Work Text:
— Гаврила был пассионарий, он в спорах пиво проливал, — со вздохом комментирует ситуацию Шурка.
— Причём чужое, — добавляет Андрей.
Три пары нетрезвых глаз наблюдают, как содержимое только что откупоренной бутылки впитывается в поролоновые недра дивана. Андрею диван не жалко, а вот любимый напиток... Миха, виновник трагедии, с протяжным воем бухается лицом в центр исчезающей лужи и вгрызается в обивку. Раздаётся отвратительное, прямо-таки лавкрафтианское хлюпанье.
— Окрестные девицы боялись его, как огня, — беззлобно поддевает Андрей.
Со стороны дивана доносится бурчание, в котором привычному уху легко различить: "Панки мы или не панки?"
— Что останется, к утру само высохнет, — философски замечает Шура и смахивает на пол диванные подушки. — А пиво ещё есть.
Втроём они полулёжа устраиваются на потёртом ковре, и Миха, чуть более пьяный после объятий с диваном, ловит за хвост очередную мысль:
— ...мы теперь как эти... древние греки, понимаешь, да? Служители муз! Воспеваем... Андрюх, воспой мне Диониса! — он вскидывает руку с бутылкой пива.
— А в голове мути-ит, и ангелы лета-ают... — подмяукивает рядом Балу.
— Не-не, — затыкает его Миха, — ты не пой, вот он пусть воспоёт, — указывает он граблей на Андрея.
— А чё это он — и не пой? — вступается за Шурика Андрей. — Ты, Мих, как диктатор. Вот хочет человек воспеть, может, от всей души, а ты ему кайф рубишь.
— Не-не-не, — опять мотает головой Миха, — у греков… У греков! — подчёркивает он новым взмахом бутылки, — было девять муз…
— На все случаи жизни, — вставляет Шурка.
— Девять муз, и каждая, — Миху так просто не сбить, — отвечала за своё искусство. Поэтому ты, — он указывает на Андрея, — воспой, я… возыграю, а Шурик пусть... — Миха призадумывается.
— Я станцевать могу, — говорит вдруг Балу, ничуть не задетый тем, что ему не дали воспеть.
Миха расплывается в улыбке.
— А Шурик востанцует! Во славу Диониса!
— Давай, Мих, сиртаки ему сбацай, — ржёт Андрей.
— Для вас, мои друзья, я припас кое-что особенное, — невозмутимо произносит Балу. Лёгкими зигзагами он пробирается к стеллажу и выуживает с полки кассету с самопальной обложкой, такой же цветастой, как его футболки.
— Да ё-моё, Шур, только не ту харекришну! — Миха как-то разом спадает с лица и нервно косится на Андрея.
Балу, не обращая внимания на его муки, перематывает кассету, действительно щёлкая отрывками чего-то восточного. Поставив на паузу, он возвращается к их лежбищу и вкрадчиво говорит:
— На пирах в честь Диониса женщины и мужчины вкушали божественные дары и плясали в исступлённом восторге, а назывались эти празднества вакханалии или... — он полуусмехается, как Джоконда, глядя прямо в глаза стремительно краснеющему Михе. — Оргии.
Андрей фыркает, и Балу незаметно подмигивает ему. Грациозно пошатываясь, он отходит на свободный кусок ковра и включает музыку. Звенящая мелодия, незнакомая, но похожая на тысячу других мелодий из набившего когда-то оскомину индийского кино, пронзает воздух. Миха, видимо, тоже чувствует это сходство.
— Танцуй, Джимми! — орёт он и с гоготом давится пивом, но полыхающие щёки и уши выдают его с головой.
Балу напускает на себя оскорблённый вид и картинно разворачивается спиной. Замирает, вслушиваясь в проигрыш, и на первых строчках куплета встряхивает белобрысой гривой, поводит плечами и каким-то немыслимым движением бёдер раскручивает себя в пространстве, снова оказываясь к ним лицом. Запрокинув голову, как на сцене, Балу пропускает ритм через тело, скользит по волнам музыки, то погружаясь, то выныривая на поверхность, чтобы жадно глотнуть воздуха.
Андрей прикипает взглядом к его шее, а Миха, как заворожённый, пялится на Шуркины босые ступни и нервно теребит бахрому на подушке. Андрей накрывает его ладонь, сжимает успокаивающе, поглаживает костяшки пальцев. Балу зыркает на них из-под чёлки и начинает медленно кружиться, снимая через голову футболку. От его завихрений у Андрея мутится разум. Его подхватывает и вбирает в себя бесконечная спираль космической энергии: рука Михи в его руке пульсирует огнём, Шуркины движения текучие, как вода, а самому Андрею уже не хватает воздуха.
Балу сплетается с мелодией в гипнотических колыханиях: то ли пьяная греческая Терпсихея... Терпсихоза... то ли индийский бог, в танце создающий миры и останавливающий время плавным взмахом рук. Дракон на его плече вот-вот расправит крылья. Миха рядом сверлит глазами голые Шуркины лопатки и дрожит как натянутая струна.
В эту секунду всё заканчивается. На финальных нотах Балу выгибается в экстазе, и сквозь туман в голове Андрей осознаёт только то, как же им обоим повезло разделить с ним это мгновение вечности.
— Кто меня не знает, дофига теряет! — сообщает запыхавшийся Шурка, плюхаясь на подушку между ними, и подмигивает. Светлые пряди липнут к его лбу, шалые глаза сверкают из-под полуприкрытых век.
Андрей передаёт ему бутылку пива, и Балу жадно присасывается к горлышку, кадык ходит по шее вверх-вниз с каждым глотком. Андрею так и хочется провести языком от его плеча вдоль ключицы и выше, к уху, ощутить губами учащённое биение пульса. Рядом Миха шумно выдыхает через нос. Балу отставляет пиво и, раскинувшись, как одалиска, тянется потрепать его по волосам. Тёмные глаза Михи вспыхивают угольями, а Шурик с улыбкой чеширского кота поворачивается к Андрею и медленно, со значением облизывает нижнюю губу.
Андрея дважды приглашать не надо: он впивается в эту губу поцелуем, чувствуя затылком горящий Михин взгляд. Балу целуется размашисто, лижется, широко раскрывая рот, и сам оттаскивает Андрея за волосы, чтобы притянуть к себе Миху.
Теперь очередь Андрея наблюдать со стороны, как целуются два его лучших друга — медленно, тягуче и нежно. Шурик будто пьёт с Михиных губ нектар, как из драгоценного сосуда. Когда он отстраняется, весь мир вокруг Андрея расфокусируется, и остаётся только Миха — взъерошенный, обалдевший и полупьяный, с пылающими щеками и распахнутыми дикими глазищами, взбудораженный и растерянный, родной, неотрывно смотрящий в ответ.
— Соситесь, дети мои, — негромко произносит озорная гадюка Балу, и Андрей следует его совету, прежде чем Миха успевает возмутиться.