Work Text:
Что сиеста — не каприз, а необходимость, Марсель Валме уяснил, когда беспощадное алвасетское лето еще не добралось и до середины. В конце Летних Скал вместо освежающего бриза с юго-запада задул сухой и знойный ветер пустыни. Спастись от него можно было только в замке, где толстые стены из белого камня и мраморные полы сохраняли прохладу. С полудня и до вечера все живое словно вымирало: даже цикады умолкали, а более разумным существам закатное пекло угрожало разжижением мозга. Оставалось пережидать зной под каменными сводами, охлаждаться фруктами да менять три раза в день шелковые рубашки — они дарили хоть какое-то ощущение свежести.
Рокэ растянулся на узком диване и прикрыл глаза, но Марсель видел, что по-настоящему задремать ему не удавалось. На низком столике подле дивана дожидался кувшин с мятной водой и нарезанные апельсины, на которые Марсель уже смотреть не мог. Изнывая от жары и безделья, он бродил вдоль стен и разглядывал трофеи герцогов Алва да разные диковинки в резных каменных нишах. Одна ниша особенно привлекала внимание: в ней стояли в ряд восемь богато украшенных серебряных кубков. Каждый был непохож на прочие. На самом крупном черненый узор изображал геральдического ворона с массивным темно-синим камнем в лапах.
— Занятная коллекция, — заметил Марсель.
Рокэ не отреагировал.
— Сколько ей веков? И кто из твоих грозных предков положил ей начало? — спросил Марсель с целью расшевелить друга, хотя и без особой на то надежды. — Я хочу знать, чей призрак будет меня преследовать, если я прикоснусь к этой драгоценной и весьма старомодной посуде.
— Можешь трогать без опаски, — откликнулся Рокэ со своего дивана. — Чаши сделаны по приказу моего отца.
— Соберано Алваро любил старину? Из таких кубков пили во времена Франциска. Кажется, Коко рассказывал, что их создавали, дабы увековечить подвиги.
— Если отец что-то и увековечил, так это серебряные рудники и сапфировые копи Кэналлоа, — Алва нехотя поднялся, подошел и привалился плечом к стене возле ниши. — Ювелиры почитали за честь выполнять заказы соберано. Первую пару кубков гильдия ювелиров поднесла ему в качестве свадебного подарка. После он заказывал новый предмет для каждого из своих детей.
Марсель осторожно снял с полки кубок с вороном — он оказался даже тяжелее, чем выглядел. Серебро потемнело от времени; вероятно, чистить его избегали, чтобы не снять наведенную мастером чернь и не повредить камни. Окружность ободка была самую малость неправильной, как если бы кубок роняли, а на широкой ножке виднелось несколько царапин. Несомненно, этот предмет служил хозяину за столом, прежде чем стать украшением.
— Отец часто пил из вороновой чаши, а мать свой подарок не любила, — добавил Рокэ. — Она предпочитала алатский хрусталь.
Второй кубок был из светлого серебра, меньше размером и вдвое легче. Его покрывал сканый узор в виде цветов и листьев, среди которых блестели алой эмалью плоды граната. Марсель провел пальцем по прихотливым завиткам узора, заглянул внутрь — зеркально отполированное донышко отразило комнату и самого Марселя вверх тормашками. Похоже, герцогиню в Алвасете любили, раз так усердно чистили ее посуду.
— Искусная работа, — сказал он, возвращая парные кубки на полку, — но для Олларии сервиз из разных предметов — это слишком причудливо. Каждая светская дама бережет свою дюжину одинаково расписанных чашечек для шадди и горько оплакивает нечаянные осколки. Но если ты захочешь развлечься, подай на стол разные — и месяц спустя одинаковые чашки станут страшным дурновкусием, а особо рьяные модники перебьют свои алатские сервизы ради серебра.
Рокэ равнодушно хмыкнул.
— Эти кубки — не сервиз. Они даже никогда не стояли на одном столе.
Марсель взял следующую чашу, с резным изображением алвасетского замка среди скал и квадратными сапфирами по ободу.
— Рамон, — подсказал Рокэ. — Я его не знал. Он погиб еще до моего рождения.
Две другие чаши Марсель опознал как женские — их тоже украшали эмалевые цветы, в то время как на мужских сверкали родовые камни.
— Антония-Каэтана. Она вышла замуж в Улапп и скончалась первыми родами.
— Мать улаппской принцессы, — кивнул Марсель. — А вторая сестра, кажется, стала женой нар-шада?
— Инес, — голос Рокэ слегка потеплел. — Я познакомился с ней уже в Багряных землях.
Марсель настроился услышать какую-нибудь историю, но продолжать Рокэ не стал.
— Не странно ли, что твой отец не отдал кубки в приданое? Драгоценная и такая осязаемая память о родном доме…
— Не знаю, — пожал плечами Рокэ. — Память обычно нужнее не тому, кто уезжает, а тому, кто остается. А драгоценностей у нар-шаддин Инес всегда было в достатке.
Следующий кубок тоже лег в руку непривычной тяжестью. На темном фоне распустил паруса резной кораблик, его окружали три овальных кабошона, а на месте четвертого между серебряных лапок зияла пустота.
— Рубен. Его я помню. Я был совсем мальчиком, а мой брат, наверное, уже служил оруженосцем. Помню, как он пил из этого кубка и смеялся. Когда я еще пачкал пеленки, а Рубиньо был проказливым подростком, он ножом разогнул крепления и вынул из оправы один сапфир. Отец велел его высечь, как конюха. Рубиньо всегда веселился, когда об этом рассказывал.
— И Карлос, верно? — Марсель поставил кубок рядом с другим, очень похожим, только фон у второго был светлым, а по нему неслись в бешеной скачке черные кони.
— Да, этот принадлежал Карлито.
— Значит, самый последний — твой, — Марсель повернул последний кубок, но не нашел никакого рисунка, только россыпь ярко-синих сапфиров в морисском орнаменте. — Но он тебе почему-то не нравится. Знаешь, мы с братьями в детстве пили тизан из сервиза с нарисованным утенком. Я его ненавидел, это желтое чудовище оскорбляло мой врожденный вкус. Разбил не меньше трех чашек, а одну похитил и закопал в клумбе. Но у матушки всегда находилась для меня точно такая же новая.
Рокэ улыбнулся — кажется, болтовня Марселя его развлекала даже в закатную жару.
— Я не так много времени проводил в Алвасете, чтобы ненавидеть посуду, — усмехнулся он в тон собеседнику. — Из младенчества я почти ничего не помню, а после я жил в Багряных землях, на Марикьяре у родичей и недолго в Сэ. Так что из этого кубка я пил примерно год перед Лаик. Он не успел мне надоесть.
— О, знаменитое приучение к ядам?
Мысль о том, как герцог поил своего сына отравой, странно будоражила. Марсель еще раз осмотрел темное серебро, представил, как льется в кубок слишком терпкое вино, как касаются края алые, искусанные от волнения губы. Он испытал то чувство, которое переполняет дайту, почуявшую след, и заставляет ее вытянуться в стойку.
— Рокэ, — бархатно произнес он, — я хочу попробовать, то, что ты принимал. Пережить то же самое. У тебя ведь есть яды? Устрой мне первый урок.
— Тебе так надоело мое общество, что ты предпочитаешь отравиться? — приподнял бровь Рокэ.
— Только пощекотать нервы. Мы уже в смертельной опасности — мы рискуем умереть от жары и скуки. Мне любопытно.
Рокэ оторвался от стены и скрестил руки на груди.
— В действительности отравление не так романтично, как в романах Дидериха. Большинство ядов оставляют не томную бледность или жаркий румянец, а липкий холодный пот и кислый вкус рвоты во рту.
— Я не против провести сутки в обнимку с ночной вазой, — заверил Марсель. — Обещаю в этом случае не попадаться на глаза.
— Хм, — Рокэ все же был настроен благодушно, а может, тоже измаялся скукой. — Хорошо. Я же бессердечный Ворон. С какой стати мне жалеть того, кто не жалеет себя?
Он окликнул прислугу, и юноша-стольник как по волшебству оказался в комнате. Алва распоряжался по-кэналлийски, но Марсель разобрал приказ принести вино и десерты. Юноша умчался исполнять, а сам Алва махнул рукой, мол, жди здесь.
Марсель ждал. Через несколько минут миловидная смуглая служанка внесла большое блюдо со сластями: засахаренные орехи, вяленые абрикосы, золотистые финики на ветке, разноцветные квадратики медовых пирожных — чего там только не было! Давешний юноша перелил «кровь» в кувшин. Марсель все еще чувствовал себя охотничьим псом с собственного герба и наслаждался предвкушением риска, но неистребимое благоразумие Валмонов подсказывало ему заранее выпить мятной воды. Это не было трусостью, но все же не хотелось пить тайком — лучше уж было дождаться Рокэ.
Рокэ появился из боковой двери и жестом отпустил слуг. Послеполуденная лень с него спала, он двигался быстро, что было верным признаком заинтересованности.
— Выбери себе чашу. Кое-где в Талиге все еще верят, что серебро нейтрализует яды. Это чушь. Серебряная фляжка защищает от гнилой воды, но от отравы в пище или вине посуда не спасет.
Марсель поколебался и взял эмалевую, которая принадлежала одной из сестер Рокэ.
— Эти лиловые лепестки напоминают мне папенькины астры, — пояснил он свой выбор с коротким смешком.
Рокэ не глядя взял кубок для себя — попался тот, что с корабликом — и уселся на диван перед низким столиком. Марсель занял кресло напротив. Хозяин налил обоим вина, а затем выставил на столик бледный флакон из цельного аметиста. Рядом легла крохотная серебряная ложечка с длинной витой ручкой. Марсель почувствовал, что слишком сильно сжимает в пальцах салфетку.
— Мой дорогой друг виконт Валме, — сказал Рокэ, рисуясь перед невидимой аудиторией, — взалкал рассветных наслаждений и решил оставить этот бренный мир. Польщенный тем, что он выбрал для этой цели мой дом, я вызвался скрасить последние минуты виконта. — Притертая пробка с тихим звуком покинула флакон, звякнула ложечка. — Разве не приятно развлечь умирающего друга беседой и хорошим вином?
— Рокэ! — не выдержал Марсель. — Рассказывай! Что это, что меня ждет?
— Во-первых, не только тебя, — ответил Рокэ, отмеряя белый кристаллический порошок. Крупинки утонули в одной серебряной чаше, потом в другой. — Во-вторых, мне показалось, что ты хотел не слушать, а ощутить действие непосредственно. Или я ошибся?
— Я передумал, — за что Марсель был благодарен своему воспитанию, так это за умение вовремя передумать. — Я хочу знать, прежде чем пробовать.
— Как скажешь, — снова пожал плечами Рокэ, заткнул флакон стеклянной пробкой и протянул Марселю. Марсель взял его двумя пальцами, поднял на уровень глаз, повертел на просвет: внутри пересыпался мелкий белый песок. Рокэ объяснял охотно, тянуть из него слова больше не приходилось: — Этот яд хорошо известен в Багряных землях, но редко встречается в Золотых. По-морисски называется «аль саянид» — это слово также обозначает ярко-голубой цвет. Алхимики получают порошок из семян миндаля и некоторых фруктов. Двух доз достаточно, что убить взрослого мужчину.
— Кажется, я что-то припоминаю, — сказал Марсель, аккуратно поставив флакон между кувшином и блюдом с апельсинами. — Я любил лакомиться косточками абрикоса, и домашний ментор предостерегал меня от излишеств. А как же марципаны и урготские пирожные с миндальной стружкой? Ими можно отравиться?
— Несварение желудка ты получишь гораздо раньше. «Аль саянид» не выносит соседства с сахаром. Если смешать его с медом или подать к вину сладости, то он теряет свою смертоносность. Угощайся, — сказал Рокэ и отправил в рот розовый кубик шербета.
Обычно Рокэ был равнодушен к десертам, а Марсель бессознательно подражал ему, хотя в детстве был сластеной. Сейчас блестящие медовые полоски пахлавы показались стократ привлекательнее, чем дома. Однако утонченное лицо Рокэ не выражало большого удовольствия.
— Ты не любишь сладкое, — не то заключил, не то напомнил Марсель.
— Не люблю, — признался Рокэ и слизнул розовые крошки с губ. — Но умирать я не люблю еще больше. За что мы поднимем отравленные бокалы?
— За дам. Мы всегда пьем за дам! Тем более, что некоторые женщины похожи на миндальные пирожные: сладость в них нейтрализует их собственный яд.
Рокэ отсалютовал кубком. Марсель отразил жест и поднес свой кубок к губам. Рука предательски дрожала и серебряный ободок стукнулся о зубы, но Марсель храбро сделал большой глоток. Он ожидал горечи, но встретил только превосходный букет «темной крови». Послевкусие медового пирожного ее несколько портило, не позволяя различить оттенки.
— Ну как тебе? — поинтересовался Рокэ, смакуя напиток. — «Аль саянид» придает вину интересный аромат. Но в шадди он еще лучше.
— Ты меня обманул, — заявил Марсель, отпив еще дважды и уловив, наконец, постороннюю терпкую нотку. — Твой яд безопасен.
— Я не шутил, он смертелен. Если не хочешь в этом убедиться, закусывай.
— Кто подмешает врагу яд, который так легко опознать, а противоядием служит ложка меда? Ты меня пощадил, бессердечный Ворон, — широко улыбнулся Марсель. — Я тебе это припомню.
— Да, яд легко узнать, — Алва сгреб с тарелки горсть фиников и откинулся на диване. — Шады Южной Дигады используют его как предупреждение. «Аль саянид» предлагают надоевшим женам, непочтительным детям и слишком самостоятельным вассалам. Жертву приглашают выпить шадди со сладостями. Она узнаёт вкус яда и понимает намек. Или не понимает — и тогда в следующий раз в ее чашке оказывается другое средство.
Он задумчиво потягивал вино, жевал нелюбимые им сласти и смотрел на мраморный узор на полу. Марсель аккуратно прочистил горло — в глотке першило то ли от меда, то ли от морисского порошка. Запивать водой почему-то не хотелось — вдруг разбавленный сахар действует не так надежно?
— Бывали случаи, когда оскорбленные недоверием шада пили предложенный яд, но отказывались от сладостей. Их смерть была их собственным выбором. Шад не выносил приговор, но оставлял решение за гостем.
— Занятно. У меня даже мурашки по коже побежали. — Марсель и правда ощущал странное покалывание в пальцах и на шее. — Рокэ, а… А какая смерть ждет того, кто принял «аль саянид» без противоядия?
— Мучительная, но быстрая. Жертва задыхается, ее сердце неистово колотится, мышцы сводит судорогой. Несколько минут агонии — и все кончено. Признаков отравления на теле не остается.
С трудом проглотив еще несколько засахаренных ягод, Марсель все-таки допил свой кубок и заглянул в него в надежде увидеть нерастворившиеся крупицы порошка на дне. Увы, яд хорошо разошелся в «крови». Что-то смущало Марселя, и он покачал чашу, ловя солнечный блик. Там, где металла касалось отравленное вино, чаша сверкала, как зеркало, а выше стенки блестели обычным тускло-серебряным блеском. Он припомнил, что встречал подобное совсем недавно…
— Рокэ, — серьезно сказал Марсель, — возможно, у меня галлюцинации от жары, но этот «саянид» очищает серебро. И я видел такое донышко у одной из ваших семейных чаш.
Алва гибко, как кобра, поднялся. Перевел взгляд с Марселя на свой кубок и вдруг выплеснул остатки вина прямо на мраморный пол. Заглянул внутрь, прошипел проклятие и бросился к нише с кубками. Марсель тоже встал и тихо подошел к окаменевшему Рокэ, чтобы увидеть подтверждение своей догадки.
Кубок герцогини зеркально блестел изнутри, и эмалевые гранаты алели, как брызги «крови» на полу.