилось много путешествовать, зачем иначе так старательно укладывать камни?.. Потом начали появляться такие же обтесанные булыжники, но нагроможденные одни на другие. Кое-где их было больше, и от одной кучи до ближней к ней было шагов десять. Местами же они огораживали крохотные площадки земли. Пабло трогал их, поросшие мхом, и боялся спросить.
— Да, тут тоже жили, — угадал отец его безмолвный вопрос. — Те, кто строил дороги, и те, кто по ним разъезжал.
Последние дни не ладилось с охотой. Пабло ходил голодный, он заметил, как отец подсовывает ему свое, но смелости вернуть кусок засохшей рыбы не нашел. Уж очень хотелось есть.
В одну ночь, прохладную и свежую, ненадолго распогодилось. Кое-как горел костер, который наконец не пытался издохнуть от сырой взвеси в воздухе, а отец глядел на небо, куда-то к западу от почти круглой луны.
— У меня стало неважно с глазами, — сказал вдруг он. — Подойди-ка, Пабло.
И Пабло подошел, сел рядом на упавшую сосну.
— Вон там, — отец указал на темно-синее ночное небо, — должна быть звездочка. Слегка отливает красным. Видишь ее?
Прищурившись, Пабло разглядел: она слабо мерцала, и края далеких лучей и вправду были розоватые, как лепестки шиповника. Он кивнул.
— Раз видишь, то опиши мне, что вокруг нее.
Показалось отчего-то, что отец на самом деле не очень и хочет это знать, а спрашивает, потому что должен. Вид у него был торжественный и нерадостный, за последние дни его коричневые щеки ввалились еще сильнее, и Пабло с ужасом подумал, что, может, тот болен и умирает? Он помнил, как сам валялся в горячке, как скрутило коликами их прошлую лошадь... И если отец умирал, то тогда понятно, почему он может прийти: у его дороги есть конец.
— Там повыше — большая белая звезда, а ниже три в ряд, но не такие яркие... А, и левее совсем крохотная и немного голубая.
— Вот оно как. И как тебе эта красная звездочка?
Для Пабло она не отличалась от остальных, и он пожал плечами. Отец сухо коротко рассмеялся и взъерошил ему затылок.
— Подстричь тебя?
Пабло помотал головой. Длинные волосы грели шею, когда под воротник накидки пытался забраться ветер.
***
— Дальше Дама не пройдет, — решил отец. На глазах Пабло он снял с нее седло, уздечку и потрепал по боку. — Простишься?
Пабло погладил ее по длинной морде, а потом сделал то, чего прежде не делал никогда: обхватил кобылу за сильную шею и повис на ней. Дама переступила передними ногами. Пабло смущенно отпустил.
— Давай, девочка!
Отец шлепнул ее по крупу, она негодующе вскинула в воздух задние ноги, резко развернулась на мокрой земле и рванула прочь. Пабло проводил ее взглядом, а отец уже вытряхивал все лишнее из большого мешка, разделяя его на два поменьше. Один вручил Пабло, другой — забросил себе за спину. Из маленького мешка торчала палка «шпаги». Ближе к ночи, когда они остановились на привал, а отец, отвернувшись от огня, задремал, Пабло не сдержал любопытства и влез в отцовский мешок: среди тряпья, полезных и бесполезных мелочей и остатков еды что-то мелькнуло. Синие камни! Синие камни на блестящей цепи! Этой вещицы Пабло не видел, но едва смог оторвать взгляд: камни переливались, и в их глубине сияло ледяное пламя. Точно вор, Пабло спрятал их обратно на дно мешка.
Дорога сделалась узкой и скользкой — и не дорога вовсе, а каменистая тропка на нагорье. Отец велел ему держаться за полу плаща, чтобы не оступиться, и Пабло еле поспевал за широкими шагами. Он устал, устал настолько, что подумывал бросить все, отпустить и усесться на мокрую землю. Отдохнуть хотя бы до темноты.
— Ты не знаешь, что такое опаздывать, — сказал отец ему как-то давно. Похоже, теперь отец спешил, но Пабло не мог догадаться, куда и зачем. Кто-то должен их встретить? Или, напротив, кого-то нужно избежать?
Все это мучило и терзало его, и он начал кашлять. Раз-другой отец дал ему перевести дух на сухом пятачке, а потом — поднял на руки. Он не делал так с тех дней, когда Пабло научился бегать не спотыкаясь. А теперь нес, и Пабло устало дышал ему в плечо, пытаясь понять, что же изменилось. К кашлю прибавилась боль в груди, и Пабло повторял про себя памятные слова: ты не умрешь, не умрешь... А если так, то почему тело такое тяжелое и непослушное, почему рвется наружу через рот зеленоватая слизь?
А потом отец сказал:
— Дальше ты сам.
***
То, что прежде было тесной тропкой, стало широкой дорогой: гладкой, светло-серой, каких Пабло раньше не видел никогда, Он научился узнавать очертания того, что было домами древних, и не мог понять, почему этот путь уцелел. Он шел, должно быть, несколько часов: Пабло неважно считал время, если не было теней, но казалось, что за серыми тучами солнце немного сдвинулось к западу. Странно, но теснота в груди и кашель отступили.
«Куда нужно, ты доберешься к темноте», — вспомнил Пабло отцовские слова и рассердился — рассердился по-настоящему, потому что прежде тот никогда не оставлял его так. Пабло шагал вперед из упрямства, от злости. С собой он взял только осколок, который прятался в нагрудном мешочке, и «шпагу» — он сжимал ее до боли и вспоминал, как надо поставить плечо, чтоб отразить верный удар.
Дорога оборвалась, и ей на смену пришла лестница: таких больших он не встречал, и Пабло засомневался, сможет ли добраться до вершины. А потом отбросил сомнения и сделал первый шаг. Чтобы не думать, он считал ступени: доходил до сотой и начинал снова. Начинал много, много раз, но отчего-то все не уставал. Когда он добрался до конца — гладкой площадки — потемнело. Пабло вскинул голову: давешняя розовая звездочка стала алой, яркой, теперь она сияла так близко, что не заметить ее было невозможно. Она притягивала взгляд, и что-то внутри отзывалось: будто он выучился говорить по-птичьи или по-собачьи.
Пабло обежал площадку, а потом его потянуло в середину. Звезда сделалась такой яркой, что на Пабло упал ослепительный красный луч. Подчинившись незнакомому порыву, он отбросил «шпагу» и выхватил из мешочка осколок.
Свое отражение он узнал и не узнал: те же глаза, те же темные кольца волос, только это совсем был не мальчишка, это был кто-то взрослый и очень усталый. Который смеется, но при этом не весел — напротив. Пабло отчаянно захотелось протянуть руку сквозь зеркало и потрепать человека по плечу. Красный свет заливал теперь всю площадку, и Пабло чудилось, что по коже бежит кровь. Как по рукам, когда свежуешь зайца или куропатку.
Четыре фигуры возникли по четырем сторонам света. Там, откуда приходило утро, замер тонкий смугловатый молодой человек, у него на плече сидел коршун, а когда человек крикнул, голос у него был звонкий и сильный:
— Потомок моего младшего потомка привел тебя сюда, и он будет вознагражден!
Там, откуда в жару светило солнце, стоял второй: благообразный и строгий, за спиной у него были белые, похожие на гусиные крылья, а к груди он прижимал причудливо изогнутый, перетянутый крепкими нитями предмет. Он тронул нити, и все вокруг наполнилось звуками.
— Ты только дитя, — произнес он, — мне жаль, что тебе не нашлось другой судьбы.
На закатной стороне нетерпеливо вскинул голову третий, чьи светлые, почти белые волосы рассыпались по плечам.
— Для нас только миг, для вас — два поколения. Звезда исполнила полный круг. Мы оставили вас здесь, а теперь заберем, потому что вернулись.
Четвертый, самый рослый и сумрачный, стоял спиной к северу, а у ног его сидел огромный пес.
— Сейчас или никогда, — вот были его слова.
И детская, непоколебимая убежденность Пабло в том, что он не умрет, разбилась вдребезги. Сейчас, вот прямо сейчас эти четверо, кем бы они ни были, оборвут его коротенькую жизнь — и отца он больше не увидит никогда!
Отец. Пабло сглотнул, но слезы все равно хлынули, потекли по щекам. Он сказал ему прийти сюда, а значит... «Значит, я не умер тогда, чтобы умереть теперь», — понял он. Он упал на камень и обнял колени.
— Я не стану! — крикнул он. — Не заставите меня!
В осколке по-прежнему отражался так похожий на Пабло человек, только на этот раз стало заметно, что на груди у него те самые ослепительные синие камни. Человек больше не смеялся, теперь он тер глаза, словно у него очень болела голова. Рука Пабло, точно чужая, дернулась, и острый край замер у самой шеи.
— Это жестоко, — заметил тот, что с белыми крыльями.
— Не должно было быть никого вместо нас, — отозвался тот, у которого был пес. — Мы ошиблись.
— И мы исправим, — добавил светловолосый.
Рука больше не принадлежала Пабло, она дрожала и стремилась перезать ему горло. Чтоб красный свет стал таким от его, Пабло, крови! Он подумал про Даму, которая убежала, но, может, вернется, если посвистеть ей? Про гладкие лягушачьи бока и про кошку, что вылизывала своих слепых котят. Уцелели ли они, такие маленькие и слабые? Уцелеет ли он?
Кожу на шее защипало, и Пабло ощутил, как вниз побежала первая струйка. Было не больно.
— Не трусь, — улыбнулся смуглый и расхохотался. — Все-то вы делаетесь слабее и слабее...
Пабло казалось, что он уменьшился, сжался до головастика, а четверо начали приближаться, и с каждым шагом они росли, становились грозными великанами, а он — песчинкой, пылью. Рука онемела, и Пабло знал: еще немного, и он не сможет больше противиться. И сделал последнее, на что оставались силы.
Левой бесполезной рукой схватил свою палку и рассек ею воздух, как в тот день, когда отец учил его стойке. И крикнул:
— Папа!
Должно быть, голос Пабло, полный отчаяния и унизительно-тонкий, почти писк, позвал его. Или же отец бежал за ним все это время, стремясь наверстать и нагнать. Но он был тут — перед глазами Пабло возникла его спина в грязной пожелтевшей рубахе.
— Не всегда я держу обещания, — проговорил он. — Но это надо бы, оно особенное. Он-то ведь тоже был особенный — Рокэ.
— Ветвь Сольега! — вскинулся смуглый. — Как ты смеешь встать против старшей крови? И ты не можешь подняться сюда. Чья воля впустила тебя?!
Отец стянул с головы свой линялый платок, обнажив жидкие волосы, в которых виднелась седина. Одну руку пристроил на пояс, другой — скользнул за пазуху. Что бы он ни сделал, эти были сильнее, Пабло чуял это кровью, всем своим существом, с трудом справляясь с оцепенением.
— Отойди, — произнесли четверо разом.
Отец сплюнул, вытер рот.
— Никогда не играл по правилам. Не начну и теперь.
Алая звезда вдруг моргнула, и свет ее перестал слепить. Из ярко-красного перетек в теплый желтый, и по левую руку от отца возник незнакомец. Он был высокий, и золотые волосы доходили ему до лопаток. Вся одежда его была из металла, только красный плащ спускался до колен. Серая кошка — та самая! — терлась о его тоже обутую в металл ногу.
Пабло показалось, что он знает этого человека. Или знал когда-то, но забыл? Хотел позвать его по имени, но не смог, нужное так и не пришло.
— Славный у вас меч, — усмехнулся отец. — У нас таких не носят уже пару кругов.
Надо было бы спросить, что такое меч, но Пабло понял, что засыпает. Потрогал шею — мокрая, но отчего? И осторожно опустил голову на камень. Отец был здесь, неизвестный в металле и кошка тоже, а в осколке — Пабло снова глянул в него украдкой — усталый человек уступил место Пабло, грязному, сбитому с толку и настоящему. «Я спрошу про него, — пообещал он себе, — обязательно спрошу».
— Вы оставили все нам, — проговорил металлический человек, — и больше нет здесь вашей власти.
И Пабло прикрыл глаза, позволяя оглушительной тишине объять его целиком.
***
Проснулся он от того, что Дама запнулась о кочку. Пабло тряхнуло, и он понял, что сидит в седле впереди отца, живой и невредимый. Где-то вдали занималось утро.
— Мне это приснилось? — спросил он больше у себя. Отец ущипнул его за загривок.
— Нет. Даже для сна многовато, не находишь?
— И куда мы едем теперь?
— Куда захочешь.
Пабло задумался. В сущности, ему никогда и ничего не хотелось, потому что он не знал, чего вообще можно хотеть. Но теперь он подумал о море: о его опасной, но такой удивительной синеве. О крикливых чайках и ракушках на горячем песке. Потрогал повязку на шее.
— Домой, — твердо произнес он. — Я знаю, что у меня есть дом.