Work Text:
— Всё я понял: ты, как Служитель, подчиняешься ряду ограничений. Наговорил ты много, но на вопрос не ответил: ты хочешь?
— Какое это имеет значение?
Бакалавр прищурился. Его глаза похолодели, живая заинтересованность разговором истаяла.
— Если ставить вопрос так — никакого. Благодарю за беседу. Мне нужно ответить своим коллегам, так что, если у тебя нет срочного дела, я бы попросил оставить нас с письмами наедине.
Артемию случалось говорить неправду. Он никогда не был принципиальным противником лжи и признавал ложь во благо. Но сейчас соврать не смог, хоть и облегчил бы себе жизнь. Кивнул поэтому на прощание, поднялся с облегчённо скрипнувшего стула и ушёл, пока не пришлось отвечать.
За спиной остались тёплая комната, электрический свет и разговоры. Улица встретила мелким дождём и охапкой листьев в лицо. Артемий втягивал голову в плечи и отворачивался от ветра, но тот ловко менял направление и задувал прямо в глаза, словно делал всё от него зависящее, чтобы этот вечер стал самым худшим в жизни Артемия... если не считать тех, когда у него кто-то умирал или он кого-то убивал. Мысли о том, что сейчас можно было бы лежать в постели с человеком, который ему нравился, Артемий старался отгонять. Это не было слишком сложно: поддерживало осознание того, что ближайшим поездом Бакалавр вернётся в Столицу и мутнеющие на дне души неясные сожаления развеются скоро и без остатка.
Уклад нетерпим ко многому из того, к чему просвещённые люди снисходительны. Уклад считает, что некоторые виды любви нарушают телесную чистоту. Уклад ждёт, что новый Старшина станет достойным наследником Бурахов и преемником Оюна.
Познакомься Артемий с Бакалавром в Столице, он бы сомневался недолго, потому что за последние десять лет научился критично относиться к мудрости предков. Но оказавшись в Городе, Артемий больше не мог чувствовать себя свободным: Уклад затягивал его, словно муравейник одного из своих муравьёв, и как часть многоголового над-организма Артемий не мог, не имел права делать что-то неугодное остальным частям. Он так чувствовал.
Научный способ мышления, рационалистическое познание, общение со студентами и преподавателями, прогрессивными и устремлёнными в будущее, — всё это если не забылось, то потускнело. Будучи привнесённой, интеллектуальная надстройка оказалась слабее, чем веками выкристаллизовывавшаяся земляная правда.
Отец и отправил его в университет, чтобы, обладая двойной мудростью, он смог научить Уклад чему-то новому. Чтобы не только Каины смотрели вперёд. Чтобы уравновесить их влияние на Город.
Артемий ощущал, что не оправдал ожиданий. Сейчас ему казалось, что он равно далёк от обеих систем взглядов: одну забыл, вторую недостаточно освоил. Десять лет потрачены зря. Единственное, что он вынес, — это что не нужно бить мужчину, который предлагает разделить ложе.
Самое поганое, что отец, узнав, не разгневался бы, не отказал от дома и не изгнал из рода. Артемий был в этом уверен.
Отец бы разочаровался.
На мосту через Жилку ветер дул особенно пронизывающе. Именно там, несмотря на мысли об отце и об Укладе, Артемий едва не повернул обратно. Он нашёл в себе силы продолжить путь к своей берлоге только после того, как напомнил себе, что с Бакалавром неразумно было бы начинать дела, даже если бы Уклад не осуждал мужеложство: не стоило связываться с человеком, который через пару дней уедет. Ведь желание грозило не утолиться, как голод, а пойти в рост, как удобренное растение. Куда проще перетерпеть холодную ночь на жёстких досках у себя в убежище и не растравлять воображение. Проще и целесообразнее.
На следующий день Артемий, оставив Проект Быков на младшего Ольгимского, отправился в степь. Он следовал вдоль старых дорог — вдоль линий, прочертивших степную ладонь, — чтобы говорить с Укладом, с теми, кто не подходил к городу и кого не коснулась Песчанка.
Степь не знала мора, болезнь не оставила на ней шрамов. Здесь не пахло гниющим мясом, не валялось пропитанное гноем тряпьё. Не слышно было писка и чавканья крыс, взрывов зажигательной смеси и выстрелов. Не встречались похоронные процессии с могильщиками в масках и балахонах. Здесь было только низкое осеннее небо, порыжелые травы и редкие пятна юрт. Душа томилась, потому что за спиной остался ослабевший, измученный Удург.
Отдыхая между переходами, Артемий гнал прочь мысли о Бакалавре, о прямом тёмном взгляде, о закатанных рукавах, о тихих вздохах, с какими он опускался на кровать — осторожно, чтобы не потревожить переломанные мясниками рёбра. О том, как, выпрямившись над микроскопом, небрежным взмахом руки предлагал полюбоваться борьбой антител с бактериями Песчанки — и как не трудился отодвинуться от стола хотя бы на пару шагов, когда Артемий подходил. Разглядывая образцы, тот чувствовал тепло тела Бакалавра, стоящего слишком близко, и раздражался, поскольку не понимал, было ли это небрежностью, неумением уважать личное пространство другого человека — или попыткой намекнуть на то, что было совершенно неуместно в лихорадящем городе.
Когда от станции отправился поезд в Столицу, Артемий был так далеко, что не услышал гудка отходящего состава. Останься он в городе, непременно зашёл бы проститься и растравил тем себе душу. А теперь неуместные фантазии начнут сходить на нет.
И правда: в следующие дни ему некогда было отвлекаться на нежные чувства. Уклад не любит перемен, и пришлось потратить много слов, чтобы договориться о помощи. Слушая гортанный говор червей, вдыхая запах отцветающей твири, Артемий замечал, что образ Бакалавра блекнет и уходит на второй план, точно так же, как поблекли воспоминания о Столице и об учёбе.
Когда Артемий вернулся в бойни, всё, что ему хотелось, — хоть недолго отдохнуть от степняков. За годы в Столице он отвык от их неторопливости, от их непрошибаемой уверенности в собственной правоте, от того, как трудно убедить их даже в нужности того, что окажется несомненным благом для всех. Но теперь его линии навсегда вплелись в линии Уклада. Он обречённо представлял, как они душат его своим количеством и единомыслием, когда к нему приблизился один из десятников и сказал, замявшись и отводя взгляд:
— Ты бы, ойнон, с бакалавром-то своим потолковал.
— Чего вдруг ты его вспомнил?
Ещё до того, как прозвучал ответ, на Артемия навалились усталость и досада: зря, выходит, рассчитывал, что их линии больше не пересекутся, и на поезд надеялся зря.
— Не нравится мне, что он в наши дела суёт нос. Сдаётся мне, под тебя копает.
Артемий скрипнул зубами:
— Так-то уж и копает?
— Шныряет, выспрашивает. Кто молодой да наивный, кто не приучен, что чужакам тут не место, тот и рассказать что-то лишнее может. А Бакалавр всё в блокнот зарисует и ещё вопросы задаст. Я сам видел, как скрёб по бумаге. И не первый день уже эдак вот штудирует, вот что настораживает.
— Разберусь. — И добавил, чтобы поощрить десятника — за то, что обдумывает происходящее, и за то, что не побоялся влезть с инициативой: — Хвалю, что держишь глаза и уши открытыми.
Не любитель откладывать дела в долгий ящик, он тем же вечером отправился в Омут. На крыльце он пережил странное чувство, словно последние дни мистическим образом исчезли, словно он ещё не отказался от привычки вести долгие ночные разговоры.
— Не мешай, — вот как поприветствовал гостя Бакалавр. Даже глаз не поднял от стопок бумаг, под которыми едва замечались револьвер с россыпью патронов и лежащий на боку штатив.
Артемий подошёл ближе, окинул взглядом записи, сделанные мелким, совершенно невразумительным почерком, — и не заметил ни одной схемы, хотя бы отдалённо похожей на морфологическое строение бактерий или их жизненный цикл. Никаких таблиц с ожидаемой продолжительностью жизни. Никаких чертежей.
Не Песчанка, не танатология, не попытка разобраться в природе архитектурных изысканий Стаматиных. Артемий и вообразить не мог, что ещё способно до такой степени заинтересовать Бакалавра, чтобы тот упустил возможность вырваться из Города.
— Что ты ещё удумал?
Бакалавр промычал что-то невнятное, почти посмотрел на гостя, но так и не смог оторваться от записей. Выпрямился, подобрался, стал перебирать бумаги быстрее, словно торопился отыскать что-то перед тем, как вынырнуть. Наконец отчеркнул на одном из листов несколько слов и отбросил его. Чёрные глаза, замутнённые напряжённой работой мысли, постепенно прояснились и теперь смотрели осмысленно — и на Артемия, а не куда-то сквозь. Бакалавр не выглядел ни враждебно, ни холодно, как было при расставании. Усмирённые в последние недели, скомканные и заброшенные подальше чувства встрепенулись.
— Я не закончил, пока это не более чем гипотеза... хотя, признаю, она выглядит довольно складно. Но раз уж ты пришёл, могу познакомить с предварительными набросками. Бывает иногда полезно проговорить свои мысли вслух. Аудитория дисциплинирует: говоря для кого-то, поневоле говоришь стройно.
Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и сложил перед собой руки так, что соприкоснулись кончики пальцев. На усталом, но тщательно выбритом лице появилось выражение собственного превосходства. Ну, ещё бы.
— Запреты, табу... Откуда они берутся, на основании чего формируются? — Услышав такое вступление, Артемий усмехнулся, махнул рукой — мол, не останавливайся, — выплеснул из чашки Бакалавра остатки холодного чая и, налив медицинского спирта на два пальца, разбавил водой до сорока процентов — или около того, сколько получилось на глазок. В студенческие годы Артемию случалось пить и из более экзотической посуды, поэтому только по выразительному взгляду Бакалавра он осознал, что фарфоровая чашка и спирт не слишком сочетаются.
— Мне сделай такой же, — велел Бакалавр и продолжил, пока Артемий искал среди пробирок ещё одну чашку: — Почему некоторые табу встречаются везде, а другие уникальны? Запрет на вскрытие тел — и живых, и мёртвых, — специфика местная. Я запросил из столичной библиотеки некоторые монографии. Они подтвердили мои предположения: ваш запрет совершенно особенный, он не наблюдался ни в одном из известных науке сообществ.
Артемий уселся в изножье кровати, туда, где всегда сидел, когда приходил в Омут. «На своё место», — промелькнуло в голове, и он постарался смыть эту мысль разбавленным спиртом. Бакалавр тоже опрокинул свою порцию, перевёл дух и снова продолжил:
— Причина должна крыться в явлении, которое больше нигде не встретишь. Но об этом я скажу чуть позже. Пока же озвучу вопрос: какую практическую пользу несёт ограничение на работу с кровью, предписание иметь с ней дело только тем, кто специально этому обучен?
Бакалавр посмотрел на Артемия, будто на студента, от которого ожидал ответа. Не слишком-то любезное отношение, но Артемий не рассердился — хоть и заметил, что рассердиться было на что. Кроме того, «лекция» обещала обернуться чем-то интересным, и он проворчал то, что от него хотели услышать:
— От крови легко заразиться. Чем меньше люди будут контактировать с ней, тем лучше.
— Именно! А тем, кому с неизбежностью придётся работать с кровью, нужно выдать предписания, как снизить опасность. Но есть одна особенность человеческой природы, в ней проявляется наше несовершенство: рациональные запреты не очень-то действенны. Их нарушают, стоит появиться поводу. А вот ужас перед хтоническими силами куда надёжнее.
— Первая вспышка случилась пять лет назад. Уклад сложился задолго до неё — со всеми своими особенностями. Следствие опережает причину на сотни лет — не заметил?
Как и подобает учёному, Бакалавр, услышав возражение, лишь оживился. Он подался вперёд и заговорил быстрее, уже не походя на скучающего преподавателя:
— Отличный аргумент! Он приходил мне в голову и, признаюсь, оказался крепким орешком. Но объяснение в конце концов нашлось. Ещё прежде меня удивляло: откуда у степняков иммунитет против совершенно новой болезни? Случайность, прихоть фатума? Или сыграло роль, что в этих местах Уклад живёт веками? Может быть, с этой чумой он сталкивается всё-таки не впервые?
— Иммунитет? Степняки тоже болеют, только умирают дольше, — возразил Артемий. — Ты сам изучал сердечную мышцу мясника, сам видел бактерии.
— Болеют, потому что Песчанка опасна, смертоносна и дьявольски хитра. Никакой естественный отбор не даст против неё идеальную защиту. Но пусть слабая, пусть несовершенная, но у степняков она есть. Не могла же она появиться случайно! Значит, их предки сталкивались с этой болезнью. Вернее всего, ещё в те времена, когда письменность сюда не добралась. Не осталось ведь никаких свидетельств, только сказки, чтобы пугать детей и приезжих. Это единственное разумное объяснение тому, что степняков Песчанка пожирает медленнее, чем прочих. — Бакалавр выдохнул. — Если видишь изъян в моих рассуждениях, говори. Ты лучше владеешь фактами: я ведь начал знакомиться с вашей... спецификой всего несколько недель назад.
Артемий пожал плечами, сдерживая улыбку. Он пока не догадывался, куда все эти рассуждения должны привести, но слушать Бакалавра было приятно, ещё приятнее, чем раньше, когда на плечах лежала ответственность за борьбу с мором.
— Что ж. Тогда продолжу. Я подумал: что, если первыми заболели быки? Песчанка не причиняет им неудобств, она паразитирует на них, не убивая. Идеальная стратегия! Не разрушая носителя, не мешая ему процветать и плодиться, болезнь процветала и плодилась вместе с бычьим поголовьем. А может быть... — Бакалавр вскочил и прошёлся по комнате, потирая подбородок. — Может ли Песчанка оказаться бычьим симбионтом? Ваши... чудовища, иначе не назову, разительно отличаются от обычных коров. А особенные быки... как вы их называете?
— Авроксы?
— Да, авроксы. Кто-нибудь знает, откуда берут они свои... особые свойства?
Артемий открыл было рот, чтобы посоветовать придержать коней и не пытаться объяснить всё на свете через предмет, который Бакалавр изучал прямо сейчас. Искушение известное, только более подобает студентам младших курсов, а не учёным со степенью.
Но Бакалавр оборвал себя сам:
— Это даже не гипотеза, всего лишь промелькнувшие мысли. Их нужно как следует обдумать, прежде чем формулировать предположение. Спасибо тебе. Я ведь говорил, обсуждать с кем-то свои выводы крайне действенно: в голову приходят самые неожиданные выкладки.
— Тебе стоит обратиться к Двудушникам. Они подберут тебе зверька, который безотказно будет служить тебе ушами.
Бакалавр вежливо хмыкнул и заговорил опять:
— Итак, степняки кормились с бычьего промысла. Моя теория предполагает, что Песчанка жила в бычьей крови уже очень давно. Не в каждом животном, а только в некоторых. Но по внешнему виду никак нельзя — или не всегда можно — распознать носителя, поэтому осторожность приходилось блюсти постоянно. Быки — основа всей местной жизни, это вынудило степняков приспособиться к Песчанке, научиться сосуществовать бок о бок с ней. Иначе пришлось бы отказаться от скотоводства. Но последнего, как мы знаем, не случилось. Степняки нащупали возможность жить со смертоносными бактериями в странной пародии на симбиоз. — Бакалавр усмехнулся, горько и зло: — И снова этот симбиоз, опасный и удивительный... Город вместе с Многогранником называли противоестественной химерой, однако столь же противоестественен и весь ваш Уклад: смертельно опасная болезнь дремала в жилах скота, и только система верований не давала вспыхнуть страшной эпидемии.
Бакалавр покачал головой и воскликнул — как-то даже неверяще, будто не ожидал от мира такой подлости:
— И эти люди смеют что-то говорить об опасных экспериментах! Да они сами, своим же телом являют результаты экспериментов, на которые не отважатся и Каины!
Повисло молчание. Они не в первый раз молчали вдвоём, но прежде Артемий не чувствовал напряжённости. Сейчас у него закаменела шея.
Бакалавр сам тогда принял решение и сам представил его полководцу. Артемий не использовал никаких нечестных приёмов, чтобы склонить его к этому. Но он вышел победителем, а Бакалавр — побеждённым. Хоть воевали они не друг с другом, вряд ли это можно было забыть.
Артемий открыл было рот, не зная ещё, что сказать, но чувствуя, что сказать надо. Бакалавр остановил его резким взмахом руки и заговорил, тише и быстрее, чем прежде. В его словах больше не звучало упоения загадкой:
— Какое-то — и довольно продолжительное — время вся эта система работала. Истинный смысл предписаний забылся, если когда-то и был осознан; но те, кто чтут, как вы выражаетесь, линии позволяли этому первобытному социуму выжить. Всё изменилось, когда изменились условия. Провели железную дорогу, построили город. Если бы Уклад знал, что опасность таится в бычьей крови и, ergo, в скотомогильниках, город никогда не поставили бы на этом месте, а кровь зарезанных быков не стали бы сливать в полости под жилыми кварталами. Но этого никто не помнил. Знали только, что никому, кроме избранных, нельзя резать тела, и этого запрета послушно придерживались. Насколько это помогло, ты знаешь.
Речи прозвучали убедительно. В них было много рассуждений и мало фактов, но Бакалавр и подал свои выкладки как промежуточные результаты, требующие проверки, а не ввалился с ними на конференцию.
Артемию и самому следовало подумать об этом. Какой смысл было тратить десять лет, если он даже не пытается применять то, чему научился?
Но Бакалавр не закончил. Усмехаясь, едва заметно и невесело, он сказал:
— Поэтому, Артемий, важно не слепо следовать, кхм, заветам предков, а понимать, откуда взялась та или иная традиция. Иначе рискуешь, соблюдая все табу, упустить главное. Ведь в изменившихся условиях старые правила защитить не могут, и под новую среду адаптироваться нужно заново. Прогресс не остановить: единожды случившиеся изменения повлекут за собой всё новые и новые. Не поспеешь за ними — последует стагнация, то есть смерть.
Артемий понял наконец, к чему всё это. На четверь часа ему удалось отвлечься от мыслей о долге и границах дозволенного, но теперь они вернулись с утроенной силой и нутро сжалось от противоречивых стремлений. Несколько недель назад он не знал сомнений, теперь они грызли его.
С того вечера, когда он получил последнее письмо отца, в его жизни было слишком много сомнений. Слишком много решений нужно было принять, слишком многим ожиданиям угодить. Артемий устал.
Бакалавр долил себе в чашку, глотнул и проговорил задумчиво, едва ли не мечтательно:
— Теперь я лучше понимаю, что имела в виду Люричева: в этом поселении с особенной наглядностью, даже материальностью, можно наблюдать абстрактные закономерности.
Казалось, об Артемии он уже забыл. Его взгляд затуманился, устремился не на вещи, а сквозь них — будто бы прямиком в суть мироздания. Глаза словно начали светиться — впервые на памяти Артемия. Наверное, таким Бакалавр и был, пока Власти не уничтожили его лабораторию и не лишили смысла жизни: увлечённым, азартным, готовым не видеть ничего, кроме загадки, очарованным тем, как устроен мир, жаждущим познать всё больше его тайн...
Артемий любовался в открытую, но Бакалавр не замечал его внимания и, возможно, даже его присутствия. На краткий миг Артемий подумал, что, как учёный, Бакалавр, оставшись в Городе, мог бы стать если не счастлив, то хотя бы доволен. Анализировал бы степные обычаи — чем не наука? Но надежду пришлось притушить: не сможет Уклад надолго занять острый ум, рано или поздно тоска по «Танатике», по несбывшимся надеждам и неутолённым амбициям, неизбежно вернётся.
Молчание затягивалось. Артемий не был уверен, что сделает в следующую минуту. Неопределённость тревожила воображение и заставляла сердце биться чаще.
За окном зажёгся фонарь. Артемию нравилось, как желтоватый свет отражался в чёрных зрачках, нравилось снова сидеть в нарядной, совсем чуть-чуть пропахшей плесенью комнате, нравилось кожей ощущать, как растягиваются минуты, и ожидать того, что вот-вот случится.
— Прогресс — это благо, — тихо, чтобы не спугнуть настрой, проговорил Артемий. — Косное следование традициям — зло. Я правильно понял твой вывод?
Бакалавр встряхнулся. Взгляд снова стал обычным, лицо поскучнело, и Артемий испытал мимолётное сожаление, что те мгновения прошли: промелькнуло в счастливом Бакалавре что-то, что Артемий недопонял и в чём хотел бы разобраться.
Бакалавр криво усмехнулся и пожал плечами:
— Это убеждение, с которым я живу. Оно подтвердилось в очередной раз. Если мои слова повлияли на тебя, мне... будет приятно. Если же нет — я и без того недурно провёл время. Уверен, гораздо лучше, чем мне удастся проводить время впредь.
— Ты говоришь убедительно.
Бакалавр крутил в руках пустую чашку и не отвечал. Артемий был за это благодарен, — не отвлекаясь, он сумел подобрать разумные слова, которыми можно было бы выразить разъедающие его сомнения:
— Убедительно для меня. Но твои доводы будут пустым звуком для Уклада. Он их попросту не поймёт. Слушать не станет. И отец...
— Насчёт этого ничего не скажу, — резко перебил его Бакалавр. — Я доказал, что не существует препятствий, обусловленных законами природы. Что же касается законов социума, родственных чувств, долга и прочих материй... Уговаривать или пытаться манипулировать тобой я не стану.
Последние слова прозвенели раздражённо и окончательно. Артемий затревожился: Бакалавр сидел скрестив руки на груди и выглядел закрытым, чужим, едва не враждебным — словно не он несколькими неделями ранее клал руку на колено и, твёрдо глядя в глаза, предлагал разделить одиночество.
— Я не знал, что ты не вернёшься в Столицу, — сказал Артемий.
Бакалавр прищурился. Несколько мгновений спустя его плечи расслабились, а ответ прозвучал ворчливо, но больше уже не колюче:
— Будто бы мне есть куда ехать.
— Если хочешь, тебе будет где остаться.
Артемий поднял руку и провёл по тёплой щеке. Гладкая на вид, она оказалась шершавой на ощупь от проступающей щетины. Веки дрогнули, Бакалавр вдохнул глубже и задержал дыхание. Он не стал отстраняться, но и не делал движений навстречу, словно ожидал, что Артемий может встать и уйти. Ну-ну. Если бы он собирался уйти, то сделал бы это в начале разговора или вовсе не приходил.
— Что говорил тебе Оюн? «Нельзя осквернять священную кровь, подходя к ней с желудком, полным пищей»? — ухмыльнулся Бакалавр так выразительно, что Артемий ответил поскорее, не дав развить мысль:
— Кто сказал, что завтра я собираюсь подходить к священной крови?
Артемий зарылся пальцами в чёрные волосы и потянул к себе.
От деятельного и энергичного человека, каким показал себя Бакалавр во время мора, Артемий ожидал большего напора и страсти: он прикасался очень уж спокойно, словно происходящее его интересовало не слишком. Но и этого оказалось довольно: глаза сами собой закрылись, когда Бакалавр прикоснулся к его губам, и Артемию с сожалением подумалось, как сильно поддержал бы его этот поцелуй несколько недель назад, когда он метался между обязательствами, а короткие часы сна проводил на скрипучих досках в холодном сыром подвале.
Бакалавр отстранился и занялся одеждой, не поднимая взгляда, двигаясь деловито и споро. Когда одежда полетела на пол, Артемию стало жарко: от вида обнажённого Бакалавра, от его невозмутимости, расслабленности, от словно бы даже ленивых движений — будто они раздевались друг перед другом не в первый раз и это успело стать обыденностью. У Бакалавра оказалась подтянутая фигура регулярного посетителя гимнастического зала, частые чёрные волосы на груди и ровная кожа, на которой схватка с мором не оставила ни единого шрама. Артемий почувствовал, как кровь быстрее заструилась по жилам, и потянулся вперёд, чтобы прикоснуться. Бакалавр оттолкнул его руку, решительно, но как-то не обидно, и направил к постели.
Артемию довелось однажды лежать в ней — накануне приезда инквизитора. Едва живой от усталости, с воспаленными ранами, он послушался Бакалавра и уснул прямо в его кровати, пачкая простыни кровью и гноем. Несмотря на изнеможение, тревога не отступала, и Артемий то и дело выныривал из беспокойного сна, чтобы увидеть хмурого Бакалавра. Он то лихорадочно перебирал бумаги, то ковырялся в образцах заражённых тканей, то потирал глаза с тем, чтобы после склониться над микроскопом. Во всей комнате горела лишь лампа на столе, и занятый Бакалавр в рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами смотрелся на удивление уютно и умиротворяюще, несмотря на своё очевидное беспокойство и куски человеческого мяса перед ним.
Сейчас к Артемию вернулось ощущение того уюта, словно комната Бакалавра опять оказалась единственным спокойным островком посреди океана Песочной Грязи.
Кровать заскрипела под двойным весом. Бакалавр лёг у стены, на бок, опершись головой о согнутую руку, — и смотрел, как кончики его пальцев скользят по груди и животу Артемия. Осторожно прикоснулся к зарубцевавшимся, но ещё красным порезам — которые сам и зашивал. Некоторые — в первую же встречу, когда Артемий очень неохотно подставил раны под руки незнакомца. А некоторые — позже, когда им уже не нужно было произносить ни слова: Бакалавр, заметив очередное кровавое пятно, доставал шёлковую нитку, а Артемий неловко, чтобы не потревожить швы, стягивал рубашку и садился к свету.
Каждый раз Артемий испытывал благодарность, и сейчас она нахлынула вновь. Артемий перехватил руку Бакалавра и поднёс к лицу. С внутренней стороны запястья начинается одна из особенных линий. Если прислушаться к этой точке, где она начинается, — можно уловить отголоски сердечного ритма; а если прикоснуться губами — легко и мимолётно, — сердце непременно это почувствует. Бакалавр шумно выдохнул и беспокойно шевельнулся. Пустота в промежутке между ними становилась всё ощутимее, она затягивала, будто воздух между ними был разрежен. Артемий помнил это чувство. Когда он заглядывал через плечо Бакалавра, чтобы ознакомиться с поведением живой культуры, на коже точно так же выступали мурашки. Следовало сосредоточиться на предметном стекле, и Артемий послушно на него смотрел. Он достаточно владел собой, чтобы не пропустить ни одной детали. Но в то же время всем телом чувствовал близость Бакалавра, каждое его движение, вслушивался в короткие вдохи между фразами, чуял запах спирта и несвежей рубашки.
Сейчас прикоснуться можно. Артемий мягко отпустил руку, придвинулся вплотную и поцеловал снова. Бакалавр перехватил его движение и впился наконец жёстко, требовательно, словно решил оживить давнишние споры.
В нём не было теплоты, только пыл. Его руки не пытались оберегать заживающие шрамы. Он с силой проводил между лопаток, стискивал бёдра, обхватывал поясницу и сжимал так, что тяжело становилось дышать, а едва зажившие раны дёргало от резкой боли.
Избегать этой боли не хотелось. Артемий обнял в ответ, и настала очередь Бакалавра вскрикнуть, когда хрустнули его едва сросшиеся рёбра. Он тоже не отстранился. Артемий тяжело дышал, слушая стук своего сердца. Напряжение стало невыносимым, оно заставляло кровь стучать в ушах, заставляло желудок судорожно сжиматься, будто вместе с его содержимым предлагало избавиться наконец от мучительного противоречия.
Он мог ещё уйти, мог сохранить то, что Уклад почитал телесной чистотой. Хоть и давно уже не верил безоговорочно в то, во что по рождению своему должен был верить, а сейчас услышал логически выстроенное подтверждение того, к чему сам успел прийти в глубине души. Он мог уйти, так что ему не пришлось бы стыдиться перед отцом. Хоть отец придерживался открытых, прогрессивных взглядов не только на науку. И не имел привычки судить, не попытавшись понять. И всегда был добр и снисходителен. Всегда уважал чужую волю и чужие решения. Неважно. Отец мёртв. Можно придумывать себе что угодно, но его прощения не получить никогда.
Бакалавр толкнул его в плечо, вынуждая лечь на спину, а сам навалился сверху, блестя потемневшими глазами:
— Прогресс — это весьма приятно, не находишь?
Артемий ответил не сразу, чтобы взять себя в руки, — и слова прозвучали довольно связно:
— Убедил. Говорил бы так же на совете — Многогранник до сих пор бы стоял.
Лицо Бакалавра вспыхнуло гневом, и на миг Артемию показалась, что сейчас он ударит. Но он взял себя в руки, и когда ответил, его голос звучал как прежде:
— Мне давно следовало ознакомить тебя с моей точкой зрения. Сберегли бы время.
— Дело говоришь. Я бы легче пережил...
Он не закончил, но Бакалавр и не ждал продолжения: скользнул вниз и, раздвинув колени Артемия, опустился между ними. Погладил бёдра с внутренней стороны, задев покрытый струпом недавний порез, и, больше не медля, взял в рот. Артемий приподнялся на локтях и не сводил глаз с лица Бакалавра, стараясь дышать глубоко, ровно и, чтобы не мешать, не подаваться вслед неторопливым тягучим прикосновениям губ. К повлажневшему лбу Бакалавра липли волосы, всё ещё прохладные пальцы поглаживали основание члена. Артемий провёл по его напряжённой щеке и оставил руку на шее — там, где в кончики пальцев стучал сильный частый пульс. Линии замкнулись, запульсировали в унисон, ярче с каждым ударом.
Слишком рано, когда в голове оставались ещё связные мысли, Бакалавр выпустил его. Артемий вздрогнул от того, каким холодным показался воздух на влажной разгорячённой коже. Бакалавр облизал палец, а затем обвёл им вход, одновременно снова вбирая губами член Артемия. Жадный всё же не только до знаний, теперь он двигался напряжённо и торопливо, будто прочитал мысли Артемия и боялся, как бы тот не передумал.
Артемий замер, широко раскрыв глаза, чтобы не упустить ничего. Бакалавр поднял на него чёрный взгляд, поглаживая и надавливая с каждым разом чуть-чуть сильнее. Артемий не пытался отстраниться, и Бакалавр ввёл палец внутрь — отворяя тем его тело. Артемий бросил взгляд на незанавешенное окно: сумерки давно сгустились, значит, хотя бы одно из табу он сегодня не нарушил.
Когда Бакалавр начал сгибать палец в такт движениям своих губ, Артемию показалось, что его раскрывают, выворачивают наизнанку, чтобы свести с ума. Медик, он тоже отлично знал, как переплетаются линии, и цеплял их точно, будто с хладнокровием исследователя рассчитал каждое движение. Артемий откинулся на спину и зажмурился, чтобы не видеть облупившийся потолок Омута. Не думая ни о чём ином, он сосредоточился на волнах, которые рождали губы и подхватывал палец, — чтобы получить от своего отступничества столько наслаждения, сколько возможно.
Когда накал из приятного стал мучительным, Артемий выдавил:
— Хватит. Сейчас...
Но Бакалавр не отстранился. Артемий излился ему в горло, не став удерживать то ли стон, то ли рёв. Голова стала лёгкой, будто вместе с семенем из Артемия вышла последняя отрава, оставшаяся после мора, отрава, от которой не могла излечить панацея. Сознание воспарило, линии горячо пульсировали, празднуя торжество жизни и освобождения. Бакалавр лёг рядом, тяжело дыша, — горячий, напряжённый, с мокрой от пота спиной. Он крупно вздрагивал под прикосновениями, как будто у него ныла не пара треснувших рёбер, а все до единой кости. Артемию хотелось поделиться с ним своей свободой, избавить от траура по разбитым мечтам и невыполненным обязательствам. Но вышло не так. Чем сильнее распалялся Бакалавр, тем больше его лицо кривилось от злого отчаяния. Он не смотрел на Артемия, только до боли стискивал его плечи, кусал за губы, резко двигался навстречу. Сжатые челюсти, сведённые брови, холодная ярость в глазах, — казалось, он не любит, а сражается. А забрызгав простыни и живот Артемия, он рухнул на спину, словно поверженный, и затих, с закрытыми глазами, неподвижный, словно уснул сразу, ещё не выровняв дыхание.
Артемий дотянулся до висящего на стене плаща и выудил из кармана платок, чтобы вытереть себя и его. Тело двигалось тяжело, неохотно. Зевая, он укрыл их обоих успевшим сползти на пол одеялом и лёг, закинув ногу на Бакалавра и положив голову ему на плечо. Не хотелось засыпать сразу: слишком приятно было плавать посередине между сном и явью, гадая, случится ли ещё когда-нибудь засыпать вот так вот рядом.
Сквозь уют и приятную усталость пробивались мысли о том, что в конце концов Бакалавр уедет из Города. Дурак будет, если останется. Что ему тут делать? Упражняться в антропологии? Ночами кувыркаться с полюбовником, а днями спиваться? Хоть в Столице его и не ждёт ничего, кроме мёртвой «Танатики» и боёв с Властями, но уж это-то его расшевелит.
На рассвете надо возвращаться в бойни и решать вместе с Укладом, кто поведёт стада на зимнее пастбище. Слишком мало пастухов пережили эпидемию, слишком многие нужны были в городе, чтобы встать на место умерших.
Найти бы время, чтобы пересказать все обычаи, какие помнит. И расспросить Уклад, — может быть, старики знают больше и не откажутся рассказать Бакалавру несколько преданий. Уговорить Младшего Влада поделиться своим сборником. Пусть Бакалавр покопается в местных обычаях, пусть подумает, — может, выведет ещё какие закономерности и расскажет о них Артемию.
Может быть, так Бакалавр дольше будет дозревать до того, чтобы уехать.