Chapter Text
Ветер ворвался под арку, подпихнул Антона в спину, будто поторапливая, тут же метнул под ноги охапку листьев и мусора, завертел их, и Арбузов расслышал в шелесте тонкое, едва различимое хихиканье. Феи? Дождевые духи? Антон не знал, но на всякий случай переступил осторожно, чтобы случайно не раздавить невидимых хохотунов. Мимо проскрежетала по асфальту металлическая труба, которую тащил невысокий гоблин в засаленном джинсовом комбинезоне. Скрежет неприятно резал по ушам, и Арбузов облегченно выдохнул, когда гоблин остановился, обернулся к нему.
— Морячок, сигаретки не найдется? — спросил и голос его не очень то отличался от металлического скрежета.
Антон кивнул.
— Откуда знаешь, что я моряк? — спросил, доставая пачку из кармана.
Гоблин зыркнул на него из-под лохматых бровей, дернул огромным носом.
— От тебя морем разит, как от русалки, но хвоста я чот не вижу.
— Я думал, в Питере от всех морем разит
Гоблин снова издал скрежещущий звук, его серое лицо зашевелилось, пошло складками и морщинами, рот неправдоподобно растянулся, и Антон понял, что его собеседник хихикал.
— Ну да, а я пахну, ванильным тортиком, — буркнул, отхихикавшись, и благодарно угукнул, когда Арбузов протянул ему пару сигарет. Одну тут же зажал в зубах, вторую отправил за ухо и потащил трубу дальше во двор. Парочка людей шарахнулись от него в сторону. Интересно, что они видели на его месте: бездомного пса с палкой, сантехника идущего по делам, а может вовсе не видели ничего, просто чувствовали непонятную тревожность, которая заставляла идти в обход или вообще решить, что дома утюг не выключен и нужно вернуться. Антон вытащил сигарету для себя, прикурил и зашел во двор. Пока пересекал его, автоматически отметил водяного, спящего в луже под трубой слива, пожирателя, прилипшего к окну третьего этажа и стайку зубастых пикси у клумбы, дерущихся за мятую банку из-под кока-колы, которая тут же была забыта, стоило Антону докурить и бросить окурок в урну. Вся стая с диким писком ринулась за ним, урна пошатнулась от завязавшейся внутри драки. Ее исхода Антон дожидаться не стал, потому что дверь нужного подъезда с грохотом распахнулась, выпуская наружу компанию детей, и он быстро скользнул внутрь. Это было удачно, ведь код от замка Антон, конечно же, не помнил. Как и номер рылеевской квартиры. После моря Арбузов всегда был как чистый лист бумаги. Все о жизни в Питере вспоминал, будто доставал вещи с антресолей: достал нужное, оттряхнул от пыли, повесил на вешалку, чтоб было удобно пользоваться. Все цифры и названия лежали в глубине антресолей, и добирался Антон до них далеко не сразу, а вот воспоминание о пути, по которому ходил сотни раз — четыре пролета крутой лестницы с потертыми ступенями и кованными перилами, вторая дверь направо — лежало с самого края. Как и воспоминание о звуке звонка, словно из старого фильма. Антон со вкусом вдавил кнопку, услышал истеричное дребезжание и улыбнулся, отчего-то именно сейчас чувствуя, что, да, он в Питере, он вернулся.
Дверь распахнулась, и Антона тут же закрутило смерчем по имени Кондратий Рылеев. Тот захватал Антона обеими руками, затащил в прихожую, обнял, оглушил радостным «Арбузов» и «вот же загорелый черт». Антон рассмеялся, обнял в ответ. Кондратий пах сигаретами и чем-то пряными, что вызывало у Арбузова воспоминания о маленьких лавочках танжерского рынка. Звонкий чмок в щеку, «я скучал» и «проходи давай» и вот уже вихрь Кондраша унесся по длинному коридору в сторону кухни, только полы красного шелкового халата мелькнули и словно его и не было. Антон рассмеялся, мотнул головой, стянул куртку и ботинки и, прихватив рюкзак, в котором звякнули бутылки с ромом, пошел за Кондратием.
— Одиссей вернулся на Итаку, — провозгласил Рылеев, театрально взмахнув руками, стоило Антону появится на кухне, в распахнутых полах его халата на черном фоне футболки красноречиво мелькнуло размашистое «хуй», и Арбузов снова рассмеялся. И снова почувствовал, что и правда вернулся.
Компания была все та же: шумная, безумная, заваливающая вопросами и новостями. Вокруг Пестеля все та же полоса отчуждения, потому тот в пылу спора мог так размахивать хвостом, что прилети им по ногам, мало не покажется. Пашка говорил, мол, это случайно, не всегда он может совладать с эмоциями, Арбузов же думал, что чаще всего случайности тут не было и в помине, и всегда (ну на всякий случай) садился в самый дальний от Пашки угол. В тот дальний, который не был занят Трубецким. Вот и сейчас Князь сидел в кресле у самого окна, как всегда впечатляющий и бледный. А вот Рылеева на подлокотнике кресла не наблюдалась. И судя по этому, а так же по тому, что были они друг с другом крайне вежливы, замораживающе, до того, что аж зубы сводило, вежливы и даже ни разу за час не поспорили — снова эти двое разбежались. В десятый раз? Одиннадцатый? Арбузов не считал, а если бы считал, то давно бы сбился со счета. Зато Апостол с Мишелем, устроившиеся на кухонном уголке, как всегда, выглядели идеальной парой, и это тоже было так привычно и по-домашнему тепло.
— А я с этим Пушкиным согласен! — а это был Каховский, как всегда эмоционально расхаживающий по кухне, и то и дело пытающихся снести то табуретки, то чашку со стола. — Невозможно прятаться бесконечно!
Это они вернулись к разговору, который прервал Антон своим появлением. О каком-то блогере-стихоплете, который почти не скрывал от людей свое далеко нечеловеческое происхождение. И ладно бы просто стихи писал соответствующие, ладно бы рога не прятал — пойди их там разгляди в его буйной кудрявой шевелюре — но он же устраивал у себя тусовки, на которые звал и людей и нелюдей, и последним устраивал разоблачения. Получалось пока не очень по причине алкоголя, льющегося рекой, но рано или поздно обязательно найдется человек, который вспомнит, а, вспомнив, поверит, а поверив, устроит какой-нибудь пиздец. В общем, стихоплет ходил по краю, но, как всегда, этим привлекал к себе еще больше последователей. Вот и Каховский, нарезающий круги по большой кондрашиной кухне, очень эмоционально доказывал всем присутствующим, что пора, пора отказаться от маскировки…
— Я с этим согласен, — мурлыкнул Мишель. — Я вообще считаю, что мы и люди можем прекрасно существовать в одном мире.
Рылеев с Трубецким синхронно уставились на него в удивлении с разных концов кухни, Пестель заржал.
— Мишель, ты меня иногда удивляешь своей наивностью! Эти людишки даже себе подобных не переваривают, если те хоть чуть-чуть выходят за их рамки. И ладно бы просто не переваривают, так часто же не переваривают до смерти. Представляешь, что с ними случится, когда они увидят нас? Что случится с нами?
Мишель фыркнул, мотнул не согласно головой, но Пестель, не дав ему возразить, продолжил.
— Ну ладно, смотри, у нас тут два человека, — он махнул рукой в сторону Апостола — Ладно, с Сереги какой спрос, любовь зла…
Он замолчал, поморщился, но Рылеев ехидно продолжил:
— Полюбишь и полутарометрового кота?
Мишель снова фыркнул, дернул рыжим ухом.
— Попрошу не наговаривать, — отчеканил холодно — Во мне вообще-то все сто семьдесят пять, — и тут же сам заржал, не сдержавшись. Все засмеялись вместе с ним. Рылеев приложил ладонь к груди, мол, извиняюсь, больше никогда не ляпну такой глупости, Пестель дернул хвостом, продолжил:
— В общем, с Апостолом все понятно, — он перевел взгляд на Антона, но тот поднял руки, будто сдаваясь.
— На меня не смотри. Ты ж знаешь, я вас с самого рождения видел, так что ваше появление не было для меня сюрпризом.
— Ну ладно, переформулирую вопрос: с какого момента ты начал считать себя сумасшедшим? А с какого перестал?
Вопросы, конечно, были так себе, и Антон передернул плечами. Вспомнились все родительские взгляды и издевательство брата, когда Антон рассказывал про маленький народец, живущий у них в поленнице, и про то, что на лугу за рекой пасется красивый белый конь с витым рогом. «У вашего сына просто очень богатое воображение» говорила учительница, и родители согласно качали головами, но в глазах, когда они смотрели на сына, читалась настороженность. Которая превратилась в ужас, когда Антон сказал, что играл с соседкой дочкой, утонувшей в прошлом месяце. Тогда то отец и взялся за ремень, а братец за страшилки про сумасшедший дом. Тогда то Антон и понял, что нужно молчать, задумался, а реально ли все то, что он видит или правда его место в дурке? Окончательно поверить в свое сумасшествие он не успел, потому что познакомился с Рылеевым. Тот приехал к бабушке на каникулы и поверил всем историям, рассказанным ему Антоном шепотом. И не только поверил, но познакомил с домовым, хозяйствующим в их доме, и с выводком водяных пикси, живущих в заводи под ивой. Всю эту историю Пестель знал и ответа не ждал, он лишь взмахнул рукой, мол, а я о чем, и продолжил:
— Человеческий мозг не готов к тому, чтобы узнать правду, и я даже боюсь представить, что начнется, и как он будет справляться, к каким методам прибегать, чтоб привыкнуть жить в одном мире с нами.
Мишель залпом выпил шампанское, явно готовясь возразить, но Антон уже не слушал. Адски захотелось курить и он, прихватив пачку и надев старые разношенные тапки, выскользнул в подъезд, потому что курить в квартире Кондратий категорически запрещал. Сам он тоже вышел следом, устроился напротив на подоконнике. Арбузов прикурил, бросил ему зажигалку.
— А вы с Князем опять не в ладах, — даже не спросил, констатировал, затягиваясь, и чуть не рассмеялся, такую гримасу Рылеев состряпал.
— Князь — хуясь, — выдохнул вместе с дымом, презрительно скривив рот, дернул рукой, стряхивая пепел в какой-то старый металлический кубок, что был у него вместо пепельницы. Халат зашелестел, и все животные, разбросанные по алому полотну ткани, зашевелились. — Ну его в жопу, и это — Кондартий предупреждающе выставил палец, заметив, как Антон вздернул бровь — я сейчас не о сексуальных предпочтениях.
Арбузов уже приготовился слушать историю об очередной ссоре Рылеева с Трубецким, которые всегда были захватывающими, похожими на историческую драму и глупенький ситком одновременно, но завис, пялясь на тигра на рукаве кондрашиного халата, тигр пялился на него в ответ. Как и блестящий попугай выше, и пара мартышек с другого рукава. Когда изумрудный удав, пополз вниз по руке, чтобы так же уставиться на Антона, тот подавился дымом, выдохнул «что за…», но не закончил, потому что Рылеев громко и очень раздраженно застонал, остервенело затушил окурок в кубке, а в следующий миг протянул руки и обхватил его лицо ладонями. Антон изумленно дернулся, но пальцы у Кондратия были на удивление цепкими, держали крепко, и Арбузова окатило кипятком, когда он понял, что происходит. Глаза напротив, залитые черным, не оставляли сомнения — Кондраша готовился предсказывать. Антон пару раз наблюдал, как он предсказывал что-то другим, но сейчас впервые именно ему предстояло услышать про свое будущее. Антон сглотнул и поддался, когда Рылеев притянул его ближе к себе. Бояться было нечего, но все равно эти черные дыры вместо глаз, без бликов, без белого глазного яблока, наводили жуть. Кондратий всматривался в него, а Арбузов, кажется, не дышал.
— Встреча, — проговорил Кондраша ровно, вроде и своим голосом, а вроде уже не своим. — Которая не оставит ничего от твоей жизни. Он тебя поймает и никогда не отпустит. Упадешь и уже не вырвешься, не сбежишь, маленький зверек, будешь пытаться, но бессмысленно. Слишком маленький, зверек, слишком глупый. Холод, лед и полынья, не поймешь, где он, где я. Под ногами снег и слякоть, толь смеяться, то ли плакать. Перья птицы, кости зверя, верю в это иль не верю. Треснул лед, огонь погас, про меня или про вас? Эти глазки, эти голубые глазки, эти ласки, эти неземные ласки.
— Что?! — Антон заморгал в ахуе, непроизвольно дернулся, и пальцы на скулах разжались. Рылеев уронил руки и откинулся затылком на стену. Он тяжело дышал, будто выбирался из последних сил из того запредельного мира, сглатывал, жмурил глаза. Когда распахнул их, глядя на Антона, они были уж нормальные, человеческие, с белком и рыжими искрами на карей радужке.
— Ну, и чего я тебе там наговорил? — протянул и снова потянулся за сигаретами
— Эти глазки, эти голубые глазки… — автоматически повторил Антон последние слова, все еще ошарашенный произошедшим
— Что? — лицо у Кондратия стало таким растерянным, что Арбузов не выдержал и заржал. Отсмеявшись, повторил Рылееву все сказанные им слова, которые удивительно четко отпечатались в его памяти, добавил:
— Ты там, конечно, процитировал дурацкую песню в конце — это же была какая-то попсовая песенка, да? — но все равно какое-то пугающее предсказание получилось.
Кондратий усмехнулся, помял пальцами сигарету и закинул ее, так и не прикуренную, обратно в пачку.
— Они редко бывают другими, Антош, — выдохнул и соскользнул с подоконника — Пойдем, мне срочно нужен твой ром… много-много рома.
— Это песня Салтыковой, прикинь, — Димка проскролил страницу на телефоне — Там дальше «эти сказки, эти колдовские сказки» — он коротко заржал, а Антон закатил глаза. Не надо было Димке про предсказание рассказывать. Антон, конечно, не привык что-то от него скрывать, но обсуждать сейчас эти странные слова не хотелось, хотелось совершенно другого. Вот только Щепин зацепился за эти голубые глазки и не желал успокаиваться. Сидел в постели полуголый и с идиотским пафосным выражением зачитывал текст песни.
— А у Рылеева предсказания всегда с хитами из девяностых? — поинтересовался, бросая взгляд из-за плеча. Антон, растянувшийся на кровати, хмыкнул, мол, да фиг его знает. Он никогда особенно не интересовался этим талантом Рылеева. Слышал, конечно, что арест и суд Пестеля и Мишеля были им предсказаны за месяца три до, а предсказание Апостолу проблем на работе было сделано при самом Антоне, как проигрыша Свистунову… Черт, а хорошие предсказания в арсенале Рылеева вообще имелись? От этой мысли стало неуютно и мурашки поползли по спине и рукам. Арбузов сел, передернул плечами и скользнул взглядом по Щепину. Вся его смуглая спина была расчерчена белыми полосами напоминающими шрамы. Или скорее прожилки кварца в большом валуне. Иногда по этим прожилкам пробегали золотые искры, и Антон, придвинувшись ближе, попытался поймать одну губами, потом провел приоткрытым ртом вдоль полосы под лопатками. Димка замер, выдохнул, когда Арбузов прошелся по другой прожилке, но уже языком.
— Отвлекаешь?
Антон хмыкнул, улыбнулся.
— А получается?
Дима откинул телефон, развернулся к нему и опрокинул на спину, нависая. Золотые искры теперь плясали в его зрачках. Антон обхватил его плечи и улыбнулся еще шире, чувствуя ладонями, как димкина кожа становится теплее. Щепин поцеловал его крепко и горячо, легонько прикусил нижнюю губу, вырывая из Арбузова довольный стон. Который тут же стал стоном возмущенным, когда этот нахал оторвался и продолжил, как ни в чем не бывало:
— Ну неужели тебе ни капельки неинтересно, что вся эта муть значит?
Еще как, блин! Арбузов усмехнулся, мотнул головой в отрицании.
— Ну ты правильно сказал — муть, и хрен поймешь, что она означает. Рылеев хорош в предсказаниях, но не в их трактовке, поэтому зачем ломать голову, если все равно не угадаешь.
— Что, даже не пытались? — не унимался Димка. Антон передернул плечами, взъерошил волосы на его затылке. Пытались, заговорили об этом рьяно, стоило вернуться к парням и все рассказать. Только Арбузов эти рассуждения слушать не стал, сбежал, сославшись на дела. Сбежал к Щепину, чтобы не думать, а тут на тебе, все те же вопросы.
— Должен же быть какой-то способ узнать, что именно это значит? Какой-то, блять, набор бессмысленных слов. Какая нахрен полынья, когда осень на дворе? Причем тут эти глазки-ласки? И кто тебя поймает? Как? Как это вообще произойдет? Ты же не мотылек, не зверь, не преступник, чтоб тебя ловить.
Антон снова раздраженно застонал и заткнул Димку поцелуем, обхватил его руками и ногами, толкнулся языком жадно и требовательно, вот только Щепина было не унять: он оторвался от Антона, скользнул губами по шее, прошелся языком и выдохнул в ямку между ключицами: «но я бы на это посмотрел».
— Что? — Антон аж потянул Щепина за вихры на загривке
Димка приподнялся на локтях, усмехнулся.
— Хотел бы я посмотреть на то, как кто-то тебя поймает и удержит. Ты же неуловимый, пиздец. Тебя же только к батарее приковывать, — он снова склонился, лизнул сосок, выдохнул еле слышно, — Иногда мне очень хочется это сделать.
Антона привычно мазнуло чувством вины, которое он заглушил очередным поцелуем. Он знал, что Димке хотелось бы чего-то большего, чем редкий секс, который у них случался, чего-то серьезного и определенного, а Димка знал, что Антон ему это дать не может. Он просто не вынесет жизни в городе, потому что видит его насквозь: все разочарование и усталость, что серой плесенью оседали на фасадах домов, всю злость и ненависть, похожие на чернильные пятна, всю ложь, подтачивающую город словно ржавчина. Арбузов видел все это, а еще видел тварей, что слетались на эту плесень и ржавчину, как на званый обед. Антон знал, что там, где роются стаи серых пикси, похожих на мошкару, много врут, что разочарованием и тоской питается кикимора, а если видишь черную жирную тушу пожирателя, то значит рядом кто-то умер. Все это видеть каждый день было Антону невыносимо, поэтому он сбегал в море. В море жилось без брезгливого желания постоянно мыть руки, без раздваивающейся на реальность и притворство картинки. В море дышалось так, как не дышалось в городе: легко и полной грудью. Море было чистым и честным, и поэтому Антон всегда выбирал его. Поэтому мысль о том, что кто-то его поймает и не отпустит, пугала больше, чем черная полынья и кости зверя. Поэтому Антон целовал Диму жарко и отчаянно, поэтому подавался ему навстречу так охотно, ведь только так получалось не думать обо всем.
— Один Пестель считает, что мое предсказание к свадьбе. Не спрашивай, у него была какая-то очень даже логическая цепочка, я ее сейчас не воспроизведу, — Рылеев радостно хрюкнул в трубку, но затем вдруг поскучнел, выдохнул длинно. — Но большинство ставок на то, что что-то случится во время твоего рейса, ты же там как-раз на ледокол собирался, да? Может тебе с выходом в море повременить?
— Охуеть, — прошептал Антон, и ему самому было непонятно, относилось ли это к словам Кондратия или к возникшей на его пути луже, которую было не объехать, не обойти, только переплыть. Он пару секунд постоял у края, а затем решительно шагнул прямо в воду, и так же решительно сказал Рылееву: — Ты же сам говорил, исполнения предсказания не избежать, так что зачем пытаться его отсрочить? Перед смертью не надышишься и всякое такое. И погоди, погоди, вы там что, ставки делаете?!
Рылеев издал невнятный звук, который Антон воспринял, как «да, но я тебе об этом не говорил»
— Ставки на то, сбудется предсказание или нет?
Снова длинный рылеевский вздох.
— Нет, на это парни перестали ставить в первый же год, потому что предсказания сбываются всегда. Без исключения. — «охуеть» снова подумал Антон — Мы делаем ставки на то, какая трактовка окажется ближе всего к правде.
Антон фыркнул, вот же ушлые у него друзья-товарищи, усмехнулся.
— Ну и что там натрактовали мне? — спросил и потянул из кармана пачку сигарет.
Он как раз поднимался по ступенькам, которые вели к детской площадке. Ее нужно было пересечь, пройти вдоль дома три подъезда и вуаля, хоум, свит хоум. В общем, Антон как раз успевал выкурить одну сигарету под развеселый рассказ Кондратия, сулящий ему то ли тюрьму, то ли суму, то ли невесту, откуда-то с севера, хозяйку заводов, газет, пароходов. Антон хохотнул, представляя, а затем замер. Окружающий мир вдруг потемнел, словно на Питер спустились неожиданные сумерки, грязно-желтые, давящие на глаза и грудную клетку. Антон с трудом вдохнул, завертел головой, пытаясь понять, что происходит. Люди шли мимо, на площадке играли дети — все равнодушные к происходящей мути, а это означало только одно — муть была потусторонняя. Арбузов крутанулся на месте, хотел сказать Рылееву: «Тут какая-то хуйня творится», но понял, что в трубке уже не голос Кондратия, а тонкий писк, ввинчивающийся в уши и вызывающий тошноту. Антон тряхнул головой, но писк только усилился, заглушил крики детей, шелест машин — весь этот городской шум, который не исчезает ни днем, ни ночью. А сейчас его не было. Хотелось снова по-собачьи потрясти головой, но Антон сдержался, снова повертелся, пытаясь найти причину и прилип взглядом к черной фигуре, возвышающейся прямо в центре детской площадки. Фигура была бы обычной — чувак в черных джинсах и куртке с капюшоном стоял, смотрел себе на окна дома — вот только дети и мамочки игнорировали его так же, как и желтое небо и воздух, рыхлой ватой, забивающий горло. Они его не видели, а значит он не был обычным человеком или вообще человеком. Антон вглядывался в фигуру, пытаясь понять: колдун? призрак? какая-то древняя хтонь? и фигура словно почувствовала его жадное внимание, обернулась и уставилась прямо на него. Не глазами, а чернотой, что была под капюшоном вместо лица. Чернотой масляной, засасывающей, чернотой без носа, рта и глаз, но Антон почему-то знал, был уверен, что это нечто смотрит прямо на него. Рассматривает с любопытством. А еще улыбается. Писк вдруг распался на какой-то шелест и шорох, но сотню шепотков, от которых Антона замутило с удвоенной силой. Тварь склонила голову на бок, изучала Антона, как незнакомую зверюшку, а затем сделала шаг в его сторону, и еще один. Антон попятился. Развернуться и бежать, он точно знал, что нужно развернуться и бежать, но не мог себя заставить повернуться к этой черной кляксе спиной, поэтому он пятился и пятился, и пятился. А затем нога скользнула вниз и, Антон понял, что совершенно забыл про эти блядские ступеньки. Оцепеневший от страха, он падал назад и даже сгруппироваться не успевал, зато прекрасно успевал представить, как затылок со всей дури прикладывается от тротуар. Но тут кто-то остановил его падение. Две руки обхватили его и низкий голос сообщил:
— Поймал. Держу, — Антон тут же уперся ногами в землю, выскользнул из держащих его рук, а голос все так же спокойно, но с крайней заботой поинтересовался — С вами все в порядке? Стоите?
— Стою, — чувство неловкости слегка обожгло уши и скулы, Арбузов крутанулся, чтоб посмотреть на своего спасителя и в какой раз за сегодняшний день замер. Спасителем оказался высокий широкоплечий мужчина, который смотрел на Антона сверху с широкой улыбкой. Солнце подсвечивало его пшеничные волосы, а небо над его головой не было желто-серым, оно было голубым, ярким до рези в глазах. И не только небо. Весь мир вокруг не просто будто отмыли от желтой слизи, а отполировали до блеска. Антон молча щурился от непривычно чистой картинки, мужчина улыбался и веселые морщинки ползли от его глаз. От глаз таких же ярко-голубых, как и небо. Мужчина смотрел ими на Антона, а у того в голове голос, подозрительно напоминающий голос Димки, ехидно напевал «эти глазки, эти голубые глазки…»