Work Text:
Все начиналось:
с красных зимних ботинок, с звенящего воздуха, со снежного града — аккуратно-круглого, барабанящего в окно, оседавшего на пороге ровными белыми горошинами. Будь жители Пекина чуть менее погружены в свои телефоны, они бы непременно задались вопросом, что такого особенного в доме с деревянными синими дверьми, что над его крыльцом зависло косматое облако, плюющееся льдом — в разгар июля! Но, к счастью, человеки никогда не замечали самого важного — того, что град не таял, пах другими планетами и начинал тихонько попискивать, если надолго оставить его без внимания.
Заслышав первые градины, Сяо Чжань доставал газету и садился спиной к окну. Задергивал шторы, если те были не в стирке. Читал: в китайской провинции Аньхой обнаружен новый вид лягушки. Солнце и луна освещают вершину горы Цан в провинции Юньнань. Как стрекотали кузнечики двести сорок миллионов лет назад?
Град накалялся, из белого становился каким-то розоватым, с металлическим блеском. Град пытался пробраться в щели между окон — но Сяо Чжань был умнее. Окна он стал заклеивать еще после того дела с единорогом, от которого косил несколько недель — так не хотелось за него браться. Ну, украли и украли. Как будто это происходит впервые. Ему какая забота? Возможно, единорогу отрежут рог, или перекрасят хвост, или пустят шкуру на приправы для супа — кому беда, кому польза, браконьеров всех не переловишь. И вообще смотря какой единорог: если средневековая школа, то там что-то про девственность, а это вообще размытый концепт, по глазам Сяо Чжаню ее определять, что ли? Если совсем древние учения, то в них единорог похож на осла, да и поймать их можно только с детенышами — и где ему, простите, этого детеныша добыть? Опять же, взять если славянскую традицию, зверь подобен есть коню, страшен и непобедим, а раз непобедим, то переживать не о чем. Понятно?
Так Сяо Чжань и бубнил, пока град забивался в щели, грудился вокруг зимних ботинок, подхватывал и подносил их к нему. А потом Сяо Чжань вдруг зазевался, или сделал вид, что зазевался, и ботинки уже оказались на ногах, и град подталкивал его в спину и выводил на улицу, и воздух гудел, пах железом и рябил — и вдруг расступился, открывая ворота в другой мир, и вот Сяо Чжань уже бегал, и кувыркался, и собирал спиной колючки, и падал с пирса, и заляпывал болотной жижей штаны — и отыскал-таки единорога. Все хорошо у него было. Пасся на лужайке. Только гриву кто-то ему выкрасил в зеленый. Сяо Чжань так и подумал: Ван Ибо, поганец, опять начудил — а я за ним бегай. Больше не побегу.
А сам знал: побежит. И град знал тоже. Поэтому стучал снова и снова. Сяо Чжань представлял, что это Ван Ибо кидает камешки в окно, точно подмигивая: угадаешь, что придумал сегодня?
А все равно — делал вид, что не интересно. То ли хотел, чтобы его начали уговаривать, то ли боялся, что Император разгадает его тайну: то, что Ван Ибо ему и не враг вовсе. И никому не враг. Ни Империи, ни девяти священным планетам, ни одной из крохотных звезд, потемнее и помельче, толком никем не исследованных.
Если бы ему пришлось описать Ван Ибо, он бы сказал: хороший и дерзкий. Смелый без меры. Не любит проигрывать. Любит выпендриваться — это когда не стесняется. Вертится на одном месте. Хрустит костяшками. Чихает, когда перо из подушки щекочет нос. Надувает щеки, когда ест лапшу. Кусается, если в благостном настроении. Дерется, когда бесится — но редко всерьез.
Если бы главному офицеру имперской полиции пришлось описать Ван Ибо, он сказал бы: тюрьма по нему плачет. Сказал бы: самый опасный государственный преступник, плут, мерзавец и никакие законы ему не писаны. Сказал бы: вчера ты простил ему граффити, сегодня он похитил единорога, а завтра пойдет свергать императора, и полетят с плеч и его голова, и твоя, потому что ты идиот.
Граффити и в самом деле было — пару лет назад ходили слухи, будто то ли на Абаноре, то ли на Абафаре кто-то расписал молитвенную стену неприличными надписями на древнем, почти уже утерянном языке. Шептались, что хранителя стены — монаха, от рождения блюдущего чистоту, хватил удар, стоило ему только краем глаза увидеть разврат, испещеривший стену. Краем другого глаза монах успел ухватить бирюзовые пряди, мелькнувшие за углом — и тут же разослал сигналы всем планетам: ищите Ван Ибо.
И только Сяо Чжань знал, что дело было на Аррокаре, и монах был не монах — а так, случайный прохожий, да и у стены не молились, а, скорее, назначали встречи, иногда прощались и шмыгали носом, и, бывало, целовались, вжимаясь в стену спиной. Что же касается надписей — здесь каждому предстояло судить в меру собственной испорченности. На его вкус они были приличны, возможно, даже до обидного. Хэй, лаоши, говорили они, не хочешь прокатиться? Мой корабль всегда в твоем распоряжении. Подсказать, где я храню запасной ключ?
Сяо Чжань прочитал тогда и почувствовал, как будто спина заскрипела. Подумал: да уж, не молодею. Помню, было время, лет семьсот всего от роду — вот тогда были поклонники, без всяких этих церемоний, как напишут что — так рубашка, считай, сама с плеч слетает. А тут так благопристойно, что хоть плачь. Хотя про корабль, пожалуй что, и приятно. Может, не без подтекста даже. Хм, подумал.
Еще надписи говорили: кстати, я не понял, как ты разделался с земляным великаном. Они же боятся воды и серую водоросль, а ты как будто поджарил его на солнце. Не хочешь обсудить за чашкой спейсчино? Я жажду впитать твою мудрость.
Говорили: ну какой ты противный, ты че думаешь, я по всему космосу за тобой носиться буду, сам себе разбрасывай загадки, Шерлока пересмотрел, что ли? Так вот, я тебе не Мориарти, усек?
И потом говорили: ну понятно, что я лучше Мориарти, будет тебе загадка, ладно. Я ж знаю, что ты все читаешь, как же ты достал.
Сяо Чжань читал.
Читал — и оставлял свои приветы. Щекотал колючие иероглифы, пока от смеха те не начинали светиться. Подрисовывал лукавые заячьи морды. Посылал стенам воздушный поцелуй. Знал, что Ван Ибо смотрит.
И Ван Ибо смотрел.
И крал единорогов, и ломал ветки в императорском саду, и устраивал нашествия говорящих кактусов, и заставлял ежей летать, а лемуров — укоризненно хрюкать, и выращивал лотосы на древних ледниках, и разбрасывал жемчужины по небу, и сплетал дурные сны со счастливыми, и баламутил прошлое, и затуманивал будущее, и угонял звездолеты — но только те, что с перламутровыми искрами по бокам.
И тогда за Сяо Чжанем приходил град, и скрипучий голос зачитывал: “высшим императорским распоряжением велено Ван Ибо поймать и заключить под стражу”, — и Сяо Чжань действительно ловил. Трепал по волосам, сталкивал в звенящие ручьи, гнался за ним на драконах, дельфинах и мягкобоких птицах додо, целовал в плечо воровато, украдкой. Говорил: съешь баоцзы, зря с собой полдня таскаю, что ли. Говорил: а слабо пробежаться по лучу света. Говорил: кого цербер учует первым, тот дурак.
А потом при дворе разводил руками. Дьявол, а не человек, этот ваш Ван Ибо. Кому другому его преследовать, может, и под силу, а я стар стал уже да немощен. Еще, к тому же, уши по утрам, бывает, закладывает. А если напьюсь мятного чая, то перед глазами потом весь день как будто пелена. Не удивительно, что я его упустил. Да и кто бы не упустил, да? Пойду я, в общем.
Император смотрел на Сяо Чжаня недоверчиво. И зачем-то все продолжал его звать.
Вот и сегодня — град никак не унимался. Сяо Чжань как раз дочитывал про Сложный Глаз, наблюдающий за астероидами и планетами земного типа, как знакомый голос раздался над самым ухом:
— Сяо Чжань! — рявкнул голос. — Немедленно во дворец!
Чего это вдруг не медленно, проворчал Сяо Чжань и потянулся. Захотелось тут же то ли развалиться на диване, то ли помедитировать, то ли заварить утренний кофе.
Град забрался за шиворот, теряя терпение, и Сяо Чжань поежился. Вы посмотрите-ка, кто сегодня не в настроении.
— Случилось что? — спросил он у голоса.
И голос ответил — так, что лучше бы не отвечал. Ответил: преступник Ван Ибо, разыскиваемый на девяти священных планетах, пойман и доставлен во дворец. Сяо Чжань призывается для участия в допросе.
Дворец был шумнее и многолюднее, чем обычно. И непосвященному было понятно: привезли. Возможно, зверушку. Или фокусников-огнеплевателей. Или, может быть, разбойника — на честный и открытый суд. Это в дверях кто-то сказал разбойника, и Сяо Чжань подумал: разбойник он и есть — с его-то драными рубахами и греховной ухмылкой.
Он и сейчас стоял и усмехался. И даже не искал его глазами. И на толпу смотрел, как будто он их бог. А может, он и был. Сяо Чжань никогда не заглядывал в его паспорт. А в глаза ему заглянул. Спросил: ну что, ты довыделывался? На чем тебя поймали?
И Ван Ибо ответил: не расстраивай меня, лаоши. Никто меня не ловил. Я сам поймался. Чтобы ты ко мне пришел.
Одними глазами ответил.
И Сяо Чжань сказал: ты что, совсем отбитый? Ты понимаешь хоть, что с тобой теперь будет? И что я могу сделать? Ничего! Ты мог бы просто прийти в гости. Как нормальный чело…—
Так ведь не интересно, посмотрел на него Ван Ибо. И хохотнул так, что сердце сжалось. Ты же любишь, когда хитровыдуманно.
И Сяо Чжань подумал: люблю.
Вы долго будете молчать, перебил их император. Сяо Чжань. Начинай допрос.
Сяо Чжань вдохнул и выдохнул. Кивнул. Сказал: согласно протоколу Альянса девяти священных планет… И светлейшей волей императора… И моим честным словом…
Ты со мной? — спросил взглядом. На раз-два-три? И Ван Ибо ответил: да. А может, сорок восемь. Или: хочу капусты. Откуда ж Сяо Чжаню было знать? Когда он был хорош в чтении по глазам?
Он взмахнул рукой, и в воздухе загрохотало, будто тысяча возмущенных градин — и все над его головой. И стемнело, и вокруг завизжали придворные и дети, и даже император испуганно крякнул, а Сяо Чжань шагнул в открывшуюся воронку и вслепую нащупал чью-то ладонь.
Попался, сказал Ван Ибо не глазами. Теперь тебе точно придется исследовать мой корабль.
Сяо Чжань пожал плечами, как будто все еще был не заинтересован. Град льдисто ужалил его в шею и подтолкнул их друг к другу. И шея согрелась от дыхания Ван Ибо. И космос вдруг стал совсем тесным от того, как сильно они друг к другу прижались.
И воронка исчезла, оставляя дворец позади.