Archive of Our Own ^beta

Джеймс сидит за столом и чистит оружие. Умелые пальцы — живые и металлические — разбирают и собирают пистолеты, точат и полируют ножи. Прислонившись к стене, Земо исподтишка наблюдает. Каждый раз его завораживает это зрелище.

Лет в пятнадцать Земо побывал на ярмарке. В Соковии, с её бережным отношением к традициям, такие народные праздники не были редкостью.

Пара в ярких нарядах, цыган и цыганка, зазывали на своё представление. Девушка, раскинув руки, встала к деревянному колесу, а парень в расшитой жилетке вытащил из-за пояса ножи и стал метать в неё один за другим. Земо не мог оторвать взгляд. Молодая цыганка стояла не шевелясь и только ослепительно улыбалась, когда очередной клинок вонзался в дерево. Цыган работал на публику, бросая ножи небрежно, словно бы с ленцой, но Земо видел, как напряжены его плечи, как капли пота катятся по виску.

Он не знал, чего больше хочет: быть возлюбленным бесстрашной красавицы или стоять на её месте и любоваться лицом человека, которому настолько доверяешь.

Земо думает, что для Джеймса он бы встал у ярмарочной мишени. И охотно принял смерть, если тот промахнётся.

Моргнув, он прогоняет свои грёзы и понимает, что Джеймс смотрит. Пристально. Уже какое-то время. Земо облизывает губы.

Джеймс поднимается со знакомой грацией Зимнего Солдата. Земо нравится подмечать такие детали, он не зря изучал файлы. Нынешний Джеймс — сумма всего, что было раньше: Баки Барнс, улыбавшийся с фотокарточек, сосредоточенный снайпер Второй мировой, живое оружие Гидры, человек вне времени, потерявший всё и ищущий себя заново.

Барнс подходит вплотную, и Земо слишком поздно замечает в его руках два ножа. Те самые, остро наточенные, отполированные, отливающие тёмной сталью.

С губ срывается слабый вздох. Ко всему, что может произойти, Земо давно готов. Он смотрит Джеймсу в глаза.

Повернув ножи тыльной стороной, Джеймс обводит контуры его лица — по воздуху, не касаясь. Кончиком ножа откидывает со лба Земо упавшую прядь волос. Прижимает лезвие к его щеке, ведёт осторожно, и Земо чувствует, как металл согревается от жара кожи. Второй нож — у горла — не даёт пошевелиться, даже моргнуть; сердце колотится как сумасшедшее, гонит кровь вверх и вниз, к раскрасневшемуся лицу и напряжённому члену.

У Эроса и Танатоса пронзительные глаза Джеймса Барнса, полнокровные губы, складка между бровей; железная рука несёт смерть, живая — удовольствие. «Какое чудо природы человек», — некстати вспоминает Земо и закусывает губу, пока нож в живой руке Джеймса одним слитным движением вспарывает застёжки на одежде. Кончик ножа движется поперёк груди — Барнс по-прежнему осторожен, лезвием к себе, чтобы не поранить, хотя Земо позволил бы ему и это, дал бы расчертить кожу саднящими красными полосами, дал бы провести по ним языком… Он бы позволил. Но Джеймс — нет.

Земо сглатывает; кадык дёргается в опасной близости от лезвия, которое железная рука держит у его горла. Джеймс замечает это, двумя резкими движениями обнажая плечи Земо. Ткань соскальзывает на пол, воздух холодит кожу, Земо сжимает кулаки. Хочется прикоснуться — к себе, к Джеймсу — или застыть в этом миге, полуобнажённым перед своим мучителем, со стуком крови в висках, когда нож тыльной стороной прижимается к набухшему в брюках члену и нет сил терпеть…

Синхронным движением Джеймс отбрасывает оба ножа, и они втыкаются в противоположные стены комнаты. Когда он вожмётся всем телом в Земо, жадно впиваясь в его губы, когда Земо зароется пальцами в его короткие волосы, когда отзвучат все стоны, Земо подумает: возможно, тот, кто действительно любит, никогда не станет метать в тебя ножи. Возможно, тот, кто любит, никогда не попросит об этом. Но к чему помыслы о любви?..