Chapter Text
Пролог
– Хорошо. Не хочешь ко мне – пойдёшь к Валме. Валме тебя устроит?
– А можно я всё-таки лучше к Оскару?
– Я тебе дам к Оскару. Даже не думай.
– А к кому тогда? К эру Лионелю в Тарнику вы меня не отпустите, к эру Хорхе в варастийский филиал тем более… кто остаётся? Эр Эмиль?
– Валме, Дик. Мар! Сель! Вал! Ме!
– Эр Эмиль. Но лучше Оскар.
– Я тебе дам Оскара. Я тебе такого Оскара устрою. Я или Валме. Выбирай.
– Я уже выбрал.
– Меня?
– Ну эр Рокэ! Ну вы же сами говорили, что спать со своим стажёром – это пошло.
– И именно поэтому я готов спать со стажёром Валме!
– А давайте вы будете спать со стажёром Оскара?
– Я тебе дам стажёра Оскара.
– Вы боитесь, что стажёр Оскара будет спать с Оскаром? Я не такой, я не буду.
– Не будешь. Потому что ты не будешь стажёром Оскара. Чему ты у него вообще собираешься учиться – трепать языком в курилке?
– А чему я буду учиться у Валме? Варить вам шадди?
– Как вариант! Приносил бы потом мне собственноручно сваренный шадди в постель по утрам, ммм…
– Вы что! Дора Кончита не подпустит меня ни к плите, ни к шаддимашине тем более!
– Купим тебе личную шаддимашину.
– Дора Кончита не пустит меня на кухню!
– Поставим твою шаддимашину здесь, в спальне. На эту тумбочку, например. Я уже представляю, как утром ты, такой тёплый, лохматый, сонный, в пижаме, а лучше без…
– Да как вы смеете!
– Не вопи, Дик, у меня от тебя в ушах звенит. И глаз дёргается. А я ведь старый больной человек! Я почти как Штанцлер! Мне ведь почти сорок! Через три года! С половиной!
– А раньше вы говорили, что вам почти тридцать!
– Когда это я такое говорил?
– Как когда? В Лаик, на моём выпускном! Сначала вы говорили речь, потом говорили, что я хорошенький, а потом говорили, что вам почти тридцать!
– А ты хотел, чтобы я прямо сходу сознался вчерашнему школьнику, такому хорошенькому к тому же, что мне почти сорок?
– Эр Рокэ!
– Ну вот, уже и давление, кажется, подскочило… оно же как-то так подскакивает, да?
– Эр Рокэ!
– Инсульт, Ричард! Инсульт, паралич, дом престарелых…
– Ну эр Рокэ!
– Леворукий бы побрал эти ваши летние стажировки! А может, ну её? Может, давай поедем на море? В Алвасете, вдвоём, сразу после сессии, на всё лето, хочешь? Я на удалёнке поработаю, офис на Савиньяков брошу, будем с тобой на пляже валяться, ходить под парусом, чаек кормить всяким неполезным… а диплом я тебе потом куплю, какой захочешь.
– Поедем, но как планировали: со второго по двадцатое Летних Молний. Или просто на выходные, если хотите. Но мне нужна эта кошкина стажировка, иначе меня не переведут на второй курс, а диплома купленного мне не надо, ну как будто вы не знаете!
– Зачем тебе вообще этот кошкин университет? Сидел бы себе спокойненько дома, не действовал бы мне на нервы, спал бы до обеда, трещал по телефону, шатался по бутикам…
– Угу. Скажите ещё - ногти бы красил, уши бы проколол, серёжки бы в телемагазине покупал, три пары по цене четырёх, а если позвонить прямо сейчас, то можно получить супертёрку по суперцене, то-то дора Кончита обрадуется… значит, я ни на что другое не гожусь, по вашему?!!
– Ну не сердись. Ну что ты. Ну не надо. Ну Дикон, ми тесоро... Ну будет тебе стажировка!
– У Оскара?
– Знаешь что? Я его убью, этого твоего Оскара! Расстреляю! То есть уволю! Прямо завтра! Прямо сейчас!!!
– Эр Рокэ!
– Согласен на Валме?
– А у меня есть выбор?
– Есть. Я или Валме.
– Тогда Валме.
– Ну а на самом-то деле – ведь я? Ведь да?
– Ведь да, эр Рокэ.
– Обожаю, когда ты говоришь мне «да». Скажи ещё раз, ну же.
– Да, эр Рокэ.
– Скажи без «эра». Просто Рокэ.
– Я не могу.
– Ну скажи.
– Не могу!
– Ну пожалуйста, Дикон. Давай. Для меня.
– Ну… да, Рокэ.
Глава 1, из которой мы узнаем, как Дик дошёл до жизни такой
Дик и сам толком не заметил, как поселился в фамильном особняке герцогов Алва на улице Мимоз, мимо которого пролегают маршруты всех пешеходных экскурсий по историческому центру Олларии – в том самом, с башенками, с флюгерами над причудливо изломанной черепичной крышей и силуэтами воронов на старинных кованых воротах. Если бы кто-нибудь додумался спросить у него, как же так вышло, он совершенно искренне развёл бы руками – он не знал этого, как не знал, есть ли жизнь на других бусинах Ожерелья, на какую тему ему писать следующую курсовую и что дарить матушке на неумолимо приближавшийся день Святой Октавии. Просто получилось так, что однажды он остался у эра Рокэ на ночь, потом на вторую, а ещё через неделю сбежал с половины лекции по землеописанию, чтобы ребята не увидели, как угрюмый неразговорчивый Хуан перевозит Дика и его немногочисленные пожитки из общаги в университетском кампусе в этот «легендарный архитектурный шедевр первой половины трёхсотых годов Круга Скал, удивительным образом сочетающий в себе классический олларианский стиль с неповторимыми элементами раннего кэналлийского барокко».
Надо сказать, что жизнь в этом доме, помимо несомненных приятностей, доставляла ему и некоторые неудобства. Например, ему приходилось пользоваться боковой калиткой, выходящей в тесный проулок, носить тёмные очки, прятать слишком приметную для кэналлийского дома русую голову под дурацкими шапками и добираться до универа почти час, выпрыгивая из наглухо затонированной машины за целый квартал до кампуса. Соседям по общежитию он наврал, что теперь вынужден снимать квартиру напополам с кузеном Налем, потому что матушке якобы кто-то донёс про ту их давнюю вечеринку с сакоттой по случаю посвящения в студенты, и она больше не разрешает ему жить без присмотра «в этом вашем гнездилище разврата и порока». Наль, фальшиво вздыхал Дикон, на радость матушке человек серьёзный и ответственный, и поэтому теперь сразу после занятий ему надо бежать в маленькую халупку на окраине, где его ждут невымытые полы, неприготовленный ужин, невыученные конспекты и кузен, ежедневно строчащий в его родной Надор обширные и обстоятельные доносы.
И уж совершенно точно Дик не заметил, как докатился до жизни такой – а ведь матушка его предупреждала, что, если он немедленно не перестанет таскать сигареты у дяди Эйвона и слушать «этот ваш непристойный кэналлийский рэп», то непременно докатится! Дик совсем не собирался докатываться, ну честное слово, на жизнь у него были вообще другие планы, но вот только… Вот только прошлым летом на выпускном в Лаик, когда все – и менторы, и высокие гости, а под шумок и сами выпускники-унары – уже окончательно набрались и дело дошло до всеобщего братания и пьяных танцев на столах, к нему, одиноко сидевшему возле бара, подошёл умопомрачительно красивый взрослый эр, сказал, что Дик хорошенький и уточнил, есть ли ему восемнадцать. Дик смело соврал, что ему почти девятнадцать, а красивый взрослый эр рассмеялся и соврал, что ему почти тридцать, а потом, весело подмигнув, плеснул Дику чего-то крепкого из своего стакана. Остатками разума Дик ещё понимал, что этот эр, кажется, сам Рокэ Алва, соберано Кэналлоа, глава попечительского совета Лаик, хозяин «Алва Индастрис», личный враг семьи Окделл и пособник Леворукого, и что ему, Ричарду Окделлу, следовало бы держаться от этого человека как можно дальше – но он сидел рядом с ним, и пил что-то очень горькое, и плавился под жарким синим взглядом, и не отстранился, когда красивый взрослый эр, едва заметно усмехнувшись, осторожно положил узкую ладонь ему между лопаток.
Дик мало что помнил о той ночи, а то, что помнил, наутро старательно пытался выбросить из головы. Вроде бы тот эр – эр Рокэ (про себя он почему-то начал называл его именно так, сразу, ещё не сказав ему вслух ни единого слова) – опять говорил ему, что он хорошенький, очень хорошенький, и что просто хороший, и славный, и какой-то ещё, и что не нужно бояться, и переспрашивал, точно ли Дик этого хочет, и, когда он потянул Дика за собой к выходу из зала, тот покорно пошёл за ним, чувствуя, что пропал, совсем пропал. Ещё Дик смутно помнил холодный подоконник в тёмном пустом коридоре, зеркало в туалете, заднее сидение автомобиля, обтянутое дорогой кожей, горячие губы и нежные осторожные пальцы – а может быть, с ужасом думал он потом, и не только пальцы - в таких местах, которых и сам-то Дик раньше не смел касаться, а теперь позволял их трогать незнакомому человеку и, подчиняясь ласковому шёпоту, трогал в ответ, умирая от наслаждения, и ничего не боялся, потому что его (Дик отчего-то это знал) держали самые бережные и надёжные руки на свете.
Утром он, совершенно измученный и разбитый, проснулся в своей кровати в полупустом дортуаре Лаик. Большинство ребят разъехалось по домам сразу после выпускного, и это было очень кстати – Дику совсем не хотелось ни с кем обсуждать подробности вчерашней вечеринки. Ему самому до поезда в Надор оставалось ещё четыре дня, три из которых он старательно пытался не вспоминать о том, как эр Рокэ спросил его имя, и он с какого-то перепуга сообщил, что его зовут Патрик (Р-р-рик, Патрик, но лучше просто Рик), и как эр Рокэ потом сладко выдыхал «Р-р-рик» ему прямо в затылок, зарываясь в волосы носом, и от воспоминаний об этом бархатном «ррр», раскатисто произносимом на кэналлийский манер, Дика бросало теперь то в жар, то в холод. И вот с этим непрекращающимся «ррр» в голове Дик как-то просуществовал три бесконечно долгих дня, а на четвёртый в книжном магазинчике неподалёку от Лаик, куда Дик прямо с чемоданом зашёл, чтобы скоротать время до поезда, между его лопаток вновь легла прохладная узкая ладонь, и знакомый голос тихо сказал ему на ухо:
– Ай-ай-ай, как нехорошо обманывать, Р-р-ричард Окделл.
Дик не осмелился повернуться, соляным столбом застыв между стеллажами с гайифской любовной поэзией и пьесами Дидериха, и эр Рокэ, вздохнув, обошёл его, встал напротив и начал говорить.
Он говорил, что, как взрослый человек, он виноват, очень виноват и что этого никак не должно было случиться. Что он и подумать не мог, что Дику едва-едва семнадцать и что, возможно, это был его первый раз, а должен был подумать. Что зря Дик не сказал, как его зовут, и что совсем уж зря наврал про возраст, но его, Рокэ Алву, это совершенно не оправдывает. Что ему целые сутки пришлось потратить на то, чтобы выяснить, не в пьяном ли бреду ему привиделся хорошенький Патрик в парадном белом унарском кителе, ведь в этом году в Лаик не оказалось ни одного выпускника с таким именем, и потом ещё два дня его юристы решали, будет ли считаться действительным соглашение о неразглашении, если его задним числом подпишет несовершеннолетний, и что он хотел бы поговорить о размере компенсации. Дик заворожённо слушал, хлопал ресницами, ничего не понимая, смотрел в синие глаза эра Рокэ и так жарко и глупо покраснел на слове «задним», что Алва махнул рукой и устало проговорил:
– Пойдёмте, юноша, у вас скоро поезд в Надор. Я подвезу.
Дик не стал спрашивать, откуда эр Рокэ знает про поезд, и про Надор – он безропотно пошёл за ним к выходу, молча отдал чемодан мрачному громиле, открывшему перед ним дверь припаркованного автомобиля, послушно сел на заднее сидение. Эр Рокэ со вздохом опустился рядом и принялся сердито говорить ещё что-то, нервно сжимая тонкие пальцы, но Дик почему-то догадался, что это он так пытается попросить у него прощения – и накрыл его руку своей, безмолвно крича: нет, нет, это вы простите, что я такой глупый, маленький, неуклюжий и совсем не такой, как вам надо. Поймав этот его отчаянный взгляд, эр Рокэ потрясённо замолчал, поднёс руку Дика к своим губам и не отпускал её до самого вокзала.
Дома, стиснув зубы, под громогласные причитания матушки и дяди Эйвона Дик забрал документы из приёмной комиссии Надорского Политеха и подал их в Королевский Университет Талига в Олларии, благо баллов, полученных на выпускных экзаменах, ему с лихвой хватало, чтобы выбить себе грант.
– Ричард Окделл! – когда мама была им недовольна (то есть почти всегда), она обращалась к нему вот так, на «вы» и по фамилии. – Вы окончательно и бесповоротно решили свести меня в могилу? Вместо того, чтобы привить вам ответственность и трудолюбие, в Лаик заразили вас пагубным влечением к роскоши и сомнительным столичным благам? Ваш отец, да возлелеет Создатель его душу в Рассветных садах, прекрасно учился в Надорском Политехническом, равно как и ваш дед, и дед вашего деда – а вам непременно надо в Олларию? Сначала эти ужасные кэналлийские, с позволения сказать, песни, потом курение, а дальше алкоголь, наркотики и разврат?
– Дикон, мальчик мой, – вторил ей дядя Эйвон, неизменно в пику матушке бравший в разговорах с Диком отечески-ласковый тон, – и правда, оставался бы ты в Надоре, а? Мама так надеялась, что ты вернёшься домой, обустроишься здесь, возьмёшь на себя заботу о сёстрах. Подумай о матери, Дик, ей ведь давно не шестнадцать, и даже не…
– Эйвон! Как это низко с твоей стороны – упоминать мой возраст!
– Прости, дорогая, я вовсе не это имел в виду! Я хотел сказать, что…
Дик не слушал. Он закрывал глаза, замирал, притворялся глухим. Да, он отвратительный сын, ужасный брат, недостойный племянник. Да, он позор семьи, он разочарование века, он худшее, что могло случиться с Окделлами, пусть так – но вот только однажды это тоскливое бесконечное лето закончится, он сядет в поезд и уедет обратно в столицу, и никто не сможет ему помешать. Просто, понимаете, ему до кошек нужно было в Олларию, туда, где он провёл последние восемь лет своей жизни, где остались его немногочисленные товарищи… туда, где однажды его спину осторожно погладила узкая ладонь в тяжёлых резных кольцах.
Эр Рокэ, кстати, ни разу ему не позвонил. Прощаясь, он сказал, что между ними ничего нет, и быть не может, и что он не позвонит, и чтобы Дик даже не вздумал ждать – и он так и не позвонил, а Дик, разумеется, ждал, почти три месяца ждал, не выпуская из рук свой старенький разбитый телефон. К концу лета измучившийся и истосковавшийся Дик почти возненавидел Алву, но всё равно больше не мог оставаться в Надоре. Он хотел вернуться в столицу, дождаться совершеннолетия и найти его – благо, в отличии от эра Рокэ, Дик ведь совершенно точно знал, кого ему искать.
Но искать не потребовалось. Когда дождливым утром за пару дней до начала учебного года Дик спрыгнул с подножки поезда на мокрый перрон Северного вокзала Олларии, к нему подошёл тот самый мрачный громила (Хуан, отрешённо подумал Дик, делая шаг ему навстречу – эр Рокэ в тот раз сказал «отдайте вещи Хуану, юноша») и молча забрал чемодан из его мигом вспотевших рук. Дик шёл за ним, изо всех сил пытаясь не бежать, и все-таки не выдержал, увидев распахивавшуюся ему навстречу дверь знакомого автомобиля – стремглав бросился вперёд, обгоняя Хуана, перепрыгивая через лужи.
Всю дорогу до кампуса эр Рокэ торопливо шептал ему в висок «я дурак», «нам нельзя», «это недопустимо, невозможно», и «нет, ну какой же я дурак», а Дик только кивал и жался к нему, растерянный и счастливый, млея от такого долгого кэналлийского «ррр» в словах «дурррак», «Ррричард» и «мой хоррроший». Кажется, эр Рокэ пытался втолковать ему ещё что-то насчёт «до восемнадцати пальцем не трону» – но Дик прервал его, потянувшись за поцелуем.
Они встречались не каждый день и даже не каждую неделю. Алва по-прежнему не звонил ему и не писал сообщений – просто иногда к общежитию Дика подъезжал автомобиль, парковался у чёрного хода и ждал, пока Дик заметит его и, до носа замотавшись в длинный шарф, тайком от соседей выскользнет в промозглый олларианский вечер. Между этими встречами Дик пытался как-то жить – ходил на лекции, готовился к семинарам, сдавал зачёты, мыл полы в очередь с Валентином Приддом, с которым делил одну комнату на двоих, варил на кухне из остатков закупленной на неделю провизии какую-то сомнительную бурду, находчиво именуя её «традиционным надорским супом», и ждал, ждал, ждал, когда за окном мелькнёт, наконец, знакомая машина, которая привезёт к нему убийственно красивого человека с ярко-синими глазами. В эти редкие встречи эр Рокэ кормил его обедами и ужинами, неизменно выбирая места побезлюднее, ездил с ним гулять подальше от города, катал на своих лошадях и своей яхте, а потом пропадал на долгие недели и возвращался вновь, неизменно твердя «нам нельзя», «я чудовище» и «лучше бы тебе держаться от меня подальше». Дику даже казалось, что он уже читал что-то такое или, может быть, смотрел в кино – и с ужасом понял, что именно это всё ему напоминало, только когда увидел маленький чёрно-синий вертолёт на крыше «Звезды Олларии», где они перед этим ужинали вдвоём в закрытом для них ресторане.
– Ой, ну вот это уж точно нет! – испуганно выпалил тогда Дикон, впервые отшатнувшись от своего… кого? Эр Рокэ рассмеялся, тоже, наверно, вспомнив ту дурацкую книжку, демонстративно снял и отшвырнул галстук, а потом легонько подтолкнул Дика к открытой двери летающего чуда, и с этого момента оно всё как-то окончательно заверте… И вот примерно так они пережили осень и зиму, а потом, в начале весны, Дику исполнилось восемнадцать, и он, наконец, остался у эра Рокэ на ночь, потом на вторую, и через неделю переехал к нему в старинный особняк с воронами на воротах.
Дик ждал, что теперь, когда он стал совершеннолетним и поселился у него в доме, эр Рокэ, как было в той идиотской книжке, попросит его подписать пресловутое «соглашение о неразглашении», но тот молчал.
Когда спустя месяц Дик сам спросил его об этом, вместо ответа Алва аккуратно положил перед ним на стол обручальный браслет.
Они не стали объединять фамилии, как это обычно делалось при заключении таких, все ещё редких для Талига, союзов. Они никому об этом не рассказали, и Дик по-прежнему упрямо выходил из дома только через боковую калитку для прислуги, предварительно сняв браслет, потому что очень боялся, что никто и никогда теперь не воспримет его всерьёз. Меньше всего он, Ричард Окделл, хотел, чтобы главным достижением его жизни стал стыдный поспешный брак с миллиардером, когда-то давно сожравшем с потрохами их семейный бизнес – он мечтал о том, как всего в жизни достигнет сам, без посторонней помощи, а уж тем более без денег и покровительства влиятельного супруга. А ещё он ужасно боялся, что на свет выплывет та история с выпускным, боялся сочувственных взглядов и шёпота в спину: смотрите, смотрите, это тот самый Окделл, кэналлийская подстилка, чей совратитель-мужеложец снисходительно прикрыл свой грех тонкой полоской платины на запястье, купив себе сначала мальчишку, а потом его молчание. Но больше всего на свете он боялся во всеуслышанье подтвердить – да, он спит с мужчиной. Конечно, он любит его, он связал себя с ним брачными узами, пусть так – но публично признать, что он каждый вечер ложится в постель с мужчиной, было совершенно немыслимо. Всякий раз, когда Дикон думал об этом, перед его мысленным взором вставала матушка, наставляла на него указующий перст и провозглашала – и кто бы сомневался, Ричард Окделл! Сперва непристойная музыка, потом сигареты, и вот вам, пожалуйста, разврат, самый настоящий разврат, да ещё какой! В общем, пока что Дикон решительно намеревался скрывать свои семейные обстоятельства так долго, как только сможет, и переубедить его не мог даже обожаемый супруг.
Эр Рокэ, которому Дик так и не научился говорить «ты» за пределами их спальни, нежно и сочувственно улыбался, смиренно прятал свой браслет под манжетами дорогих рубашек и тихо надеялся, что рано или поздно его драгоценного Дикона таки попустит.