Archive of Our Own

Chapter Text

В ту ночь, шестого числа месяца Середины 201 Года Четвёртой Эры, Сципию Корвусу, полковнику имперского легиона в отставке и одному из членов Совета Старейшин, не спалось. Вот уже как два часа старик, вместо того, чтобы лежать в постели и не тревожить слабое сердце, мерил шагами просторную комнату и раз за разом проходил короткий маршрут от дубового письменного стола с ножками в виде львиных лап до широкой кровати с алым балдахином, на котором с обеих сторон красовался вышитый по специальному заказу золотого цвета имперский дракон.

Пятью часами ранее прибыл гонец с почтой, и напрасно Сципий надеялся прочесть в полученных письмах хоть одну благую весть.

Сын Марций писал, что ситуация на севере, в Скайриме с каждым днём всё хуже: проклятые мятежники пару недель назад задали легиону хорошую трёпку, и влияние имперцев в Рифте после столкновений под фортом Гринвол заметно ослабло. По правде говоря, Сципия обычно мало волновали сведения о сыне: Марций вот уже как десять лет не бывал дома и с отцом не виделся, да и, судя по предыдущим письмам, не очень-то стремился обратно в столицу. Тёплых чувств между ними не было никогда, так что Сципий по первости даже радовался тому, что избавился от постоянного присутствия своенравного и дерзкого подростка, который вечно всё делал назло всем вокруг, а отцу — в первую очередь. Но с годами Сципий всё чаще вспоминал о том, что Марций давно уже взрослый мужчина — это было заметно даже по письмам — и, по иронии судьбы, наблюдать за тем, как его мальчик возмужал и превратился из наглого юнца в настоящего солдата, довелось кому угодно, только не ему. Мысли эти навевали тоску, и старику приходилось признать, что он скучал. А на этот раз Сципий и вовсе обеспокоился не на шутку, потому что не увидел стандартной сухой ремарки, выученной наизусть за десять лет разлуки: «мои же дела в совершенном порядке, смею надеяться, что и у тебя всё хорошо, при случае вновь немедленно тебе напишу».

Вместо этого он прочёл совсем иное, непривычное, тревожное письмо:

«Дорогой отец,

Несказанно рад, что могу тебе написать, поскольку почтовое сообщение работает тут паршивее некуда: нордские гонцы и без того неторопливы до абсурда, скамповы дети, а с учётом войны так и вовсе боятся разъезжать по провинции. Мне пришлось отдать все деньги, каковые у меня оставались, дабы местный посыльный, чтоб ему было пусто, увальню, согласился доставить письмо моё до границы, в Бруму. Надеюсь, оно всё-таки до тебя дошло, потому что иначе могут наговорить тебе, отец, всякой ерунды и наврать с три короба — что я-де погиб или пропал.

На самом деле всё было так: я был ранен в битве при форте Гринвол и лично ответственен за то, что у Братьев Бури мы его не отбили. Не знаю, известно ли об этом уже генералу Туллию, но догадываюсь, что звания рыцаря-протектора мне теперь не видать. Нас было, отец, двадцать четыре человека, и все они остались на поле боя, кроме одного — иначе не писал бы я тебе сейчас, а лежал среди моих товарищей с отрубленной головой или с мечом в пузе. Но, так или иначе, я жив, хоть тому и не рад, и теперь залечиваю раны, дабы отправиться поскорей в Солитьюд, к генералу во Мрачный Замок, и понести наказание за провал и потерю своих людей по всей строгости законов военного времени. Домой меня, отец, скоро не жди, а ещё лучше — и вовсе обо мне не вспоминай по возможности, поскольку тебе, герою Великой Войны да одному из императорских советников, быть отцом такого сына, конечно же, не к лицу. Ежели останется у меня после встречи с генералом ещё голова на плечах и ежели просто понизят меня в звании и отправят куда ещё, сразу же тебе сообщу. А уж коли столь милостив окажется генерал, что изволит принять моё прошение об отставке — сообщу тем более и дам знать, когда приеду домой в Сиродил.

Поскольку лично я с Туллием ещё не знаком — ты знаешь наверняка, что в Скайрим его военным наместником назначили совсем недавно — гарантировать что-либо сложно, но мне доводилось слышать о жёстком нраве его и радикальных методах, так что ни на какие поблажки я не рассчитываю, и это к лучшему. Если Империя действительно намеревается подавить бунт Буревестника, только такой человек и нужен сейчас легиону, и если для этого придётся мне расстаться со званием, свободой или даже жизнью, значит, так тому и быть, ибо любая кара в моём случае будет заслуженной и справедливой. Потомку Люция Корвуса, героя, сразившего Умарила Неоперённого, не пристало бояться ни ответственности, ни смерти.

Вот такие вести у меня для тебя, отец. В ответ не пиши ничего, жди от меня новостей — твоё письмо может до меня не добраться. С надеждой на встречу когда-нибудь, в этом мире или в Этериусе,

твой сын, Марций Корвус».

Если бы Марций честно признался, что ему страшно, и просил о помощи, видят боги, его отец не чувствовал бы такой давящей тяжести в груди. Но уж кому-кому, а Сципию было известно, как горд и непреклонен его сын. Что бы ни случилось там, в Скайриме во время битвы за форт Гринвол, Сципий гордился своим единственным мальчиком — и жалел, что Марций об этом, возможно, никогда не узнает.

Ещё один конверт пришёл от управителя поместья под Анвилом, и его Сципий даже не открывал — бросил только на стол со львиными лапами и пообещал себе вернуться к нему на следующий день. Он был абсолютно уверен в том, что по прочтении окончательно утвердится в своём давнем решении уволить этого идиота к скамповой матери, если из письма снова выяснится, что прибыль за прошлый год упала в полтора раза в сравнении с предыдущим. Если бы только Вирелий не умер пару лет тому назад — им вдвоём удалось привести хозяйство в почти что довоенный порядок. А теперь, когда на его месте этот бестолковый босмер… Сципий раздражённо отмахнулся от письма на столе и вновь заходил по комнате.
Наконец, третье послание пришло от верховного канцлера Амона Мотьера, и Сципий, видят Восемь Богов, был бы искренне рад никогда его не открывать, поскольку содержание этой короткой записки одновременно пугало его и приводило в благоговейный трепет. Его, человека, видевшего нашествие эльфов, толпы беженцев из Морровинда и солдат, изуродованных стараниями мятежников. Его, циничного старика, полжизни проведшего при императоре в окружении политиканов, которые подобно ядовитым змеям жалили любого, кто посягал на их положение и власть. Всего от нескольких строк кровь его закипала в жилах, ибо Мотьер писал: «Наша общая знакомая свяжется с тобою сама и договорится о личном визите — или же нанесёт его без предупреждения, если того будет требовать безопасность и сохранность наших намерений в тайне. В одном не сомневайся: она придёт к тебе с благими вестями».

И эти «благие вести» волновали Сципия едва ли не более всего на свете, ибо «благость» их по-прежнему вызывала у него сомнения. Они с Мотьером задумали невозможное, и теперь, коли всё зашло уже настолько далеко, Корвусу-старшему, привыкшему продумывать себе пути отступления из любой потенциально опасной ситуации, стало совершенно уже некуда деваться.

Прекратив ходить взад-вперёд по мягкому хаммерфелльскому ковру из верблюжьей шерсти, Сципий вышел на балкон — в ночном балахоне, халате и босой, несмотря на характерные для ранней весны холода, — ощутил приятное покалывание от прикосновения разгорячённых ног к холодному камню, вдохнул морозный воздух и уставился на усыпанное звёздами ультрамариновое небо. Среди россыпи сверкающих точек на тёмно-синей глади, будто подвешенные на ниточки где-то там, в глубинах Этериуса, выпирали два лунных шара, красноватый, большой, и серый, поменьше. Вид Массера и Секунды, которые, что бы ни происходило внизу, всегда висели над Имперским городом, Сципия не успокоил: он вновь и вновь перечитывал записку от Амона Мотьера, пока наконец не разволновался настолько, что сначала решил порвать её к даэдра, но затем передумал, смял её и сунул в карман халата.

Не успел он опомниться и обдумать прочитанное, стоя на прохладном балконе и нервно поглаживая аккуратную, короткую седую бороду, как услышал настойчивый стук внизу. Балкон нависал прямо над входной дверью, но Сципий в раздумьях своих не заметил, что ко крыльцу подошла невысокая, худая женская фигура в кожаной лёгкой броне. На плечи неизвестной был наброшен плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Не получив ответа, незнакомка постучала ещё раз — она наверняка заприметила Сципия издалека и понимала, что рано или поздно дверь отопрут.

Слуги уже спали, и добудиться их среди ночи было обычно практически невозможно. На сей раз Сципий едва ли не благословлял их крепкий сон, спеша на первый этаж, чтобы самолично открыть входную дверь нежданной гостье. Отчего-то старик был абсолютно уверен, что к нему явилась та самая «знакомая», о которой писал Мотьер.

Он не ошибся.

— Господин Корвус. — Хрипловатый голос явно принадлежал данмерке: Сципий мгновенно отметил, что кожа на руках её, одетых в перчатки без пальцев, была пепельно-серой. — Прошу прощения за столь поздний визит, но наш общий друг дал мне ясно понять, что дело не терпит отлагательств.

Не дожидаясь ответа, данмерка проскользнула в дом, а Сципий мигом вновь запер дверь, и всё это произошло так естественно, будто они заранее договорились и продумали все свои действия до мелочей, хотя Сципию очень бы хотелось знать, кто перед ним и что конкретно этой женщине нужно. От её уверенной наглости он словно запылал изнутри; гневно выдохнул носом и сжал руки в кулаки, чтобы не видно было дрожащих пальцев. Снедавшее его весь вечер чувство тревоги и неопределённости смыло волной раздражения.

— Прошу прощения... Господин Мотьер оповестил меня о вашем визите, но... будьте добры хотя бы представиться, — холодно ответил он, внимательно разглядывая данмерку, которая уже сняла капюшон и оказалась неприлично рыжей, с подчистую выбритой ровно наполовину головой, угловатыми чертами лица и лукавой, едва ли не хамоватой улыбкой. Безо всякого стеснения и, разумеется, не спрашивая разрешения у хозяина дома, она  уверенно расхаживала по коридору и гостиной и с интересом глазела по сторонам. «Как в музей заявилась!» — возмутился про себя Сципий.

Особое внимание она уделила портретам на стенах коридора и специально остановилась, чтобы получше рассмотреть, пожалуй, самого известного представителя рода Корвусов: Люция, рыцаря-крестоносца, победителя Умарила Неоперённого. Её интерес тайно польстил хозяину дома, поскольку Корвусы несказанно гордились своим великим предком, имя которого с конца Третьей Эры было известно практически всем в Империи и особенно в Сиродиле.

Её тонкие губы едва заметно дрогнули, когда она осторожно, кончиками пальцев коснулась имперского дракона на знамени, которое статный мужчина в доспехах на портрете крепко сжимал в левой руке. Могло показаться, что она почти любовно разглядывала длинное, худощавое лицо Люция, которому придавала серьёзности и возраста окладистая борода. Он взирал на данмерку сверху вниз сурово, даже осуждающе — как, в самом деле, на незваную гостью, потревожившую хозяев дома поздней ночью, — но она будто знала, что художник, изобразивший его некрупные, но до невозможного яркие синие глаза безжизненно-строгими и пустыми, совсем не понимал, кого пишет. А может быть, даже никогда и не видел. Она же глядела на Люция так нежно, будто лично была с ним знакома. Так смотрят на дальнего родственника, который за краткую встречу не успевает надоесть. Или на бывшего любовника, о котором вспоминают как о мертвеце — только хорошее.

«Неужто… нет, быть того не может», — Сципий мгновенно отмёл сомнительную догадку: «Мне, должно быть, мерещится. Даже эльфы по двести лет не всегда живут. А если и живут, то дряхлеют, а этой, пожалуй, всего несколько десятков».

— Следует признать, господин Корвус, у вас есть вкус, — с мягкой улыбкой соврала данмерка и ненадолго повернула остроухую голову к Сципию, когда налюбовалась наконец на деревянные кресла и софу с невысокими спинками, обитые шёлком цвета киновари, наслушалась стука собственных каблуков о каменный пол и даже пощупала стену, задрапированную тканью с символом Империи. — А вот просить прощения, разумеется, следует мне, а не вам. — Не переставая улыбаться, она протянула Сципию руку:

— Вварга Дрел.

Она едва ли не сияла от напускной вежливости, но Сципий отметил в её ошарашенном взгляде эстетический ужас перед тем, насколько вопиюще стеклянный столик с мозаичным изображением двух лун на столешнице выбивался по цветовой гамме из интерьера гостиной. Хозяин дома и сам понимал, что в нём было слишком много синих, холодных и тёмных оттенков, но от подарка посла из Эльсвейра просто так не откажешься.

— Есть в этом имени что-то нордское, — усмехнулся Сципий, отвечая на рукопожатие, и поймал себя на том, что обаяния эта Вварга Дрел была не лишена. Но он не сомневался: в улыбке её, на вид приторной, таился яд, а кожа, которая в полутьме казалась мягкой и бархатной, почти наверняка пропиталась неласково колючим пеплом Красной Горы (хотя на общем наречии она говорила без акцента как на родном, а значит, могла никакой Красной Горы и в жизни не видывать). И всё-таки, будь Сципий моложе, он, пожалуй, решился бы поухаживать за обманчиво привлекательной Вваргой Дрел.

— Вовсе нет. Двойная «В». Как в слове «Вварденфелл».

Аналогия с жителями злополучного Скайрима Вварге явно не очень понравилась, и она поспешила подчеркнуть, вероятно, регион своего происхождения. За последние пару сотен лет данмеры вполне успешно доказали Империи, насколько им важна связь с родными пепельными пустошами — практически ничего иного после извержения Красной Горы там, должно быть, и не осталось. Особенно на полуострове Вварденфелл.

— Впрочем, перейдём к делу, если позволите.

— Разумеется. Мы можем пройти в мой кабинет и…

— Я не сомневаюсь в том, что и кабинет ваш оформлен со столь же утончённым вкусом, что и гостиная, господин Корвус. Особенно если вы и там решили повесить на стены позолоченные канделябры из Вэйреста и положили на пол верблюжьи ковры из Хаммерфелла. Но у меня, к сожалению, нет времени на всё это поглядеть. — Сталь зазвенела в голосе Вварги Дрел, и Сципий от неожиданности вытянулся по струнке. — Я лишь хотела уточнить, будет ли у вас возможность помочь мне побеседовать с вашими достопочтенными союзниками из Совета Старейшин. Видите ли, господин Корвус…

Вварга вновь растянула губы в широкую лукавую улыбку.

— Мне кажется, пришло время всем представить кандидата на почти-вакантную должность.

Последние три слова она произнесла с нажимом, и Сципий прекрасно понял, о чём шла речь. И тем не менее, он всё ещё сомневался. Его слабое старческое сердце пропустило несколько натужных ударов.

Когда Амон Мотьер впервые заговорил с ним о своих планах, у Сципия волосы на голове встали дыбом. Строго говоря, он по-прежнему не дал Амону никакого согласия помочь, поскольку их действия даже на данном этапе уже могли быть запросто признаны заговором против Империи и лично Тита Мида II.

— Ах вот оно что. — Вварга почти смеялась ему в лицо, и от этого у Сципия кровь закипала в жилах, так сильно он негодовал. — Выходит, вы боитесь, господин Корвус? — ехидно пропела она. К своему собственному ужасу, Сципий замямлил в ответ:

— Нет, но... то, что вы с Амоном задумали, это... Это безумие! Кто вам поверит? Даже я сам — я тоже с трудом вам верю, с тех пор, как Амон рассказал мне о вашем плане, он не предоставил мне ни одного доказательства, я…

— Потому-то я и хотела бы продемонстрировать вам и остальным благородным мужам из Совета доказательства, которых вы так жаждете. — Вварга отлично умела напирать одним только голосом, и на сей раз железные нотки в её нарочито сладком тоне заставили Сципия мгновенно замолчать. — Как я понимаю, вы и вызвались помочь нам всем собраться вместе и всё уладить. И, если уж вы нуждаетесь в особом отношении... Насколько мне известно, у вас есть сын? Марций, кажется? Очень похож на вашего почтенного предка. Ныне воюет в Скайриме. Недавно отличился в битве за форт Гринвол, пусть и неудачной для легиона, единственный выживший всё-таки… впрочем, отличился он или нет, будет решать генерал Туллий, верно?

— К чему вы клоните? — Голос Сципия предательски захрипел. Как только Вварга заговорила о Марции, старик понял, что пропал.

— О, совершенно ни к чему. Просто... как знать, быть может, господин верховный канцлер в благодарность за помощь в нашем с ним деликатном дельце постарается сделать всё возможное, чтобы ваш сын не только не лишился звания, но и вернулся домой героем.

— Ах вот как, значит…

Вид у Вварги был довольный, как у кошки, только что поймавшей неосторожную мышь.

— К тому же мы с вами оба прекрасно понимаем, господин Корвус, что при нынешних обстоятельствах ваш сын может ещё с десяток лет домой не вернуться. К сожалению, чем дольше островные гости остаются в Империи, тем менее спокойно будет не только в Скайриме, но и в остальных провинциях. Если они у Сиродила вообще останутся. Пример Чернотопья и Морровинда*, а теперь ещё и Хаммерфелла, и Скайрима многих вдохновил. Нужно действовать как можно скорее.

— Амон, скампов сын, умеет добиваться своего, забери его даэдра, — выдохнул Сципий, и собственный напуганный голос с каждой секундой раздражал его всё больше. — Ну хорошо! Хорошо... Я помогу. Я сообщу... сообщу тем, в ком мы можем быть уверены. Я напишу Амону. Сообщу ему, где и когда.

На эти сумбурные слова он, казалось, потратил все силы, что у него оставались, и теперь едва стоял на ногах. А ещё ему отчего-то вдруг подумалось, что непреклонная данмерка не зря явилась к нему ровно за месяц до дня рождения Марция.

— Прекрасно, — прошелестела Вварга. — Мне жаль, что пришлось выдёргивать вас из постели посреди ночи, но записки, насколько я знаю, имеют свойство попадать в руки к тем, кому не следовало бы их читать, да ещё и в самый неподходящий момент, так что я решила явиться лично. Кстати, о записках... будьте добры, господин Корвус, отдайте мне от греха подальше письмо от нашего общего друга.

Сципий нехотя отдал Вварге записку Мотьера и молча наблюдал за тем, как лист бумаги за несколько секунд сгорел в сотворённом данмеркой пламени. Колдовала она легко и непринуждённо, и Сципий, подметив, как ловко между пальцами её заплясал огонь, мысленно порадовался, что не перечил ей.

— Приятно сотрудничать с людьми, которые понимают тебя без долгих объяснений. Вы просто чудо, господин Корвус. Я вовсе не удивлена тому, что император, храните Восемь его душу, удостоил вас места в ряду его ближайших советников. Всего хорошего.

— До встречи... госпожа Дрел.

Называть малознакомую нагловатую эльфийку «госпожой» Сципию совсем не хотелось, но Амон Мотьер не раз очень высоко отзывался о некой «драгоценной В», и теперь Сципий не сомневался, что говорил он именно о Вварге. К тому же от неё зависела едва ли не самая главная часть плана, и раз у неё хватило упорства и пронырливости, чтобы добраться аж до Совета Старейшин, можно было не сомневаться в том, что она в случае необходимости отыщет себе любых других влиятельных покровителей.

— И если вдруг у вас возникнут сомнения в том, с кем вы только что говорили... — начала было Вварга, уже стоя на пороге, но продолжать смысла не было, потому что при прощальном рукопожатии он впервые за время разговора с гостьей обратил пристальное внимание на её пальцы и почувствовал, как по спине пробежал холодок. На указательном пальце правой руки Вварги красовалось изящное кольцо с луной и звездой.

Прежде, чем ошарашенный Сципий успел задать Вварге хотя бы ещё один вопрос, она уверенным шагом вышла из дома, пересекла улицу и тут же растворилась во тьме переулка на противоположной стороне.

Chapter Text

— Гляди-ка, целое посольство прислали поглазеть на то, как Буревестнику отрубят голову... Даже сама госпожа Альтмерская Дрянь уже здесь.

Генерал Туллий был, похоже, абсолютно уверен в том, что слышала его только легат Рикке, однако Марций, хоть и держался на почтительном расстоянии, тоже отлично уловил, о чём шла речь.

Спустя месяц после назначения его рыцарем-протектором имперского легиона и начальником личной охраны генерала Марций уже не раз наблюдал проявления тяжёлого характера Туллия во всей красе, но в ответ на его резкость только беззлобно усмехался. Как бы генерал ни куражился и ни злился, его уважали. В первую очередь за то, что он был хорошим стратегом, а уж крутой нрав можно и потерпеть. Деяния свидетельствовали о его мастерстве и опыте куда лучше слов: не прошло и полугода с момента его прибытия в Скайрим, а они уже везли под конвоем лидера бунтовщиков, Ульфрика Буревестника, мятежного ярла Виндхельма и кучку его солдат на казнь в Хелген. Казалось, окончание гражданской войны в Скайриме — это вопрос буквально пары недель.

— Не мне вам указывать, генерал, но я бы на вашем месте была поосторожней. — Легат Рикке не переставала изумлять Марция. Крепкая и суровая нордка, которая будто родилась с мечом в руке, раз за разом оказывалась сдержаннее и дипломатичнее чистокровного имперца.

Пока Туллий устало ворчал что-то про «проклятых эльфов» и «проклятых нордов», а Рикке терпеливо выносила очередной приступ его ксенофобии, Марций отвлёкся от подслушивания командиров и огляделся по сторонам.

Они ехали по ухабистой дороге, пролегавшей между лесами Фолкрита и Джеролльскими горами, так что, несмотря на яркое солнце и безоблачное небо, утро выдалось прохладное. Оно и неудивительно: близилась осень, листва на деревьях заметно подзапылилась, а с гор и вовсе веяло вечным морозом — в Скайриме холодно даже в тех регионах, где климат считается умеренным. Разглядывая горные пики, путь к которым начинался по левую сторону от тракта, Марций поймал себя на мысли о том, что до Брумы отсюда рукой подать. Пара часов пути — и ты уже в Сиродиле.

Впрочем, теперь уже Марций наверняка знал, что и Бруму-то от Скайрима почти не отличить: там тоже повсюду слышен нордский говор с характерным «картавым» акцентом, снега выше крыши, а в тавернах подают один и тот же мёд, который сами норды как-то умудрялись различать по сортам и вечно спорить о том, какой из них приятней на вкус, а имперцы уже видеть не могли.

После десяти лет* в северной провинции ужасно хотелось домой. И впервые за все эти годы наконец-то представился реальный шанс уехать: чуть более суток назад с подачи генерала отряд легионеров устроил засаду для Буревестника и его людей под Чёрным Бродом в южной части Истмарка. Ульфрик попался им на своей же территории, стоило только ему нос высунуть из-за стен дворца и хоть немного отъехать от Виндхельма. Имперские разведчики хорошо поработали — Марций, наверное, на всю жизнь запомнит день, когда Тарр’джей вернулся с востока и сообщил, что Братья Бури собрались занимать Туманную заставу при личном участии Буревестника.

— Наверняка решил покрасоваться перед честным народом. Как же, такой шанс на границе двух владений продемонстрировать свою силу. — Генерал, услышав эти новости, весь вечер потом исходил на желчь и потирал руки в предвкушении скорой победы. — Ничего, пусть для порядку гаркнет что-нибудь этим своим нордским могучим Голосом, а там мы его быстренько упакуем, а потом в телегу — и на ближайшую виселицу. Есть у меня одна мысль.

Манёвр Туллия состоял в следующем: крепость Туманная застава, на которую нацелились Братья Бури, уже давно была заселена всяким сбродом — там крепко окопалась банда разбойников, регулярно грабившая повозки торговцев и каджитские караваны на близлежащей дороге. И если имперцам этот стратегически важный пост был неудобен, поскольку находился прямиком на границе Истмарка и Рифта, где тоже главенствовали люди Ульфрика, то вот самому Буревестнику и его солдатам в самый раз было приложить усилия для зачистки крепости — помимо самих бандитов, занять Туманную заставу им ничто не мешало. По всей видимости, Ульфрик тоже так думал, а потому, как только его людям удалось заметно ослабить имперское влияние в Рифте, сразу взялся за разработку плана по захвату крепости.

— Каджит двумя лунами клянётся, этот план к нему попал совер-ршенно случайно! — вешал потом с хитрой мордой Тарр’джей лапшу на уши Марцию и его ребятам, когда они выпивали в «Смеющейся крысе» в Солитьюде. — Он пр-росто хор-рошо знаком с одной очар-ровательной данмер-ркой, котор-рая р-работает на очень-очень уважаемый нор-рдский клан, а этот клан знаком с ещё одной достопочтенной семьёй, котор-рая очень-очень сочувствует целям бедного каджита и его начальства. Иногда даже в гор-род заходить не нужно, чтобы все последние новости тебе доставляли пр-рямиком в ар-ргонианские доки из самого Кор-ролевского двор-рца! Тарр’джею всегда казалось, что обычно делается наобор-рот, но у нор-рдов всё-таки очень-очень стр-ранные обычаи.

Как бы там ни было, как только котяра вернулся с подробностями Ульфрикова путешествия к Туманной заставе, настала очередь имперцев суетиться — работать нужно было на опережение. Вместе с Тарр’джеем отправили целый отряд, состоявший в основном из разведчиков и боевых магов, которые могли бы максимально бесшумно и не привлекая лишнего внимания зачистить крепость и остаться там под видом бандитов на несколько дней, до прибытия Ульфрика Буревестника и его солдат. Следующим этапом операции стал, разумеется, захват мятежников, которым оказалось некуда бежать, ещё и потому что в окрестных лесах легионеров из крепости на всякий случай страховало подкрепление. Братья Бури попали в капкан и, хоть отбивались они яростно, всё равно даже глазом моргнуть не успели, как их уже повязали, предводителю их позорно заткнули рот кляпом — а потом всех вместе повезли по южной дороге, через горный перевал между Ветровою Дугой и Хелгеном.

Марций оглянулся назад: мятежники, притихшие и мрачные, сидели в телегах, которые тащились по кочкам под конвоем следом за генералом и его свитой. Вот тебе и Братья Бури, истинные сыновья и дочери Скайрима: встретят смерть чумазые, испуганные, да ещё и под громкий свист населения Хелгена — хотели погеройствовать, а головы рубить им будут как предателям. Марций приосанился и расправил плечи. Сам он выглядел безупречно: эбонитовые латы рыцаря-протектора с золотым имперским драконом на груди были начищены до блеска и отбрасывали яркие блики под солнечным светом; короткие вьющиеся волосы отливали лёгкой рыжиной; со смугловатой кожи за время службы во Мрачном замке при генерале сошёл «грязный» загар — последствия целого лета в имперском лагере в Рифте под палящим солнцем. Офицер Корвус буквально светился от гордости за легион, за генерала, за поимку Ульфрика и, конечно, за себя, и это было так заметно, что норды в повозках аж смотреть на него не могли и отворачивались, стоило только Марцию немного отстать от генерала, чтобы на них поглазеть. Он был им противен и получал от их омерзения странное удовольствие. А ведь ещё месяц назад он сам лежал в грязи и пыли, весь измазанный в крови, своей и боевых товарищей, и едва не умирал от того, что на него у целителя в лагере не хватало ни лекарств, ни даже воды.

«Это вам за форт Гринвол, ублюдки», — думал он, с самодовольной улыбкой глядя на оборванцев-заключённых. Может, он и служил десять лет бок о бок с людьми из самых разных регионов Империи, в том числе с жителями Скайрима, но грубоватые, простецкие нордские мужики и бабы, что легионеры, что мятежники, в основном казались ему всё-таки варварами. Легат Рикке была, скорее, исключением, подтверждавшим правило.

Лишь двух человек среди всего этого сброда было ему немного жаль: операцию на Туманной заставе легиону чуть не сорвали двое конокрадов. Решили лошадь умыкнуть у солдат, пока шла ожесточённая стычка — авось-де никто и не заметит. Позже выяснилось, что один из них был порядочным трусом, а второй — в доску пьяным, и, по-хорошему, отпустить бы их с миром, да только ребята так на них разозлились, что от досады тоже записали в мятежники. А генералу, который всех их нынче впервые видел, невдомёк было разбираться. Как, впрочем, и остальным. Все просто страшно устали и хотели обратно в Сиродил — к семьям и близким, подальше от войны, бунтов, не в меру патриотичных нордов и скайримской неприветливой погоды.

В конце концов, думал Марций, если лишить жизни и этих двух бедолаг тоже необходимо, чтобы закончить затяжной конфликт, — значит, так тому и быть.

***

— Если бы не этот ваш Ульфрик, я бы уже украл вон ту лошадь и рванул в Хаммерфелл!

Каким бы трусом Локир ни казался, а Лодур очень был ему благодарен за это подчёркнуто смелое «я», а не «мы», хотя лошадь воровать они действительно планировали вместе.

Допланировались.

Повстречались они всего пару дней назад в «Деревянном кружеве» в Роще Кин. Локир пытался впарить одному из местных шахтёров, здоровенному детине Рогги, дохловатую на вид кобылу за непомерную цену в полторы тысячи септимов, но забросил это дело, как только трактирщица обмолвилась о том, что Рогги ей уже два месяца как денег должен. А Лодур... неделю назад он вернулся из Сиродила после того, как лет пять не бывал в родном Скайриме, и твёрдо вознамерился поначалу отправиться на самый север, в захолустный Винтерхолд, где единственной достопримечательностью вот уже как лет двести считалась Коллегия магов — в юности он там учился. Однако, более-менее благополучно преодолев путь от пограничного пункта в Джеролльских горах через Фолкрит и Рифт почти до самого Виндхельма, он застрял в таверне в маленькой деревушке и никак не мог заставить  себя выдвинуться в дальнейший путь. Чем ближе становилась цель, тем менее охотно ноги несли его дальше. Оно и неудивительно: уж слишком много всего случилось пять лет тому назад — просто так свою малую родину в спешке не покидают. Так он и пил в «Кружеве» два дня подряд, пока Локир не решил взять его в оборот.

Казалось, им просто обязана была сопутствовать удача.

— Сам посуди, — уговаривал Локир. — Мне ты можешь доверять, мужик, я этим делом давно занимаюсь. Так сказать, профессиональный конокрад! Лучший в Скайриме!

— Ори об этом ещё погромче, ага. — Лодур хмыкнул в кружку и сделал очередной приличный глоток мёда. — Твоё здоровье.

Затем он вынул из кармана небольшой мешочек с деньгами, развязал его и подкинул пару монет на барную стойку. В мешочке Локир с изумлением узнал собственный кошелёк из козьей кожи.

— Эй, да как!?

Лодуру всегда нравилась реакция окружающих на подобные выходки.

— В Сиродиле опыта набрался, — с невозмутимым видом ответил он и вернул кошелёк ошалевшему владельцу. Локира эта выходка привела в бурный восторг, и он уже не сомневался в том, что такой сообщник по конокрадству ему совершенно точно пригодится.

У них даже имена были похожи — почему-то спьяну Лодуру этот факт показался едва ли не самым важным. Дальше всё было как в тумане; он окончательно осознал, что произошло, только когда их уже затолкали в телегу вместе с Братьями Бури и обвинили не просто в попытке украсть лошадь у имперских солдат, а в предательстве и мятеже. Локир громко орал на всю округу, доказывая, что он не мятежник, а Лодур сказать ничего не смог, только долго пялился в ужасе на имперцев — то ли от сильного шока, то ли потому что почти не просыхал уже третьи сутки и голова у него шла кругом, — пока его не стошнило прямо командиру отряда на сапоги. Кое-как проспался он только теперь — и мигом узнал, что хромая телега довезла их аж до Хелгена и что впереди всех их, вероятно, ждала казнь.

Хуже этой мысли были только попытки снова не вывернуться наизнанку: голова с похмелья невыносимо болела, тошнота по-прежнему накатывала со страшной силой, а от дорожной тряски лучше не становилось.

Помимо Локира, то и дело подвывавшего от страха, в одной телеге с ним тряслись ещё двое: патлатый здоровяк-норд из Братьев Бури, небритый и белобрысый, и виновник торжества, Ульфрик Буревестник собственной персоной в перепачканных мехах и с кляпом во рту. Здоровяку же кляп не полагался, потому-то он, наверное, и болтал без умолку: и про местный мёд с можжевеловыми ягодами, и про девчонку из Хелгена, в которую по молодости был влюблён. В итоге получилось, что одна сторона телеги горланила наперебой, а вторая молчала. Ульфрик — поневоле, а Лодур — добровольно. Говорить не хотелось.

— Зовут-то вас как и откуда вы родом? — поинтересовался наконец крепыш, видимо, тоже заметив это досадное неравенство сторон.

— А тебе зачем? — мигом ощетинился Локир, который последние пару минут до того  в попытке отсрочить неминуемое вспоминал всех возможных богов, и местных нордских, и общих имперских, и светлых аэдра, и даже тёмных даэдра.

— Последние мысли норда всегда должны быть о доме, — сурово ответил мятежник. — Меня Ралоф зовут. Из Ривервуда я, это совсем недалеко отсюда. Во владении Вайтран.

— Локир. Я из Рорикстеда, — печально проблеял горе-конокрад.
Ульфрика представлять было не обязательно.

— А ты кто будешь, болезный? — Взглянув на Лодура, Ралоф только усмехнулся в усы: мигом понял, небось, в чём его проблема и даже немного ему посочувствовал. — Ну, не ссы. Рожа у тебя зелёная, без слёз не взглянешь. Как звать тебя, говорю? Ты хоть понимаешь меня, нет?

— Понимаю, не блаженный и не юродивый. Если я мозгами и обижен, то в другом смысле, — буркнул Лодур, который всё это время не отвечал исключительно из-за того, что боялся поприветствовать Ралофа точно так же, как имперского офицера у Туманной заставы. — Лодур я. Из Винтерхолда. Недавно в Скайрим вернулся из Сиродила и... ну, сам видишь.

Ралоф присвистнул.

— Умеешь ты оказаться в нужное время в нужном месте, конечно. Ну... с другой стороны, умрёшь в ряду защитников Скайрима. Куда больше чести, чем на чужбине.

— Умрёшь? В смысле — умрёшь? — Локир снова запаниковал и завёл свою прежнюю песню. — О боги! Мара! Кинарет! Акатош! Куда нас везут!?

— Понятно куда, коли мы с Ульфриком Буревестником в одной повозке, — тихо пробормотал Лодур и мигом почувствовал на себе тяжёлый взгляд мятежного ярла. Захотелось отвернуться.

— А что, скажешь, компания не по тебе, пьянчуга? — огрызнулся Ралоф. — Если тебе имперцы больше по душе, странно что ты сидишь сейчас в этой повозке! Ишь, из Сиродила он вернулся.

— Я тебе хоть слово сказал об этом, а? — Лодур устало прикрыл глаза. — Меня пять лет дома не было, я вообще ни сном ни духом, что у вас тут происходит, и мне паршиво.

Воспользовавшись тем, что Ралоф от него ненадолго отстал, Лодур постарался здраво оценить своё положение. То, что руки у него были связаны, проблемой не казалось — магических сил верёвки прожечь ему точно достанет. Беспокоило другое: с учётом того, сколько легионеров сопровождало их в Хелген и сколько лучников наверняка стояло на городских стенах, можно было и до леса не добежать — подстрелят. К тому же Ралофу о   якобы полном неведении относительно ситуации в Скайриме он всё-таки соврал. В своё время он до Сиродила еле доехал именно из-за действий Ульфрика и его солдат, да и вести о гражнадской войне на севере до центральной провинции тоже доходили исправно. Как бы плохо Лодур себя ни чувствовал после нескольких дней беспробудного пьянства, а память ему ещё не совсем отшибло и даже крупицы здравого смысла, как ни странно, остались. Ну, бежит он. Ну, может, даже и не подстрелят — простенькие чары вроде каменной плоти всё ещё никто не отменял. А как же мятежники? Не начнётся ли суматохи? Не сбежит ли «истинный король Скайрима» под шумок? Едва знакомый Ралоф мог сколько угодно тыкать Лодура носом в долг родине, но отношения Лодура к Братьям Бури это не меняло: всё равно, что бандиты, только бандиты с убеждениями. Талморское владычество никому не нравилось, но «защитники Скайрима» упорно делали вид, что были единственной преградой на пути армии Доминиона, находясь при этом, прости, Акатоше, в самой заднице мира.

Проще говоря, бежать было страшно, с какой стороны ни посмотри. Да и не слишком-то Лодур был в себе уверен. Может, он и шагу сделать не сумеет самостоятельно, настолько его придавит похмелье.

На въезде в ворота Хелгена Лодур с горечью подумал о том, что пять лет жизни в Сиродиле вовсе не стоили того, чтобы так отчаянно выгрызать их у судьбы, раз правосудие, пусть и не за тот проступок, всё равно в итоге настигло его, да ещё и, как положено, в родном Скайриме. Мятежником он, в самом деле, не был, но убийцей — был, а значит, самое место ему на плахе.

Но умирать всё равно не хотелось.

«Шор милосердный, поздно мне просить тебя о заступничестве, и всё же дерзаю: пощади», — взмолился он мысленно, но тут же подумал об иронии момента, ведь на шее у него, скрытый под робой, висел амулет Акатоша. Что ж, быть может, хоть кто-то из верховных богов, нордский или имперский, проявит к нему сочувствие?

— А вот и генерал Туллий, военный наместник, — зло процедил сквозь зубы Ралоф, глядя на коротко стриженного поджарого имперца в бронзовой кирасе, который беседовал с болезненно худощавой, сухой как палка эльфийкой в строгом тёмно-синем одеянии.

— И талморская сука тут как тут.

— Кто? — не понял Лодур, не успевший вовремя оглянуться.

— Эмиссар Эленвен. Главная она тут вроде как у остроухих выродков, — безо всякого удовольствия пояснил Ралоф. — Говорят, в посольстве Талмора под Солитьюдом они пленных Братьев Бури и всех, кто поклоняется Талосу, пытают до смерти.

— Irrumatori**! — гаркнул возница на общем наречии, а затем перешёл на сносный нордский: — Заткнулись быстр-ра, сволочи! Поговорите мне тут, я вам быстро языки укорочу!

Лодур ничего не ответил ни ему, ни Ралофу, лишь вялым жестом заправил за уши угольно-чёрные волосы и машинально почесал левую щёку, на которой красовался заметный шрам — три борозды от медвежьих когтей.

— Папа, папа! Я хочу посмотреть на солдат! — донёсся откуда-то сзади звонкий детский голос.

— Нет, Хаминг, — строго отвечал другой, басовитый и взрослый.

— Но почему?

— Быстро в дом, я сказал!

Лодур мельком обернулся на них, тут же пожалел о том, что повернул голову, и уставился на свои колени.

***

— Генерал, стойте!

Сам Туллий, легат Рикке и Марций обернулись как по команде: голос Эленвен прозвучал так, что могло показаться, будто это она была имперским военачальником***.

— Вы совершаете ошибку! Властью Талмора я беру этих заключённых под свою опеку! — затребовала эмиссар. Она притормозила своего коня аккурат в самом начале конвоя и смерила Туллия и его свиту презрительным взглядом. Даже сидя на лошади, Туллий проигрывал эльфийке в росте примерно на голову, но при этом слова её словно бы пропустил мимо ушей и вообще всячески демонстрировал, что ничуть её не боялся.

— С чего бы это вдруг? Мне казалось, подавление мятежа и обеспечение единства Империи никогда не шло вразрез с Конкордатом Белого Золота, — невозмутимо отвечал он.

— Зато ваше неподчинение, генерал, очень даже идёт с ним вразрез, — безапелляционно парировала Эленвен. — Я доложу вашему императору о том, что его собственные люди нарушают условия Конкордата.

Туллий стиснул зубы так крепко, что на щеках выступили желваки — первый признак того, что он пришёл в ярость. И тем не менее во избежание дипломатического конфликта пришлось сдержать гнев и продолжить беседу.

— При всём моём уважении, эмиссар, насколько мне известно, по Конкордату Белого Золота, который вы так любите вспоминать, Альдмерский Доминион также берёт на себя определённые обязательства. Например, помощь Империи в урегулировании внутренних конфликтов. Вы, что же, собираетесь препятствовать казни мятежника?

— Отчего же препятствовать? — нахмурилась Эленвен, крепко сжав в руках повод. — Вам не приходило в голову, генерал, что Талмор, быть может, сам желает покарать Ульфрика Буревестника за зверства, учинённые в Маркарте, убийство законного верховного короля Скайрима и вероломный мятеж?

— А какая, извольте, Талмору разница, казнят Ульфрика здесь или в Солитьюде? — Генерал, очевидно, позиций решил не сдавать. — Может, в Алинор ещё его отвезёте, чтобы он у вас ненароком сбежал по дороге? Вот было бы веселье.

— На что это вы намекаете!? — возмутилась эльфийка. Туллий только ехидно усмехнулся.

— На риски, госпожа эмиссар. На риски. И ни на что более.

Марций и Рикке задорно переглянулись. Эленвен же капризно поджала губы и процедила:

— Что ж, будь по вашему. Однако я буду обязана доложить руководству Талмора и императору Титу Миду II о том, что вы своевременно не сообщили о поимке Ульфрика в посольство.

— О, ну конечно, у наших ребят же в засаде было столько времени на бюрократию. Ну, вот, сообщаю. Теперь же вы в курсе.

Не желая более тратить времени на бесполезные споры, генерал и его свита въехали наконец в ворота крепости, спешились и направились к центральной площади.

— Она ведь вам этого не простит, генерал, — осторожно заметила Рикке. Марций не в первый раз поймал себя на мысли, что легат Рикке — женщина без возраста: усталое лицо уже избороздили морщины, а косы девчоночьи, толстые, рыжие-прерыжие,  залихватски блестят на неприветливом скайримском солнце.

— Да какая мне теперь уже разница, — отмахнулся Туллий. — Вот разберёмся с Ульфриком, и я, быть может, отправлюсь обратно в Сиродил наконец. На покой.

— Ну, испортить вам жизнь ей это не помешает, — возразил Марций, с трудом, впрочем, скрывая улыбку. — Но на её позеленевшее от злости лицо можно любоваться вечно, конечно.

— Ничего, не всё же им радоваться и плясать на костях. — Туллий кивнул капитану, смуглой низкорослой имперке в тяжёлых доспехах, которая вышла ему навстречу из крепости. Она так усердно вытягивалась по струнке, что напоминала деревянного солдатика. — Должен быть и на нашей улице праздник. Ульфрика я буду талморцам отдавать, ещё чего... Столько сил вложено в поимку этого мерзавца.

— Генерал, — замялся Марций, — вы... действительно верите, что они позволили бы Ульфрику сбежать?
Туллий остановился и внимательно взглянул на него. Вишнёво-карие глаза генерала, вечно уставшие из-за чуть опущенных внешних уголков, вдруг непривычно живо блеснули.

— Я тебе, Марций, так скажу: мятеж этот Доминиону куда выгоднее, чем самим Братьям Бури.

— Разделяй и властвуй?

— Именно. Пока мы слабы, нас гораздо проще подмять под себя. Потому-то мне с самого начала и казалось, что Ульфрик либо идиот, что сомнительно, либо не в ту сторону воюет, если ты понимаешь, о чём я.
Марций кивнул и оглянулся назад на шум и скрип: телега с пленными тоже въехала на площадь, затормозила с противным скрежетом, и капитан крепости Хелген приступила к проверке списка, который ей предоставил один из конвоиров, рядовой легионер по имени Хадвар.

***

Когда телега остановилась и Лодур увидел напротив входа в крепость окровавленную плаху и палача со ржавой алебардой, его замутило ещё сильнее прежнего. Двое имперцев  звякнули замками на крючках, откинули заднюю стенку телеги и велели всем узникам спускаться на землю, то и дело грубо подталкивая их кулаками в спины и бока.

— А ну, блядь, шевелитесь! — прикрикнул тот, что всё это время сидел на козлах телеги, в которой ехали Ульфрик и остальные. «Шевелиться» — самый страшный приказ, какой только можно дать человеку с похмелья. Превозмогая головокружение и тошноту, Лодур с трудом вылез из телеги на ватных ногах и мигом засомневался в том, что будет способен простоять на своих двоих дольше пары минут. Крепость Хелген поплыла вправо.

— Значит, так, ублюдки! — рыкнула имперка в капитанских доспехах, злобно глядя на пленных. — Чьё имя назовут — шаг вперёд! Если попытаетесь сбежать, получите стрелу в глаз быстрее, чем успеете вымолвить хоть слово, ясно!?

Возражений ни у кого не нашлось.

— Бьорн из Айварстеда! — Один из подчинёных яростной капитанши, приземистый норд с простоватым лицом и удивительно короткими бровями, мигом принялся за оглашение списка, видимо, в надежде на то, что его начальница прекратит изрыгать угрозы и оскорбления с энтузиазмом бешеного дракона. Никакого воодушевления по поводу грядущей казни он явно не испытывал.

Его рыжий, широкоплечий соотечественник в броне Братьев Бури сделал шаг вперёд.

— Гюльви из Рифтена!

К нему присоединился худощавый снабженец.

— Берта из Драконьего Моста!

Между ними втиснулась светловолосая женщина с тёмными кругами под глазами и носом картошкой, мрачная и печальная.

— Ралоф из Ривервуда!

— Эй, не помирай раньше времени, — подмигнул Лодуру Ралоф перед тем, как встать в очередь на плаху. — Чай, коли с бодуна помереть, в Совнгард не попадёшь, а?

Лодур кивнул; ему показалось, что Ралоф и помощник капитана как-то очень нехорошо переглянулись.

— Локир из Рорикстеда!

Рябой конокрад снова запричитал:

— Нет, я не мятежник! — и бросился бежать прежде, чем Лодур рванулся его остановить. Да и что бы он сделал? Руки-то связаны. Только голову больную потревожил.

— Стой! — завопила капитанша и мигом дала сигнал солдатам на стене: — Лучники!

Локир явно стремился к северным воротам крепости, но добежать не успел — повалился мешком с костями на пыльные камни. Капитан угрожала не просто так: Лодур готов был поклясться, что даже на таком расстоянии видел, как кровь брызнула на землю, когда стрела вонзилась бедолаге Локиру в висок.

— Кто ещё хочет поспорить!? — гневно вопрошала разъярённая имперка. Спорить, конечно, больше никто не хотел.

— Постойте, капитан. А это кто? — Её помощник кивнул в сторону Лодура. — Его нет в списке.

— В бездну список, Хадвар! Давай его на плаху.

— Ты кто будешь, родич? — Хадвар сочувственно улыбнулся, но Лодур уже обливался холодным потом и не воспринял этого жеста на свой счёт.

— Лодур я. Из Винтерхолда родом. — Пришлось разбить одно предложение на два, чтобы успевать делать глубокие вдохи и сдерживать рвотные позывы.

— Капитан, — Хадвар как можно спокойнее и мягче постарался урезонить грубоватую имперку, — может, всё-таки не будем рубить с плеча? Не записан он. Вот, посмотрите сами.

Лодуру вдруг почудилось, что от морозного воздуха стало легче дышать. Место липкого чувства тошноты в груди занял тепловатый трепет. Его даже не интересовало, отчего это Локира в список внесли, а его — нет. Важнее было другое: а вдруг его всё-таки отпустят?

Краем глаза он увидел, как к палачу присоединился пожилой имперец в бронзовых доспехах (должно быть, генерал), ещё одна женщина в тяжёлой имперской броне, только на этот раз нордка с ясным взглядом и глубокими морщинами на не старом ещё, но очень усталом лице — и высокий молодой мужчина, кудрявый, подвижный и пластичный даже в латах рыцаря-протектора, подчёркнуто бодрый. У него был невероятно мрачный взгляд, а в обаятельной на вид улыбке сквозило самодовольство.

— Мы с Локиром действительно не мятежники, — неуверенно протянул Лодур. — Я так вообще совсем недавно вернулся из Сиродила домой.

— А ты, я смотрю, больно деловой, а, оборванец? — Неумолимая капитанша отрицательно покачала головой и властным жестом указала вправо от себя. — На плаху, говорю!

Лодур уже не слышал, как вызывали кого-то ещё, если вызывали вообще: кровь мигом прилила к голове, в ушах зашумело, вязкая тошнота от этого только усилилась, и следующие несколько мгновений он провёл, тупо уставившись на одинокий пожухлый пучок травы у себя под ногами. Вот и всё. Была надежда да сплыла — всех под топор.

— Ульфрик Буревестник! Здесь, в Хелгене, тебя кто-то зовёт героем. Но герой не станет использовать дар Голоса, чтобы убить короля и узурпировать трон…

Скучающий голос генерала Туллия доходил до Лодура будто сквозь вату. Он и представить раньше не мог, насколько же сильно боялся смерти! Пять лет назад, покидая Скайрим, как ему думалось, навсегда, он мыслил совсем иначе, но не зря норды часто говорят: не суди о том, чего сам не ведаешь.

После Туллия что-то забормотала жрица Аркея, которую имперцы специально притащили на казнь, чтобы наскоро проводить в последний путь приговорённых, не нарушая традиций. Очнулся Лодур, только когда один из Братьев Бури, рыжий детина Бьорн из Айварстеда, зычно рявкнул на заунывную монахиню:

— Во имя Девяти, заткнись и давай к делу!

Бьорн смело шагнул вперёд, встал на колени и положил голову на плаху.

Оскорблённая жрица от изумления громко захлопнула рот, засуетилась, спешно отступила ко входу в крепость и принялась усердно рассматривать мох на стенах, только бы не глядеть в сторону палача. А ещё, говорят, жрецы Аркея тела к погребению готовят и вообще всю жизнь проводят в компании мёртвых.

— Вот это же тебе охота помереть поскорей, — внезапно вырвалось у Лодура, и он мигом понял, что выдал свой страх: остальные Ульфриковы солдаты заусмехались снисходительно, поглядывая в его сторону.

Рыжий норд сообщил всем напоследок, что отправляется, по его мнению, конечно же, в Совнгард к героическим предкам, — а затем чавкнул топор палача, и голова мятежника покатилась по земле, оставляя за собой кровавый след. От вида грязно-бордовых ошмётков мышц и кожи и белёсых позвонков Лодура тут же вывернуло наизнанку прямо на глазах у имперской стражи и товарищей по несчастью. Второй раз за последние сутки.

— Тьфу, мать твою, — покривился генерал и отвёл взгляд. Всем остальным тоже стало несколько не по себе — только самодовольный рыцарь-протектор не отвернулся, и во мрачном взгляде его вдруг промелькнуло сочувствие.

— Следующий — норд во рванье, — будто издеваясь, скомандовала капитан и указала на Лодура. — Живо!

Один из солдат бесцеремонно толкнул его в спину, и Лодур чуть не ткнулся носом в лужу собственной рвоты. С трудом разогнувшись, он медленно побрёл в сторону плахи, чувствуя, как сердце бешено бьётся о грудную клетку, а ноги наливаюся свинцом.

— Следующий, говорю! — поторапливала имперка.

Он поверить не мог в то, что вскоре расстанется с головой, умрёт такой же кроваво-грязной, тошнотворной смертью, как и рыжий Бьорн из Айварстеда. А день выдался настолько омерзительно ясный и солнечный, несмотря на осенний холодок, что становилось страшней вдвойне. Разве можно вообще умирать в такую погоду?

Капитанша дождалась, пока он встанет на колени, и поставила ногу в сапоге со стальными пластинами ему на спину; Лодур хорошенько приложился головой о плаху, прежде чем лёг, как положено. Судорожно вздохнул. Прикрыл глаза, чтоб не видеть палача и лезвия топора. Ну вот и всё. Говорят, голову рубить не так уж и больно — просто ничего почувствовать не успеешь.

Интересно, куда отправится его душа после смерти? Уж точно не в Совнгард.

У него засосало под ложечкой от страха, захотелось, как Локир, вскочить на ноги, убежать, закричать, заспорить — что угодно, только бы отсрочить неминуемый момент. И в эту самую секунду, как по команде, словно мысль его материализовалась и сила её сотрясла само небо, раздался где-то невдалеке громкий, раскатистый рык. Казалось, само солнце пошатнулось от этого звука, и земля задрожала, и все отступили на шаг от плахи — только Лодур замер, всё ещё не решаясь открыть глаза.

— Храни нас Акатош, что это за звук? — Рыцарь-протектор окончательно растерял всю свою напыщенную снисходительность и внимательно вглядывался в небо. Остальные заозирались следом.

— Отставить панику! — скомандовал имперский военачальник. — Капитан, продолжайте.

— Да, генерал Туллий! — фанатично отозвалась капитанша и недобро зыркнула на палача. — Что стоишь, дурья башка!? Руби ему голову!

Тяжело дыша и дрожа всем телом, чувствуя, как холодный пот градом катится по спине, Лодур открыл глаза и начал молиться всем известным богам, не разбирая уже ни нордских, ни имперских. «Пощади, Акатош, могучий Дракон, перед лицом неумолимого Времени… Защити, Мара, во имя любви своей… Дай знать, Шор, что не зря называют тебя милосердным… Боги, я не хочу! Слишком рано…»
Палач, мускулистый редгард с опухшим лицом, тяжёлыми веками и приплюснутым носом, снова взялся за рукоять топора, но боги, видно, услышали Лодура и решили, что расстаться с головой в тот неприлично солнечный, неподходящий для казни день ему всё же не суждено.

Вверху снова загрохотало, на сей раз сильнее, будто небеса заворочались и разверзлись над Хелгеном. Огромная тень накрыла центральную площадь, а на крышу невысокой крепости с противным, режущим скрежетом мощных когтей по камням приземлилось нечто гигантское, крылатое, покрытое шипами с головы до ног — и заревело так пронзительно, что Лодуру совершенно оглох.

— Генерал! — Рыцарь-протектор кинулся к Туллию и его спутнице-нордке и едва успел оттащить их в сторону прежде, чем чудище опалило их жарким пламенем, вырывавшимся из его зубастой пасти. Отовсюду послышались испуганные крики:

— Дракон!

— Во имя Исмира, это дракон!

— Боги всемогущие! Помогите нам!

— Все назад! — взревел генерал и обнажил меч.

Шипастая тварь вновь распахнула пасть, и Лодур готов был поклясться, что отчётливо слышал, как дракон внятно произнёс три слова на неизвестном ему языке:

— KEST-DOH-KIRL!

И тогда небеса разверзлись по-настоящему, и камни западали сверху из ниоткуда, и все заметались в панике, расталкивая друг друга в попытке спрятаться в крепости. И слышен был лязг покорёженной брони, и хруст костей, и хлюпанье крови, но на этот раз Лодур испытал настолько сильный шок, что его уже даже не тошнило. Не мешкая более, он ловко освободил руки от пут при помощи небольшой вспышки магического пламени и приготовился бежать что было сил — нынче-то уж имперцам точно без разницы, казнят они его или нет, — но даже спину выпрямить не успел, как тут же вновь безвольной куклой повалился наземь, так сильно землю тряхнуло от камнепада. Затылок пронзила дикая боль, будто голова раскололась надвое, и Лодур потерял сознание.

Не прошло и пары минут, как Хелген заполыхал, и пламя вздымалось к небу, и в едком дыму среди обожжённых, раздавленных и истерзанных тел уже никому не было дела до того, кто кому враг и кто на чьей стороне воюет.

Chapter Text

Лодур понятия не имел, сколько пролежал без сознания на постепенно раскалявшихся от драконьего пламени камнях, но когда очнулся, громовой рык зверя и крики жителей города всё ещё не стихали и так давили на череп, что он, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Перед глазами плыло похуже, чем в ночь перед неудачным похищением имперской клячи, когда он валялся под столом в таверне в Роще Кин вусмерть пьяный.

— Эй! Болезный! Давай, двигай! А ну, в крепость, давай, пошли!

Кто-то схватил его под мышки и резко поставил на ноги, отчего Лодура снова едва не вырвало.

— Потом блевать будешь, шевели ногами! — Его подтолкнули в спину, и только теперь до Лодура дошло, что голос принадлежал Ралофу, его новому знакомому из скрипучей телеги, и толкал его Ралоф в сторону крепости Хелген.

Окончательно осознал себя Лодур, когда они очутились в одной из башен. Шум снаружи не стихал и по-прежнему отзывался в голове неприятным эхом, но мутило его уже меньше. Яркий солнечный свет и драконье пламя больше не били в глаза, так что он отряхнулся немного от пыли, прокашлялся и осмотрелся.

Из-за массивной клёпаной двери осторожно, едва заметно выглядывал Ульфрик Буревестник в пыльных, полинялых мехах — уже без кляпа во рту и с имперским мечом в руке. Меч он явно добыл в стычке с одним из легионеров, вероятно, высокопоставленных: навершие эфеса было выполнено в форме имперского дракона. Несколько мятежников сидели прямо на полу, будто вялые тряпичные куклы, и кряхтели, постанывали от боли: кого-то ранила стража, кто-то вовремя не увернулся от драконова огня, кого-то придавило камнями. Ралоф быстро оставил Лодура и встал по другую сторону дверного проёма, напротив своего командира. Они о чём-то говорили, но Лодур услышал только последнюю фразу ярла Виндхельма:

— Легенды не сжигают деревень.

Что правда, то правда, подумалось Лодуру, но Хелген назвать деревней — это как-то презрительно, что ли. Быть может, дело в том, что крепость выстроили имперцы — до границы с Сиродилом от Хелгена было рукой подать. А кому, как не Ульфрику изо всех сил презирать всё, что связано с Империей? Лодур никак не мог определиться, что ему думать о мятежном ярле: Буревестник ему определённо не нравился, но сложно было не восхититься его выдержкой и хладнокровием. Такое спокойствие Лодур воспринял как признак силы.

— Эй, ты, — окликнул вдруг его Ульфрик. — Маг, что ли? Лечить умеешь?
Лодур на секунду замер и напрягся: и как это Ульфрик прознал?

— Умею немного, — промямлил в итоге Лодур, почти не дыша, и тут же почувствовал, как по лбу прокатилась капля пота, ухнула вниз, подло сползла к кончику носа. Выглядел он, наверное, абсолютным трусом.

— Сможешь подлатать моих людей? — Ульфрик совершенно точно почувствовал его страх и теперь напирал голосом, буравил Лодура холодным взглядом. В своих силах Лодур был совсем не уверен: на его-то похмельную да битую голову вылечить нескольких солдат — это не маленький огонёк призвать. Тем не менее, он пришёл к выводу, что безопасней будет согласиться:

— Смогу.

— Вот и лечи, — с нажимом рыкнул Ульфрик, и Лодур, уловив его тон, возблагодарил остатки собственного разума за то, что не отказал ему.

Следующие пару минут он провёл подле Берты из Драконьего Моста, которой пламенем обожгло обе ноги. Её соседу, лысоватому мужику средних лет, помочь было уже ничем нельзя: бедолага доживал последние минуты жизни с тошнотворно блестящими кишками наружу, сидя в луже собственной крови, и хрипел в предсмертной агонии. А вот раненую женщину Лодуру стало невыносимо жаль. Покрасневшая, распухшая кожа желтовато пузырилась и начинала гноиться от грязи, местами трескалась и кровоточила. Для полного излечения таких ран Лодуру отчаянно не хватало скудных магических сил — всё-таки давно он не колдовал, да ещё и вымотался сверх меры, — но ожоги после его неуверенных манипуляций хотя бы немного затянулись и подсохли. Выбросив на измученную Берту последние крохи энергии, Лодур уже готов был честно расписаться в полнейшем бессилии перед ярлом, но тут Ралоф громко завопил:

— Летит! В нашу сторону летит, уходим!

Берту заботливо взял под руки кто-то из боевых товарищей, а сам Ралоф грубо схватил за шиворот пыльного Лодура. И чего это Братья Бури его везде вздумали с собой таскать? В целители к себе записали его уже, что ли?

— Наверх, по крышам смотаемся! Шевелись, ну!

Лодур послушно шевелился — и чуть не поплатился за это жизнью: когда они миновали половину винтовой лестницы наверх, стену справа прямо перед его носом пробил шипастой мордой дракон. Лодур от неожиданности потерял равновесие и покатился кубарем вниз по ступенькам, в очередной раз приложившись как следует своей бедовой головой о камень, но его хотя бы, в отличие от пары менее удачливых мятежников, чудом не погребло под завалом. Даже огнём задело совсем немного, но и этого хватило, чтобы заорать от боли: правую лодыжку словно до костей прожгло.

— Strecus*! — плаксиво выругался он на общем наречии, по инерции едва не схватившись за ожог руками, перемазанными в грязи и чужой крови.

Драконья голова моргнула ярко-алым глазом и медленно выползла наружу из пролома в стене; чешуя цвета тлеющих углей противно заскребла о раскуроченные камни, и Лодуру заложило уши. По лестнице с задорным перестуком поскакала каменная крошка.

— Тихо! — одёрнул Лодура Ралоф, который, как выяснилось, тоже пересчитал затылком ступени, но дракону в зубы не попался. Лодур как можно сильнее прикусил нижнюю губу, чтобы не стонать от боли, и тут же почувствовал солоноватый привкус крови во рту.

Дракон фыркнул удушливым дымом и полетел к соседней башне — видимо, закусить отрядом легионеров во главе с генералом ему захотелось сильнее, чем поджаривать заживо кучку раненых нордов, — а Ралоф, откашливаясь и отмахиваясь от пепла, тут же подскочил на ноги, высунулся в дыру в стене и махнул Лодуру, который теперь ещё и хромал:

— Видишь дом на той стороне? Давай-ка туда, на крышу таверны! Прыгай, живо!

Лодур же остановился как вкопанный у завала: под камнями растекалось жуткого вида чёрно-бурое пятно, и длинные ступни его, обутые в сапоги из воловьей кожи, тоже теперь перемазались в крови, липкой и вязкой. Между камнями он заметил безжизненную голову Берты с неестественно открытым, перекошенным ртом и широко распахнутыми глазами, а у дыры в стене лежала чья-то оторванная нога, из которой торчала удивительно белоснежная обломанная кость. Лодуру снова стоило нечеловеческих усилий собраться с духом.

— Да ну какая ты сопля ебучая, — злобно процедил Ралоф и бесцеремонно вытолкнул его из башни прямиком на соломенную крышу соседнего здания.

Для роста почти в два метра весу в Лодуре было маловато, килограмм семьдесят с небольшим**, так что по поводу «сопли» Ралоф, пожалуй, ничуть не ошибся. Однако для хилой, местами обгоревшей соломенной крыши такой груз оказался фатальным, и она под Лодуром, конечно же, провалилась. Он ударился хребтом о деревянный пол и жалобно застонал. О том, что будет с его телом, если удастся пережить это проклятое утро, даже думать не хотелось. Еле двигаясь, он поднялся на ноги и поковылял к лестнице на первый этаж, но та обрушилась, и пришлось вновь прыгать вниз, рискуя конечностями. Обожжённая нога отозвалась острой болью, и тут-то Лодура заприметил взмыленный имперский солдат с перемазанным сажей лицом.

— Ого... ещё дышишь, а, покойничек? — удивительно задорно протянул он, почти с насмешкой глядя на Лодура, жалкого, грязного и уставшего. — Пошли, пошли. В крепость, живей.

— Да я только что…

— В катакомбы, говорю, пойдём, — уверенно заявил солдат, подталкивая Лодура в спину. — Генерал велел отступать. Хелген... всё. Того Хелген. Уйдём через подземный ход.

Из-за сильной боли Лодура даже не удивил тот факт, что под крепостью прорыты катакомбы, хотя он совершенно точно раньше о них ничего не слышал. Да и откуда бы? Большую часть своей жизни он провёл в Винтерхолде и до переезда в Сиродил света белого не видел. Вот тебе и повидал.

Легионер же то и дело с кем-то переговаривался, направлял выживших в крепость и вообще, казалось, понимал, что делал. Лодур ему почти завидовал.

— Эй, Гуннар! Давайте с нами, живо, — краем уха он услышал, как его новый спутник позвал к ним в компанию пожилого мужчину, который тащил за руку зарёванного мальчишку лет одиннадцати. Внезапно Лодур вспомнил его: это был тот самый мальчик, который вместе с отцом наблюдал, как их с Братьями Бури везли на телегах. Вот только отца с ним не оказалось — некто Гуннар выглядел куда старше мужчины, который уволок тогда мальчика в дом.

— Не, мы через ворота — и в лес. Я его к деду отведу. Сто лет его знаю, — проскрипел Гуннар, по-отечески обнимая мальчишку за плечи. — Ну-ну, пацан... держись давай. Ради папки с мамкой.

«Пацан» громко шмыгнул носом и отвернулся.

— Тогда уходите побыстрее.

— Да направят тебя боги, Хадвар.

Пока они с Хадваром могли ещё разглядеть старика с мальчиком, Лодур то и дело оглядывался назад. Сил на сочувствие оставалось мало, но сердце всё равно защемило. Сколько их таких ещё останется без родителей в этот злополучный день? А сколько сгинуло? От этой мысли у Лодура земля начала уходить из-под ног.

— Пошли, пошли! — Хадвар аж раздражался, настолько Лодур сильно хромал. Они протискивались между очередной покосившейся обгорелой хибарой и городской стеной.

— Шевелись! Хочешь чтобы тебя дракон сожра…

— Осторожно! — Лодур услышал шелест крыльев издалека и поднял голову к небу: ящер приземлялся прямо на стену. Мир завертелся перед глазами, и Лодур, пока они с Хадваром вжимались в каменную кладку и старались не дышать, проклял свои рефлексы раз двадцать. Прямо перед его носом, едва не задев, воткнулся между камнями массивный, острый как бритва драконий коготь. Несколько секунд Лодур не слышал ничего, кроме неистового биения собственного сердца о грудную клетку.

А потом дракон закричал:

— YOL-TooR-SHUL!

На сей раз Лодур был абсолютно уверен в том, что чётко расслышал каждое слово. О драконьем языке сохранилось больше баек, чем правды, но кое-какие примеры старинной клинописи ему доводилось видеть в учебниках ещё в студенческие годы. А тут — живая драконья речь. И он сам, и несчастные хелгенцы оказались первыми за много сотен лет людьми, которым довелось её услышать. На их же беду.

Интересно, есть ли в этом странном языке слова, которые не сжигают городов и не хоронят людей под толщей камней?

Как ящер улетел, Лодур помнил уже совсем смутно. Как они с Хадваром доковыляли до другой башни — тоже. Сознание его прояснилось, когда Хадвар вдруг воскликнул:

— Ралоф! С дороги, проклятый предатель!

Послышался металлический звон. До Лодура дошло, что оба его новых знакомых выхватили мечи из ножен. Он приготовился уже уковылять прочь, куда-нибудь подальше от стычки, а дальше уж как повезёт — но внезапно Ралофа кто-то грубо толкнул со спины, выбил меч у него из рук и приставил к его горлу кинжал.

— Сейчас ты оставишь их в покое и сбежишь отсюда, поджав хвост и радуясь, что я тебя пощадил, мятежная собака, — вкрадчиво прошелестел тот самый рыцарь-протектор, которого Лодур видел на въезде в Хелген при имперском генерале. Хватка у него, вероятно, была крепкая: Ралоф хрипло дышал и рычал, действительно, как побитый пёс, а когда имперец наконец освободил его, мигом ретировался.

— Трибун Корвус! — Хадвар дико вытаращился на офицера, будто мертвеца увидел. — Мы-то думали…

— В крепость. Живо, — оборвал его офицер, и Лодур осознал наконец, отчего это Хадвар так испуганно пялился на старшего по званию. Рыцарь-протектор, ещё пару часов назад такой пафосный, сиявший от самодовольства, теперь выглядел так, словно уже месяц без сна и отдыха воевал с этим проклятым драконом: взгляд отупелый, лицо бесстрастное, без единого намёка на эмоцию. И кровь — столько крови, он вымазался с головы до ног. Спрашивать, как так вышло, Лодур ничуть не хотел и просто молча повиновался.

Когда за ними закрылась массивная железная дверь, шум и крики снаружи слегка поутихли. Они очутились в местной казарме — у стен по обеим сторонам стояли в ряд простые деревянные кровати и сундуки, в которых Хадвар тут же принялся копаться в поисках снаряжения. Лодур же без сил опустился на пол, забился в противоположный угол и втайне надеялся просто слиться со стеной. В затылке пульсировала тупая боль, спина ныла, как ни сядь, а ногу словно всё ещё обжигало драконово пламя.

— Мы думали, мятежники от вас и мокрого места не оставили... уж простите за откровенность, — сообщил Хадвар своему командиру. Звонко брякнули доспехи: трибун Корвус сел у стены по левую сторону от двери и прикрыл глаза.

— Да забери их даэдра, ублюдков. Сейчас прям, завалят они меня. Мы им под Гринволом давали просраться, а сейчас дракон и без нас хорошо справляется. Меч только отобрали, суки…

Он неаккуратным жестом размазал кровь по лицу и устало взглянул на Лодура.

— А это ещё кто?

Лодур дико вытаращился на него в ответ, но промолчал: во рту пересохло, язык будто покрылся шипами и беспомощно скрёб по нёбу как засохшая морская губка.

— Один из неудавшихся покойничков, — пояснил Хадвар. — Вы не ранены?

— Да нет... Подожди, это, что ли, тот, который лошадь стащить хотел у наших при Туманной заставе? — Корвус даже улыбнулся. — Эй, ты там, чего, воды в рот набрал? Напомни, как звать-то тебя, бедовый?

— Лодуром меня звать. — От того, как имперец резко подобрел, Лодур совсем растерялся и не понимал, как на него реагировать: совсем недавно этот человек спокойно наблюдал за тем, как его толкали к плахе, а теперь как будто даже и расположение своё ему выказывал. Может, не зря померещилось ему тогда сочувствие в ясных голубых глазах рыцаря-гордеца?

— Вот и ладно. А меня Марций. Можно просто по имени. Дракону всё равно наплевать, кого жрать, хоть ты офицер имперской армии, хоть пехотинец, хоть, вон, горе-конокрад. Мы сейчас все неудавшиеся покойнички... Пока что.

— А оптимизма, я смотрю, вам не занимать, — уныло сыронизировал Лодур, обнимая собственные колени.

— Да в вашем Скайриме прослужи десять грёбаных лет, преисполнишься. — Марций поднялся, осмотрелся по сторонам и заприметил у одной из кроватей ведро с водой. — Ого, вот это свезло... выйду навстречу смерти чуть чище, чем я думал. Надо же, и даже вправду вода, а не то, что мне сначала показалось…

— А генерал Туллий..? — Хадвар решился наконец задать вопрос, ответ на который больше всего боялся услышать.

— Эвакуирован вместе с талморской эмиссаршей. Лучше бы дракон, конечно, её сожрал, но, видно, больно она для него костлявая, а? — задорно предположил Марций и ухарским жестом опрокинул на себя ведро с водой. Под слоем крови, как выяснилось, скрывалось отнюдь не злое и не мрачное, как Лодуру виделось у плахи, а очень даже обаятельное, чуть вытянутое лицо с острыми скулами и крупным, идеально прямым носом. На крутой высокий лоб тут же налипли короткие завитки рыжевато-русых волос, но Марций быстро их взъерошил, чтоб не мешали, и в итоге, если бы не кровавые разводы на доспехах, выглядел бы так, словно только что в озере искупался, а не сражался с мятежниками и улепётывал от дракона. Этой разительной перемене Лодур от души позавидовал и вообще сильно расстроился от того, что сам был заморышем-магом, а не имперским легионером. Вечно-то он в отстающих.

— Тут в ящиках могло оружие какое остаться или броня, ты, может, тоже себе чего подбери, а? — посоветовал Лодуру Хадвар. — От дракона ты, отсиживаясь в крепости, не спрячешься, уходить надо. Мало ли, что там в туннелях. Твоё рваньё тебя ни от чего не защитит.

— Мечом владеешь? — поинтересовался Марций и сам взял с оружейной стойки простой, но крепкий железный клинок.

— Нет. — Лодур тоже поднялся ценой очередного приступа боли в ноге. — Ай, мать твою…

— Ладно... деваться всё равно некуда, идём в катакомбы, — скомандовал Марций, и от такой быстрой смены тона с иронично-приветливого на командный Лодур аж подскочил и чуть не вытянулся по стойке смирно. Он наскоро, кое-как залечил ожог и ушибы, радуясь, что магические силы худо-бедно восстановились за время побега, а из снаряжения ему ничего не подошло, кроме короткого железного кинжала. Лезть прямо в гущу боя, если таковой грянет, он совсем не планировал (что кинжал, что меч, пользоваться-то всё равно не умел), но защитить себя в случае чего всё же как-то надо, а на чары свои Лодур тоже не надеялся. Строго говоря, волшебник из него спустя целых пять лет почти полного отсутствия практики был так себе.

— В этой же части крепости засел небольшой отряд Братьев Бури. — Марций схватил со стены факел и уверенно направился в уходивший вправо коридор, куда вела дверь напротив главного входа. — Будьте осторожней и приготовьтесь к тому, что просто тихонько зарыться под землю у нас не получится.

— А так хотелось... — буркнул Лодур с тяжёлым вздохом.

— Слушай, магическое недоразумение, ты кто, целитель? Вы же, маги, вроде как целую роту заменить можете, — недоумевал Хадвар.

— Я точно не могу. Я давно уже толком и не маг, а... так.

— Так вспоминай основы, коли жить охота, — безапелляционно велел Марций. Слышать такие требования от статного, стройного и сильного имперца, который бодро топал вперёд вопреки любым трудностям, Лодуру было противно и тошно. Особенно если учесть, что этот неубиваемый имперец был абсолютно прав. Хочешь жить — умей вертеться.

С желанием жить и что-либо делать у Лодура давно имелись некоторые трудности, но размышлять об этом в ту же секунду стало некогда: все трое услышали оглушительный клокочущий грохот — полкоридора отрезало от остального мира обвалом.

— Bedra***! — вырвалось у Лодура. Марций понимающе похлопал его по плечу.

— Никак не уймётся, проклятая тварь, — раздосадованно прошипел Хадвар и бросился к единственной на весь коридор двери по левую сторону, которую, на счастье беглецов, не завалило. — Не поддаётся…

Лодур подошёл к нему, бросил быстрый взгляд на замок, а затем привычным жестом вынул из внутреннего кармана потрёпанной робы отмычку и принялся ковыряться в замочной скважине.

— И как только наши у тебя отмычки-то не отобрали? — удивился Хадвар.

— Повезло.

— Да что-то тебе постоянно «везёт»…

Взлом занял гораздо больше времени, чем обычно, потому что руки у него слегка дрожали — сказывались и страх, и похмелье — но спустя три сломанных отмычки и несколько долгих мгновений томительного ожидания в замке всё-таки что-то щёлкнуло, и дверь отперлась.

— Так вот в чём твоя польза, бедовый, — рассмеялся Марций.

— Двигай уже, командир, не жди, пока дракон тебе на голову потолок обрушит, — посоветовал ему Лодур, но быстро притих, заслышав впереди голоса, говорившие на нордском наречии.

— Køva ser gotva brand, verke drake o here svanar skivrar ej ara borda…****

— Братья Бури, — прошептал Марций, и по его команде остальные не только замолкли, но и двигаться стали настолько осторожно, насколько умели.

— Может, удастся договориться? — также шёпотом предложил Хадвар, когда они подобрались ближе к решётке, которая преграждала путь к другому выходу из крепости. Рычаг обнаружился рядом, слева от дверного проёма. По ту сторону переговаривались трое мятежников — похоже, они планировали укрыться в коридорах, но не сумели миновать решётку.

— Не удастся, — уверенно возразил Марций и дёрнул рычаг.

— Ты нормальный!? — Лодур схватился за кинжал, как только норды, двое мужчин с боевыми молотами и женщина с железным мечом, обернулись на звук. Одного из мужчин Лодур ослепил всполохом огня, а затем полоснул кинжалом ему по горлу и долго ещё таращился на собственные окровавленные руки, пока Марций и Хадвар добивали остальных двоих.

— Рефлексы у тебя работают, жить будешь, — подмигнул Лодуру Марций, когда с мятежниками было покончено.

Лодур, видят боги, предпочёл бы, чтобы было наоборот.

Они не планировали выходить из крепости, а свернули в очередной коридор и спустя несколько помещений и пару встреч с одинокими мятежниками, которые почти не доставили проблем, оказались в пыточной, самой глубокой комнате подземелья. Местный палач как раз отмахивался топором от кучки Братьев Бури, так что появление двух легионеров и недо-мага пришлось весьма кстати.

— Марций! Неубиваемый ты сукин сын, а, — гоготнул палач, когда разглядел, кто ему подсобил. — В каком только дерьме тебя уже не вываляло, а ты всё живой…

— И тебе не хворать, — кивнул Корвус, пытаясь отдышаться.

— Опа! А вот и голубчик, которому я нынче утром чуть башку не срубил, — крякнул палач, заприметив Лодура, и тот аж позеленел. — Да не ссы, я без приказа головы не рублю, а сейчас уж какие приказы... живи и возблагодари этого проклятого дракона за такую возможность! А вообще, смерть рано или поздно всех заберёт, чего бояться.

— Вот спасибо, — нервно протянул Лодур, осторожно пристреливаясь, что бы такого полезного стянуть с полок. Пока палач обсуждал с легионерами дальнейший план действий, он присматривался к лечебным зельям и отварам, чтобы было, чем залечить больную ногу, когда они выберутся. Если выберутся. Заприметив на нижней полке небольшой пузырёк со снадобьем от ожогов, Лодур  шустро пихнул его в карман робы и невольно задался вопросом, откуда бы ему тут оказаться. Воображение мигом нарисовало ему мрачную картинку: истерзанного заключённого специально самую малость подлечивают, чтобы прожил подольше. И мучился. В ужасе Лодур посмотрел на палача. Трудно было представить, чтобы этот весельчак был на такое способен.

— Через катакомбы можно выйти за пределы Хелгена, прямиком в лес. Братья Бури, вероятно, об этом осведомлены ничуть не хуже нашего. — Марций даже за разговором всё равно заметил, что Лодур ворует, а Лодур мигом заметил, что он заметил, и совсем растерялся. Но Марций лишь одобряюще кивнул: мол, каждый выживает, как может.

В очередной раз скиснув, Лодур поразглядывал немного клетки — благо, пустые: приятно было думать, что последний раз пытки тут проводились давненько. Видимо, имперцев занимали в последнее время только мятежники, а с мятежниками разговор был короткий: под топор палача, вот как нынче утром. Вспомнив залитую кровью плаху на площади Хелгена, Лодур невольно провёл рукой по шее, словно убеждаясь, что от неё действительно не отделили голову. Взгляд его заскользил дальше, снова по полкам и наконец остановился на низком дубовом столике у колонны, рядом с которой стоял Марций. На столике лежала потёртая, зачитанная книга с выцветшим заголовком: «О Драконорождённых». Чтобы не стоять столбом и не привлекать к себе более внимания имперского офицера, Лодур машинально пролистал несколько страниц и сделал вид, что ему очень интересно. На деле же строчки расплывались перед глазами, а пальцы мелко дрожали — Лодуру всё ещё не хотелось на них смотреть.

— Ладно, показывай дорогу! С тобой куда угодно, тебя, кажись, сами боги берегут, — сообщил палач Марцию и присоединился к их импровизированному отряду, прихватив с собой тот самый топор. — Берите отсюда всё, что сочтёте нужным, и не будем задерживаться.

Лодур много раз без спроса присваивал чужое имущество, но после такой индульгенции на мародёрство всё равно почувствовал себя спокойнее. По крайней мере, теперь можно было не озираться тайком, а взять наплечный мешок из ящика и покидать туда всякого. Например, ещё парочку зелий — для обработки ран и остановки крови — и… Да и всё. Поразмыслив с пару мгновений, Лодур прихватил с собой ещё и книгу. Когда-то он её читал для исследования, с которым пытался поступить в Университет Волшебства в Имперском городе, а теперь, разве что, развлечёт себя ею в дороге, когда уберётся из этой проклятой крепости наконец к скамповой матери. Если жив будет.

Остальные наскоро похватали оружие попрочнее, из стали, и все вместе они нырнули в очередной коридор. Поначалу он показался путникам тупиковым, но Марций со знанием дела дёрнул одну из прикреплённых к потолку цепей, настолько ржавую, что на ней, видимо, уже давно никого не подвешивали. Работы как минимум нескольким поколениям хелгенских палачей явно недоставало.

Часть стены с треском отодвинулась, и взорам беглецов открылся широкий подземный туннель. Где-то снаружи, прямо над ними раздался драконий рык.

— Вперёд, живо, — скомандовал Марций, и все четверо с трудом успели проскочить в проход, прежде чем потолок в крепости с утробным рокотом обвалился грудой камней, так что аж стены задрожали, а путников ощутимо пошатнуло.

— Ну... теперь пути обратно у нас нет. — Хадвар оглянулся назад, и впервые за последние пару часов стало заметно, насколько ему на самом деле страшно.

— Во имя Исмира, зато тут вода есть! — почти радостно воскликнул Лодур, едва заслышав где-то поблизости журчание. И вправду, стоило им немного углубиться в туннель, как они добрались до входа в пещеры и перекрёстка, где по каменистому дну протекал неглубокий ручеёк. Наконец-то перемазанные в крови и саже лица умыли все, а не только Марций. Хадвар сразу показался Лодуру невероятным симпатягой: рыжий вихрастый парень с ясными глазами и доброй улыбкой. Вот бы все норды были такие. Да и вообще— все.

— Поплескались? Вот и славно. Двигайте дальше, водоплавающие, — хохотнул Марций, заглядывая за поворот. — Там дальше, кажется, участок старой канализации. Можно было не стараться и не отмывать рожи.

— Ну вот, а мы только порадовались. — Вода из ручья Лодура, воистину, так приободрила, что даже перспектива дальнейшего похода через канализацию уже не могла подорвать его чрезвычайно благостного расположения духа. По крайней мере, он худо-бедно отмылся от чужой крови, отчего сознание его мигом прояснилось. И голова теперь не так сильно гудела.

— Ты гляди, как ожил, — лукаво заметил палач. — Ишь, цветочек, поливать его надо, оказывается.

— Ага. Он вообще оживляется от... кхм, разного рода жидкостей, желательно принятых внутрь, — пошутил Марций. — Ты же историю про кобылу не знаешь, да?

— Вообще не ебу. Так он, что, кобылу украл?

— Не украл, но как пытался!

«Я вам сейчас жопы подпалить попытаюсь», — подумал недовольно Лодур, но поскольку как пиромант проявил он себя до сей поры довольно слабо, вслух угрожать своим спутникам он на всякий случай не стал.

Они решили идти по течению подземного ручья и довольно быстро вышли к участку давно разрушенного туннеля.

— Строили несколько сотен лет назад как минимум, — уверенно заключил Марций.

— Да в Хелгене вообще с канализацией вечно, извините, какая-то срань, — отмахнулся палач. — Уж сколько обвалов тут было, считать умаешься. Эта давно уже пришла в негодность, проще было проложить новую, чем восстанавливать старую. Эх, только недавно имперцы тут в порядок всё привели, а теперь-то кому это всё надо будет…
Лодур с любопытством смотрел по сторонам. В большинстве нордских городов о канализации вообще не заботились — разве что, в Солитьюде, и то благодаря всё тем же имперцам.

— Мать твою, тут человек шесть, — охнул Марций после очередного поворота, и всё веселье тут же прекратилось, потому что они буквально нос к носу столкнулись с группой мятежников, которые, видимо, собрались уйти из крепости тем же путём. И брать с собой двоих легионеров и палача им с собой явно не хотелось, а Лодуру предстояло, видимо, умереть за компанию.

Лязг стали заставил его вздрогнуть; на сей раз желания идти с коротеньким кортиком против здоровяка-мятежника с боевым молотом наперевес у Лодура поубавилось, и он трусливо прошмыгнул обратно в коридор, так что первый удар громилы пришёлся по каменной стене. Воспользовавшись его замешательством, Лодур пересилил себя и прибегнул к той же тактике, что и при первой встрече с Братьями Бури — целился огнём в глаза. Умер, впрочем, здоровяк совсем не от этого: по иронии судьбы, жизнь Лодуру спас палач, которому всё же довелось срубить нынче ещё одну голову. Брызнула кровь; багровый фонтан толчками пролился на камни, разбрызгивая мелкие капли Лодуру на лицо и одежду. А ведь он только отмылся.

— Считай, что вместо твоей, а? — развеселился палач, развернулся, стремясь обратно в гущу битвы и тут же медленно осел на пол рядом с обезглавленным телом после меткого вражеского выстрела, угодившего ему прямиком в левый глаз.

— Лучники! — ужаснулся Марций; на входе они их проглядели, не заметили вдалеке, на мосту через подземный ручей две фигуры в броне Бури и с луками в руках. Лодур не успел сообразить, что ему делать, а его товарищи уже оказались в западне: едва Марций разобрался с двумя мятежниками, ещё один схватил его со спины и прижал к себе накрепко за шею длинной рукоятью двуручного топора, чтобы лучникам удобнее было прицелиться. Хадвар рвался ему помочь, но на него напирали ещё двое.

Энергия Этериуса заструилась по венам, и Лодур инстинктивно приготовился к броску, едва ведая, что творит.

С собственной магией он совладал с трудом — отшатнулся и упал, настолько мощными получились чары. В итоге он успел лишь увидеть, как яркий огненный шар пронёсся мимо общей свалки в сторону лучников, а затем зажмурился и содрогнулся от взрыва. Он не сразу узнал, что противники даже не успели опомниться и броситься в стороны в попытке спастись. Не видел, как Марций достал кинжал, который ещё на входе в крепость, как выяснилось, спрятал в висевшие на поясе ножны, и ударил зазевавшегося Брата Бури в бок, оттолкнул к стене и добил метким ударом в горло. Не стал наблюдать за тем, как они с Хадваром прикончили оставшихся мятежников. Он просто сидел на земле рядом с мёртвым палачом и потирал ушибленный затылок, стараясь не глядеть на творение рук своих.

— А говорил, маг из него так себе, — присвистнул Хадвар.

— Да он, видишь, сам не понял, что натворил... Вставай. Эй, человек-фейерверк, говорю, поднимайся. — До Лодура только теперь дошло, что Марций протягивал ему руку.

Он схватился за широкую худощавую ладонь, кое-как встал и тут же об этом пожалел: его бедовая голова не вынесла ещё одного удара, и перед глазами снова всё поплыло.

— Эй, эй, держись. Идти можешь? — Марций подхватил его подмышки и щёлкнул пальцами у него перед глазами. Лодур же таращился, не отрываясь, на распростёртое на старых, выщербленных камнях тело палача со стрелой в глазу.

— Идём. — После эпизода с огненным шаром Марций смотрел на Лодура уже совсем иначе, без тени улыбки, серьёзно и даже как-то доверительно, что ли. — Давай, не задерживайся.

— Но как же…

— Что, на себе его потащишь? Пошли! Хелген теперь всё равно одна большая братская могила. Давай, двигай.

Лодур отупело повиновался.

Дальше пробирались молча. Зловещую тишину прервали только морозные пауки, которых Лодур распугал огнём и упокоил ещё до того, как легионеры успели замахнуться мечами, да капавшая со стен вода. Звук капели отдавался в голове таким звоном, словно Лодуру надели на голову кастрюлю и как следует ударили по ней кувалдой. Ни Хадвар, ни Марций, вероятно, ничего подобного не ощущали, но настроение у обоих всё равно было так себе. Если до этого они просто выживали как умели, не обращая особого внимания ни на что другое за попыткой спастись, то теперь на всех навалилась страшная усталость. А пещеры и туннели всё не кончались, и путники начали грешным делом подозревать, что заплутали.

— Ты уверен, что дорогу помнишь? — глухо поинтересовался Лодур, и Марций честно ответил:

— Нет.

— Понятно…

— Тихо! — вдруг зашептал Хадвар. Его спутники смутно различили впереди, в очередной пещере что-то большое, будто живой, поросший бурым мхом камень задвигался вдалеке у выступа, сплошь пестревшего светящимися грибами.

— Там медведица впереди…

— Значит, выход близко, — заключил Марций. — Назад сдавать нельзя.

— Медведю в пасть захотел? — ужаснулся Лодур.

— Проскочим. Спит она, — с нажимом заявил Марций, и следующие несколько минут показались Лодуру самыми напряжёнными за все двадцать семь лет его жизни. Любое движение могучего зверя, заворочалась ли во сне, задышала ли медведица, вызывало у него неконтролируемую дрожь во всём теле, отчего ступать осторожно и бесшумно совсем никак не получалось. Благо, Лодур вовремя опомнился и сообразил, что он всё-таки по прежнему маг, а потому наложил на себя хиленькие чары приглушения шагов и молил всех известных богов, чтобы чар этих хватило до выхода из пещеры. И всё равно он едва не оглох от стука собственного сердца и видел крупные капли пота на лице Марция, отчего сознание мутилось всё больше с каждым движением. А уж когда медведица фыркнула и подняла голову, Лодур и вовсе подумал, что умрёт со страху прямо там, где стоял.

Им повезло, что из пещеры наружу вёл ещё один коридор в дальнем левом углу, потому что пути назад он бы, наверное, не вынес.

— Кажется, проскочили, — выдохнул Хадвар, когда медведица пропала из виду, и всё-таки до самого выхода, ослепившего их ярким солнечным светом, они по-прежнему крались и постоянно оглядывались назад.

— У меня сейчас... сердце разорвётся, — прохрипел Лодур, когда они вылезли наружу у опушки леса близ Хелгена и плюхнулись в изнеможении у здоровенного валуна.

— Выдыхай. — Марций вяло хлопнул его по плечу. — Самое худшее позади.

— Пригнитесь! Прячьтесь, живо! — скомандовал Хадвар, и они едва успели шмыгнуть за деревья, как над лесом с пронзительным рёвом пролетел дракон. Он летел так быстро, что уже несколько мгновений спустя начал терять очертания и вскоре превратился в чёрную точку, которая двигалась на север, в сторону Ривервуда.

— Плохо дело, — рассудил Марций, наблюдая за драконом. — Эдак ему и до Вайтрана недалеко. Ох, пожнёт ярл Балгруф плоды своего упрямства…

Лодур припомнил новости, которые доходили до него в Бруме: дескать, некоторые холды примкнули к имперцам и ярлу Элисиф, другие — к Ульфрику Буревестнику, а ярл Вайтрана покоряться никому не желал и сохранял нейтралитет. В глубине души Лодур подумывал о том, что, будь он ярлом, точно так бы и поступил. Впрочем, Марций прав был в одном: в случае нападения дракона Вайтрану не помогут ни легионеры, ни Братья Бури, а значит, у ярла Балгруфа осталась только городская стража, чтобы отбиваться от чудовища. Уж если под завязку укомплектованный легионерами Хелген сгорел за несколько часов…

— В Ривервуд нам надо, — с беспокойством в голосе сказал Хадвар. — Следующий удар наверняка по ним придётся. Спешить нужно, может, успеем предупредить.

— Думаешь, добежим быстрее, чем дракон долетит? — скептически поинтересовался Лодур.

— Долететь, может, и долетит, но предупредите по дороге, кого сможете. А я с вами не пойду, — вдруг сообщил Марций и первым вышел на дорогу.

— Как так? — не понял Лодур. — И куда же ты теперь?

— В Ривервуд не сунусь, покуда там всем заправляет семейка сторонников Братьев Бури, — нахмурился Марций. — Оно, конечно, может, и ничего на нейтральной-то территории, но я всё-таки лучше пешком до Фолкрита. Сообщу о драконе местному легату, опишу в красках ярлу Сиддгейру, как он за утро остался без целого города... Вот это, конечно, рожа у него будет, любо-дорого посмотреть. Оттуда поеду прямиком в Солитьюд. А вы ступайте к ярлу Балгруфу.

— Будет сделано, трибун Корвус, — заверил его Хадвар.

— Вот и славно. Береги себя. — Марций вдруг улыбнулся тепло-тепло и подмигнул им с Лодуром лукаво. — И ты, горе-конокрад, тоже не хворай. И не пей столько больше.

— Да хорош уже, — буркнул Лодур и стыдливо отвернулся.

— Ну-ну, не урчи. Бывай. — Марций махнул им рукой, быстро перешёл дорогу и скрылся за деревьями на другой стороне.

— Через лес до Фолкрита пойдёт. Рисковый, скамп его... — усмехнулся Хадвар. — Да хранит его Талос.

Лицо Лодура вытянулось в изумлении: ему казалось, что со времён принятия Конкордата имя Девятого Бога уж среди легионеров-то точно должно быть под запретом. Хадвар задорно улыбнулся.

— Что, никак думаешь, талморские шпионы в траве прячутся?

— Нет, конечно. Просто... ну, не знаю. Ты из легиона всё-таки.

— И что с того? Я ещё и норд всё-таки. Мы оба с тобой застали время, когда ещё в каждом доме алтарь Талоса стоял. Что, скажешь, не так?

Лодур не нашёлся, что ответить. Он вспомнил лачугу в Винтерхолде — в тот день, когда отец уходил на войну с эльфами, в родных стенах впервые стало холодно, и с тех пор, как ни прогревай, тепло будто кто-то украл. А спустя пару лет талморский отряд чёрными воронами пролетел по городу и уничтожил всё, что было связано с Талосом. И с отцом — в Винтерхолде было сложно найти более истово верующего человека, чем он.

— Пойдём-ка в Ривервуд поскорее, — миролюбиво предложил Хадвар. — Там мой дядя живёт, он местный кузнец. Отдохнём немного, и сразу к ярлу.

— Стало быть, так, — кивнул Лодур устало, и они поплелись по пыльной дороге вниз, к Белой реке, чтобы по берегу дойти до Ривервуда. Солнце только входило в зенит, ещё не было и полудня, а Лодур уже успел несколько раз будто заново родиться. Всё тело болело, но ноги каким-то чудесным образом тащили его вперёд, что бы ни сулила ему новая дорога. Пожалуй, после того, как чудом выжил несколько раз подряд, стыдно было бы сдаться. И всё-таки что-то внутри, под сердцем ворочалось неспокойно, подсказывало ему, что самое худшее ещё впереди.

Он бы очень хотел ошибаться.

Chapter Text

— Знаешь, я считаю, тебе нужно вступить в Имперский легион. Генералу Туллию нужны такие люди, как ты. Он точно тебе в помиловании не откажет.

Лодур молча слушал, как Хадвар заливался соловьём о достоинствах главнокомандующего имперскими войсками в Скайриме, и уже утомился сверх меры. «Генерал Туллий то, генерал Туллий сё, если бы не генерал Туллий, из Хелгена бы никто не спасся, это генерал Туллий придумал гениальный план обороны того и сего», — и вообще со слов Хадвара выходило, будто только благодаря генералу мир всё ещё существовал, и небесные светила не рухнули смертным на головы. Ну ни дать ни взять, новоявленный Талос.

— Что-то я сомневаюсь, Хадвар. Уж извини.

— Понимаю. Тебе чуть голову не отрубили, мне бы тоже страшно было, но генерал правда не такой жестокий человек, как тебе показалось. Жаль, трибун Корвус не пошёл с нами, он бы подтвердил. Он к генералу очень близок, его отец вообще в Имперском городе, говорят, большая шишка и с Туллием дружен. Правда это или нет, уж не знаю, но генерала он уважает, и это неспроста.

Лодур снова потерял нить разговора. Ему тоже было жаль, что Марций с ними не пошёл. Хадвар оказался хорошим парнем, но уж больно утомил его дифирамбами начальству. А уж его рассуждения о том, как было бы здорово Лодуру прийти в Солитьюд прямиком во Мрачный замок и как ни в чём не бывало после обвинения в мятеже, пусть и ложного, попросить о помиловании... наивный лепет, да и только. Об имперских методах расправы над преступниками Лодур как раз многое знал: за несколько лет в Сиродиле не раз приходилось улепётывать от стражи то в столице, то в Анвиле, то в Бруме, то в каком-нибудь захолустье. И не попадался он до сих пор ровно потому, что понимал, насколько имперское правосудие хуже пары недель скитаний по сиродильским лесам. Да взять хотя бы злополучные клетки в хелгенских подземельях — их точно не норды придумали.

«Ульфрик-то, пожалуй, всякого повидал, когда сидел в имперской тюрьме», — вдруг подумалось ему, но вслух он этого сказать не решился и предпочёл, чтоб Хадвар болтал фоном и дальше, а потому подбросил ему ещё один повод поразглагольствовать:

— А ярла Фолкрита, как я понял, ваш Марций что-то не очень жалует.

— Да потому что Сиддгейр тот ещё хитрец и прохиндей, — отмахнулся Хадвар. — Я, конечно, всё понимаю, ты не подумай. Я в легион пошёл, потому что, ну… а как ещё? Долг меня туда позвал перед родиной, скажем так. Но плести интриги против собственного дядюшки, чтоб самому сесть на трон, пусть и под охраной Империи — не знаю. Недостойно это как-то. Не по-человечески.

— А кто из ярлов никогда не участвовал в интригах, скажи мне на милость? — Беседу, к вящему неудовольствию Лодура, пришлось поддержать. — Постой, а с Денгейром Стунским что стало?

— Да ничего такого. Живёт себе в Фолкрите, Сиддгейр не стал бы его трогать. И небедно живёт, надо сказать. Просто он якобы «отказался» от трона в пользу племянника. Дело вот как было…

Лодур тяжело вздохнул и окончательно вывалился из реальности, почти не слушая его.

В попытке отвлечься от навязчивых мыслей о Хелгене Лодур осматривался по сторонам и любовался местами, которых не видел целых пять лет. Денёк в самом деле выдался погожий: теперь, когда солнце вошло в зенит, было тепло, но не жарко, на небе — ни облачка, а со стороны Белой реки веяло приятной прохладой. Месяц Последнего Зерна всегда такой: лето ещё правит погодным балом, но зелень на деревьях уже стала темнее и чуть грубее, подзапылилась, солнце явно подустало и не палит уже так нещадно, как прежде, и приближение осени чувствуется неуловимо в воздухе. Лодуру нравилось это ощущение, а уж вкупе со свежими ветрами предгорья, которые несли с собою сладкий запах горноцвета с примесью горько-терпкой, «хвойной» полыни, становилось совсем хорошо. И дышалось полной грудью, вопреки всем пережитым трудностям, и впервые за последние несколько дней он наконец осознал, что действительно вернулся домой. И, оказалось, страшно скучал по Скайриму.

— Эй, ты как? — Обеспокоенный голос Хадвара отвлёк его от мирного созерцания природы, и Лодура это раздражало. Они встали посреди изрытой колдобинами дороги. По правую сторону — лес, по левую, за редкими лиственницами и невысоким каменистым обрывом — изгиб реки, и даже за деревьями видно, как бурный поток блестит и переливается на солнце. Заглядение.

— Всё нормально. — Лодур почувствовал, как блаженное упоение свежим воздухом и почти не тронутой природой сменилось тяжёлым невидимым грузом на плечах. — Устал просто. И голова гудит.

— Немудрено, — понимающе кивнул Хадвар. — Ничего, до Ривервуда тут недалеко, а уж дядя Алвор точно не откажет нам в помощи. Скоро отдохнём.

— Может, спустимся к реке? — предложил Лодур, который всю дорогу места себе не находил от того, что тело у него страшно зудело от пота и грязи. — Нам бы вымыться. Похожи оба скамп знает на что.

— Да уж, вон, хоть топай на Ветреный пик пугать мародёров, от драугров не отличить, — развеселился Хадвар.

Сказано — сделано. Они спустились к реке и принялись отмываться. Вода в реке была едва тёплой и чуть мутноватой, с лёгким призвуком зелени от мха и водорослей, которые росли на дне редкими пучками между камней.

— Во имя Исмира, это наказание какое-то... — ворчал Лодур, пытаясь распутать свои длинные чёрные волосы. Как назло, от воды они спутывались только сильнее.

— Придётся попросить Сигрид одолжить тебе гребень. — Хадвар справился куда быстрее и теперь разглядывал громаду Ветреного пика, древнего нордского кургана, который возвышался над еловым лесом на противоположном берегу реки. Огромные арки его казались естественным продолжением горной вершины, словно драконьи рёбра торчали из каменной гряды.

— В детстве я так боялся этого места, — признался Хадвар.— Когда я был мальчишкой, мне про Ветреный пик снились кошмары. Будто драугры лезут прямо ко мне в окно и тянут ко мне свои гнилые лапы... Честно говоря, мне и сейчас-то тут не по себе.

— Я как-то раз видел драугров, — Лодура аж передёрнуло. — В Винтерхолде много курганов, их исследуют учёные Коллегии. Вернее, исследовали раньше... С талморским владычеством, правда, ну, сам наверняка понимаешь, как оно стало. Вроде как они только Талосу поклоняться запретили, но на самом деле поди, выпроси у юстициара разрешение на раскопки. Всё приходилось решать через него. Даже архимагу не под силу было как-то на это повлиять и ему перечить. Но один раз всё-таки удалось устроить нам экспедицию к руинам на юго-востоке от Винтерхолда, и... честно, хватило пары-тройки драугров, чтобы мы, глупые дети, испугались и убежали оттуда, сверкая пятками. Лет по тринадцать нам, что ли, было... Учителю нашему потом влетело, юстициар устроил истерику, дело с раскопками замяли. Глупо получилось. Но драугров я помню хорошо. У них... знаешь, глаза светятся. Синим таким, холодным светом, прямо посреди гнилой рожи... и ничего не выражают. Жуть.

— Да уж, по-другому и не скажешь... Так значит, ты всё-таки из Коллегии магов в Винтерхолде? — поинтересовался Хадвар: его явно распирало от любопытства. — Дела-а... Это как же тебя к Туманной заставе-то занесло?

— Да я, э-э... уехал из Скайрима лет пять назад. В Сиродил. Учиться, — неуверенно соврал Лодур. Глянув краем глаза на своё отражение в водах Белой реки, он заметил, что покраснел. Не зря говорят: «на воре и шапка горит» — по лжецу тоже всегда всё видно.

— Учиться... вы, маги, что, всю жизнь учитесь?

— Ага. Вроде того.

— Ну и как, многому научился?

— Да не особо... С тех пор, как Гильдию магов расформировали, в Сиродиле маги, разве что, за власть грызутся. Им как-то не до науки. Так я лет пять и промыкался, — повёл плечами Лодур, а про себя подумал: «Да прекрати же ты уже свои расспросы, во имя Талоса могучего!». Нервы натягивались струной, словно вот-вот порвутся.

— И недавно, получается, вернулся? А что ж наши всё болтали, что ты нарушитель границы? — упорствовал Хадвар. Ему было невдомёк, что Лодур не во всём был с ним честен, но что-то он такое, наверное, чуял. Но самому-то Лодуру не признаваться же было, в самом деле, что все предыдущие пять лет своей жизни он бесцельно мотался по всему Сиродилу, пьянствуя, воруя и перебиваясь случайными заработками в разных городах и поселениях до первого доноса страже за кражи кошельков в местных тавернах? Отчего-то не хотелось, чтобы Хадвар разочаровался и лишь утвердился во мнении, что Лодуру на плахе было самое место. Даже если это чистая правда. Где-то в левом подреберье беспокойно заворочалась совесть: «А ведь Хадвар же думает, похоже, что я неплохой человек...»

С другой стороны, видел же он, как Лодур замок взломал в крепости. Поди, обо всём уже догадался.

— Ну, честно говоря... так оно и есть, — виновато протянул Лодур и вид у него стал донельзя несчастный: худощавый, всё ещё будто немытый, вопреки всем стараниям, на лицо падают капли воды с мокрых волос, и глаза такие жалобные-жалобные, круглые-круглые. — Денег у меня не было, чтобы пошлину заплатить на имперской заставе, да и не всех нынче в Скайрим пускают из-за войны. А у меня тут брат родной. Остался в Коллегии. Я его приехал проведать, да как-то оно всё по-дурацки получилось… В общем, границу я правда перешёл в неположенном месте, но поймали меня не на этом.

— Мда-а, странный ты, конечно, парень, — изумился Хадвар. Какое-то время оба молчали: Лодур всё так же испуганно таращился на своего спутника, а тот внимательно рассматривал его лицо, словно пытаясь найти в нём подвох, разгадать наконец уже, врал ему Лодур или нет.

— Я... в общем, в Бруме жил в последнее время, — несмело продолжал Лодур, не отрывая от Хадвара ошалелого взгляда. — Как надумал вернуться, оттуда махнул через границу, там ведь рукой подать. А дальше, ну, добрался до Хелгена. Оттуда до Айварстеда. Собрался идти дальше на север, до Винтерхолда, но...

— Но нажрался до беспамятства где-то по дороге и решил, что лучше украсть у легиона кобылу? — расхохотался вдруг Хадвар, и Лодур мигом вспыхнул от стыда. — Ну ладно, ладно. Чего тебя, в самом деле, допрашивать. Пошли, нам бы до Ривервуда к вечеру доползти.

И всё равно после беседы с Хадваром у Лодура свалился камень с души.

Они медленно побрели по тропке, вилявшей по самому берегу реки, и постепенно обсыхали под мягко припекавшим солнцем. Довольно быстро тропка пошла слегка в гору, и вскоре они вышли обратно на большую дорогу над рекой. У ближайшего же поворота Хадвар обратил внимание на три стоявших полукругом вертикальных продолговатых камня. Они были обтёсаны на диво аккуратно и украшены рисунками созвездий и тонкими витиеватыми узорами, напоминавшими изображения ветров богини Кинарет на стенах нордских гробниц. Неужто сами древние норды поставили здесь эти продолговатые глыбы и выгравировали на них такую красоту? Лодур помнил, что один из преподавателей Коллегии, бретонец Деккер, писал научный труд о Стоящих камнях, коих во всём Скайриме отыскал, кажется, штук тринадцать, — однако самому Лодуру ни на один из камней посмотреть до сей поры не удавалось.

«Давно ли Деккер бывал здесь?» — подумалось Лодуру, когда он заприметил прямо за камнями, в низинке примерно пару-тройку дней назад покинутый прогоревший костёр. Едва ли, конечно, его учитель всё ещё продолжал свои исследования: он ушёл из Коллегии, когда Лодуру было лет семнадцать.

— Камни-хранители... Иди вперёд, посмотри, — вдруг подмигнул ему Хадвар. — Уж не знаю, правда это или нет, вы, маги, всяко лучше разбираетесь, но... вроде как они удачу приносят и, ну, оберегами служат, что ли.

Присмотревшись повнимательней, Лодур быстро понял, что перед ними камни с изображениями созвездий Воина, Мага и Вора. Трое созвездий-хранителей из тринадцати. Потому-то их камни, должно быть, и возвели в одном и том же месте.

— Тут нет камня с моим знаком, — быстро ответил Лодур. Астрологии их в Коллегии учили в первый же год, и он все созвездия помнил наперечёт: Лорд, Леди и Конь — подданные Воина, Ученик, Атронах и Ритуал — подданные Мага, Любовник, Башня и Тень — подданные Вора, а Змей угрожает им всем, своего месяца не имеет и путешествует по небу, раз за разом воруя чужой. Сам Лодур родился в ночь, когда созвездие Вора сменялось созвездием Ритуала. Признаваться в этом почему-то всегда было стыдно — вроде как даже звёзды подтверждают, что он и маг не особо успешный, и карманник так себе, ни туда ни сюда, — поэтому он даже здесь чуток привирал и говорил всем, что знак его — Ритуал. Вора предпочитал не упоминать, чтоб косо не смотрели, но жизнь уже не раз ему доказала, что от судьбы не убежишь. Но Лодур продолжал бегать.

— Так оно, вроде как, не важно. Знак Мага зато есть. — Хадвар пожал плечами. — Хотя, конечно, как знаешь.

И всё-таки, ведомый неясным любопытством, поджав в напряжении сухие, потрескавшиеся губы, Лодур подошёл ближе. Деккер никогда не брал их в экспедиции к Стоящим камням, но часто рассказывал о том, что созвездия считались особенно мощными проводниками магии Этериуса в Нирн, а потому напрямую влияли на способности и характер смертных, рождённых в определённые дни. Потому, должно быть, древние норды и ставили подобные камни по всему Скайриму. Материал, из которого были вытесаны обелиски, и характер узоров свидетельствовали о том, что созданы они примерно в то же время, что и лежавшие ныне в руинах постройки эпохи культа драконов, а значит, Стоящим камням насчитывалось не менее четырёх тысяч лет.
Ступив на площадку из песчаника, на которой они стояли крепко и прямо, не покосившись ни разу за столько веков, Лодур наконец лично, а не по чужим рассказам ощутил, как от Камней-хранителей повеяло неведомой силой. Она наваливалась на плечи не слишком тяжёлым, но ощутимым грузом, от неё немного клонило в сон. Перед глазами слегка помутилось, но Лодур списал это на усталость и слегка встряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Когда он осматривал созвездия на камнях, они будто слегка светились и мягко вибрировали ему в ответ. А в воздухе по-прежнему дурманяще пахло полынью и горноцветом, и всё происходящее напоминало Лодуру таинственный ритуал; воображение его разыгралось, а все ощущения словно вдвое усилились. Он стал чутче, чувствовал тоньше. Энергия камней что-то меняла в нём, но он, как ни силился, не мог объяснить, что.

Он шагнул ближе к среднему камню со знаком Мага, но тут левый обелиск уже очевидно и ярко вспыхнул созвездием Вора, оставив Лодура в испуге и крайнем замешательстве.

— Я... я не...

— А-а-а, так вот, в чём дело, — Хадвар нахмурился и кивнул, будто в чём-то убедился, но поспешил отшутиться: — Мне следовало ещё в крепости догадаться, что у тебя аж на роду написано вскрывать замки и воровать коней у легиона. Ну, что тут скажешь... не суди, да не судим будешь. Идём-ка лучше.

— Да. — Лодур шумно выдохнул и быстро отошёл от постамента с камнями, то и дело, впрочем, оглядываясь назад. — Да, пожалуй.

Сердце неистово забилось о грудную клетку, в ушах зашумело, и Лодуру повезло, что Хадвар молчал, потому что слова его вряд ли бы прорвались сквозь мутную пелену Лодуровой тревоги.

Зато спустя несколько мгновений неловкой тишины очень даже прорвался пронзительный волчий вой.

— Вот засада! — рявкнул Хадвар, обнажая меч. Из леса навстречу путникам выскочили три здоровых волка и с грозным рыком оскалили пожелтевшие зубы. Один из них прыгнул на Хадвара, но тут же плюхнулся на дорогу с рассечённым пузом и кишками наружу.

Лодур встрепенулся и вернулся в реальность. Как бы ни было ему стыдно перед Хадваром и за попытку соврать, и за недавний случай у Стоящих камней, и за проклятущую имперскую кобылу, и вообще за всё на свете, если их загрызут волки, толку от стыда станет мало — так он рассудил и приготовился обороняться. На удивление, несмотря на усталость, после «встречи» с камнями Лодур ощутил себя уверенней как маг и рассудил, что раз в катакомбах под Хелгеном создать огненный шар у него получилось, то уж отпугнуть пару лесных зверей труда ему не составит. Он сотворил поток огня и опалил шкуру одному из хищников. Запахло псиной и жжёной шерстью; волк, жалобно поскуливая, отступил обратно за деревья. Последний приноровился прыгнуть на Лодура со спины, но тоже быстро пал от меча Хадвара.

— Ты смотри, чуть голову ему не срубил! А? — похвастался Хадвар, слегка отодвинув ногой голову убитого волка. Что-то мерзко хлюпнуло, натянулись сухожилия, внутри показались белоснежные позвонки, хлынула кровь, и стало ясно, что волчья голова действительно почти отделилась от тела. Лодур зажмурился и часто задышал.

— Ну тебя...

— Да не дрожи, обошлось же! — Хадвар по-свойски хлопнул его по плечу, и Лодура только сильнее замутило. — Давай, пошли, вон, уже Ривервуд видно.

Открыв глаза, Лодур постарался сразу посмотреть вперёд, а не вниз, на трупы волков, и в самом деле заметил вдалеке соломенные крыши ривервудских хижин. В груди затрепетало от радости, а голодный желудок мигом требовательно заурчал.

К сумеркам они добрались до одноэтажной деревушки. Поселение раскинулось прямо на берегу реки, недалеко от того места, где она сворачивала на восток и каскадом водопадов низвергалась с гор прямиком на равнины владения Вайтран. На небольшом, но свободном от леса пятачке земли тут и там торчали по обеим сторонам мощёной дороги продолговатые дома с прочным каменным фундаментом, деревянными стенами и обязательным длинным козырьком над входом. Судя по большому количеству людей на дороге, Ривервуд всё ещё активно суетился, тут и там раздавались голоса, и народу на въезде отчего-то столпилось слишком много для такого маленького поселения.

Подойдя ближе и присмотревшись, путники увидели печальное зрелище: перепуганные и грязные, в перемазанных сажей рваных лохмотьях, босые, люди большой толпой ругались с группой местных жителей и старались всеми правдами и неправдами прорваться в Ривервуд на ночлег. Стражи в Ривервуде, как и ворот да заборов, объяснил Хадвар, отродясь не было, а посему семья, которая много поколений назад основала это поселение, заправляла делами самостоятельно. Во главе деревенских, уперев руки в бока, стояла худощавая блондинка в запылённом, усыпанном опилками тёмно-зелёном платье, надетом поверх изношенной рубахи. Она громко переругивалась с нежданными гостями.

— Это владения ярла Балгруфа! У нас своих голодных ртов хватает, ищите защиты у своего ярла! — властно крикнула она, когда толпа в очередной раз зароптала.

— Беженцы? — догадался Лодур. — Раненых много. Особенно с ожогами.

— И правда странно, что не к Сиддгейру уцелевшие пошли помощи просить... впрочем, кто куда ноги унёс, там и просят, — вздохнул Хадвар, осторожно прокладывая им обоим путь сквозь толпу, которая гудела и шумела на разные лады. До Лодура доходили только отдельные возгласы:

— Все товары сгорели! Проклятый дракон всё спалил!

— Куда ж теперь нам с двумя малыми-то!?

— Нога... нога отнимается, стоять больше нету мочи!

— Мамочка, я есть хочу!

— Да сколько же можно, пропустите! Здесь малые дети!

— Разойдись, кому сказано! Остолопы, вертайте взад! — К сухощавой нордке присоединился курносый мужчина с длинными пышными усами.

— Гердур с муженьком совсем распоясались... — пробормотал Хадвар, волоча Лодура куда-то вправо от ворот. — Давай-ка не будем лишний раз попадаться ей на глаза и обойдём толпу от греха подальше. Со стороны леса зайдём, да и всё.

Лодур припомнил слова Марция перед тем, как они разошлись разными дорогами, и мигом сложил два и два:

— Выходит, эта Гердур и заправляет всем в Ривервуде?

— Её предки и основали это поселение, у неё нет причин вести себя иначе, — покривился Хадвар. — Да только, если хочешь знать моё мнение, она такой же гнилой человек, как и братец её, Ралоф. Ты с ним сегодня уже имел честь познакомиться.

— Постой... Ралоф? Один из мятежников? Ах вот оно что...

Лодуру чуть яснее стала их с Хадваром непримиримая вражда.

У них ушло не так уж много времени, чтобы миновать скопление людей и пробраться в деревню огородами. Когда они обходили ивовый плетёный забор крошечного огорода, едва доходивший обоим до пояса, Хадвару помахал рукой энергичный черноглазый босмер, который стоял на крыльце невысокой хижины с соломенной крышей по правую сторону от грядок. В одной руке он держал тисовый лук, во второй — пару заячьих тушек, связанных друг с другом плотной верёвкой. За спиной на толстом ремне, перекинутом через плечо, у него был надёжно закреплён колчан со стальными стрелами.

— Вот это гости! Хадвар! Что, дядюшку навестить решил?

Лодур при виде незнакомца машинально втянул голову в плечи и отвёл взгляд, а вот Хадвар ничуть не растерялся и даже улыбнулся эльфу в ответ:

— Здравствуй, Фендал. Ты только тише… Не хочу с Гердур связываться.

— Так а ей ли запрещать тебе домой возвращаться? — подмигнул ему Фендал. — А то, вон, зашли  как мышки, как мышки... Что, кстати, за могучая мышь такая с тобой крадётся?

Рядом с невысокими от природы босмерами Лодур, несмотря на неразвитую мускулатуру, действительно даже выглядел вполне по-нордски.

— Приятель мой, — сдержанно ответил Хадвар. — Давай-ка потом я вас познакомлю, хорошо?

— Понимаю. — Фендал решил не приставать с расспросами, вновь махнул рукой, теперь уже на прощание, и скрылся в доме. Лодур же с Хадваром отправились своей дорогой.

— Лучше пока никому больше на глаза не попадаться, — рассудил Хадвар. — Фендал работает у Гердур на лесопилке, но он парень хороший, лишнего болтать не станет... Идём, нам осталось до конца улицы дойти, и мы на месте.

Лодур лишь вяло повёл плечом. Он размышлял о столпившихся на въезде людях, которые бежали от опасности в соседнее владение. Практически все они находились на грани отчаяния. Они всё потеряли. Среди них он видел калек с кровавыми лоскутами вместо конечностей и обгорелым гноящимся месивом вместо лица. Понятно было, отчего местные их пускать не хотели: уж вряд ли сами жили богато, лишние рты никому не нужны, а уж если ещё и лечить кого, и вовсе никаких денег и припасов не хватит. А впереди зима. И всё это так контрастировало с мирными и безмятежными видами Ривервуда, что просто в голове не укладывалось.

— Их сейчас таких много, — мрачно протянул Хадвар, будто прочитав его мысли.

— Что?

— И не только из-за дракона. Думаешь, Ульфрику дело есть до того, сколько деревень сгорит и сколько городов в крови утопят его люди, чтобы он у власти удержался?

— А имперцам есть дело? — Лодур и сам удивился, как зло и горько это прозвучало. Хадвар промолчал.

Ривервуду, вот, дела как будто не было. Из-за толпы на въезде гомон стоял на всю деревню, но большинство местных, за исключением группы во главе с Гердур, и ухом не вели — в основном попрятались по домам. Лишь пара мальчишек возилась с собакой у входа в таверну, да какая-то старушка переругивалась на пороге своего дома с сыном.

— Дракон! Я видела дракона!

— Боги всемогущие, мама, перестань! А то услышит кто ещё твои бредни и решит, что ты сумасшедшая!

«Если бы ты, парень, только знал, что в Хелгене творится…» — подумалось Лодуру. Они с Хадваром, впрочем, прошли мимо.

Практически у каждого дома росло какое-то неимоверное количество цветов, и теперь к запаху горноцвета и полыни примешались ароматы колокольчика, драконьего языка и лаванды, и в груди у Лодура наконец подразвязался противный тугой и липкий ком, и на душе хоть немного потеплело. Он не сразу сообразил, что это, должно быть, просто жаром повеяло из кузницы: они с Хадваром остановились у старого, но ухоженного на вид дома с деревянной пристройкой, в которой как раз трудился в поте лица у кузнечного горна крупный широкоплечий мужчина средних лет.

— Дядя Алвор!

Кузнец оглянулся в их сторону на оклик Хадвара, и его немолодое уже, но всё ещё привлекательное лицо вытянулось изумлённо. Взгляд глубоко посаженных под широкими бровями глаз потеплел, а за окладистой светлой бородой завиднелась улыбка.

— Хадвар! Вот так новости... Что ты тут делаешь? — Радость встречи мигом сменилась беспокойством. — Ты в увольнении?

Алвор спустился к ним по хлипковатой деревянной лестнице, натужно скрипнувшей под его немалым весом, присмотрелся внимательно к гостям и заволновался пуще прежнего.

— Кости Шора... Что стряслось с тобой? Неужто и ты тоже…

— Прямиком из Хелгена. Да, — мрачно подтвердил Хадвар. По их диалогу стало ясно, что жители Ривервуда, по крайней мере, в курсе того, что в Хелгене случилась какая-то беда.

Алвор не сразу нашёлся, что ответить, пока не вспомнил про Лодура: тот стоял у Хадвара за спиной, понурив голову, и в разговор не встревал. И неловко было, и тошно после всего, что они повидали. Расспросы после передряги — всегда самое отвратное. Всем сразу требуется узнать у тебя мельчайшие подробности того, что ты наоборот предпочёл бы забыть.

— А это кто с тобой?

— Это мой друг, и если б не он, может, я и не разговаривал бы сейчас с тобой, дядя. Он мне жизнь спас, — уверенно заявил Хадвар, и тут уже настала очередь Лодура удивляться, но он аж воспрял духом от такого заявления. Лицо его прояснилось, и он наконец-то смог взглянуть на Алвора без стыда и неловкости. Одно дело — входить в чужой дом союзником поневоле, и совсем другое — добрым товарищем.

— А друг твой, что, воды в рот набрал? — нахмурился Алвор.

— Прошу прощения... Меня Лодур зовут, — засуетился тот. — Я, э-э… из Винтерхолда. Рад знакомству.

— Взаимно, Лодур. Коли правда ты моего племянника спас, будешь дорогим гостем в моём доме.

— Дядя, давай-ка об этом потише... — Хадвар опасливо понизил голос, оглядываясь по сторонам. — Мы тебе дома всё расскажем.

— Проходите. — Алвор открыл перед ними дверь своего дома, и Лодур едва не лишился чувств прямо на пороге от того, что тело его, добравшись до цели, расслабилось и вспомнило, насколько сильно оно болело, утомилось и оголодало.

— Сигрид! У нас гости! — возвестил Алвор, приглашая Лодура и Хадвара за широкий приземистый дубовый стол, стоявший по левую руку от входа. Лодур плюхнулся на стул и тупо уставился на полоток, высокий, как в большинстве нордских каркасных домов. На первом и единственном этаже расположились и обеденный стол, и камин с чугунным котлом для готовки, и две застеленных козьими шкурами деревянных кровати, большая двуспальная и поменьше на ребёнка, а ещё одним условным «этажом» служил подвал. С трудом оторвавшись от бесцельного созерцания потолка, Лодур огляделся по сторонам и заприметил лестницу вниз, под дом по левой стене, аккурат у себя за спиной.

— Гости? — Из подвала вынырнула молодая нордка, непривычно загорелая для северянки: вероятно, много времени проводила за работой в огороде. — Хадвар! Сколько лет, сколько зим! Боги всемогущие, что с тобой случилось? И кого это ты с собой привёл?

— Подожди, Сигрид, — мягко остановил её Алвор. — Сообрази-ка лучше, будь добра, им что-нибудь поесть и сама приходи потом к нам, всё и расскажем.

— О, это мы запросто, — деловито заявила Сигрид. — Я недавеча как вчера такую здоровую тыкву с огорода приволокла! Дорти! Иди-ка сюда, помоги, да поживей!

— Иду, ма! — раздался снизу, на лестнице тонкий детский голосок.

— Дорти, наверное, уже совсем взрослая, — устало улыбнулся Хадвар.

— Не то слово. Сигрид, правда, жалуется на неё. Хочет, чтобы Дорти ей в огороде помогала, а она всё со мной в кузне суетится. Я, честно, рад буду, если она моё дело унаследует, недавно так ладно сковала свой первый кинжал! — Голос Алвора звучал донельзя гордо. — Впрочем, не о том сейчас. Народу в Ривервуд стремится много, да не разберёшь толком, что там в Хелгене случилось. Наши же никого не пускают. Особенно Гердур раскричалась, говорит: выгоню, коли кого к себе возьмёте. Я пытался ей возразить, да... ну, в общем, не вышло из этого ничего. Лучше рассказывайте.

Лодур был безмерно благодарен Хадвару за то, что он взял на себя труд пересказать все их совместные злоключения. Сил внезапно не осталось даже на то, чтобы произнести хотя бы пару слов. Он с трудом выдавил из себя «спасибо», когда Сигрид поставила на стол кастрюлю тыквенного супа и тарелку жареного кроличьего мяса, нарезала хлеба и устроилась рядом с мужем. Благо, хотя бы силы поесть у Лодура ещё оставались, и даже наскоро сваренный тыквенный суп показался ему с голоду пищей богов.

— ...И я тебе клянусь, когда палач занёс топор над его головой, на башню приземлился дракон! — рассказывал Хадвар в нервозном возбуждении, то и дело забывая о еде.

— Дракон!? — Алвор не понял, изумляться ему или гневаться. — Что за бредни?... Ты часом не пьян?

— Муж, — непреклонно возразила Сигрид, мягко положив руку Алвору на запястье, — дай ему договорить.

— Да что тут дальше расскажешь... От Хелгена остались только тлеющие руины, — убито заключил Хадвар, и у Лодура сердце сжалось при взгляде на его потемневшее лицо, от усталости похожее на морщинистую кожицу собачьего корня. Расспросы, правда, на этом не кончились: Хадвару пришлось в подробностях описывать весь их с Лодуром путь по катакомбам и дальше по лесу, пока супруги не убедились наконец, что выяснили всё, что могли. Лодур же продолжал упорно отмалчиваться, доел свою порцию, пригрелся и разомлел. Его потянуло в сон, и большую часть беседы он упорно боролся с желанием уронить голову на стол и хотя бы немного подремать, а от полутьмы, характерной для бедно освещённого парой-другой свечей помещения, веки тяжелели ещё пуще.

— Стремись дракон в самом деле в Ривервуд, нас бы уже постигла судьба Хелгена, — рассудил Алвор, раздумывая над услышанным. — Либо он улетел туда, откуда появился, либо полетел дальше, на Вайтран. Если так... вряд ли вы туда уже поспеете, но лучше поздно, чем никогда.

— Объявись тварь в Вайтране, зарево пожара было бы уже отсюда видно, — возразил Хадвар. — Но да, так или иначе, надо ярла Балгруфа предупредить.

— И то верно... Эй, парень, — Алвор обратился к Лодуру ровно в тот самый момент, когда он безбожно зевал, и тот аж воздухом подавился от неожиданности. — Да не пугайся. Что ты такого вообще натворил, что оказался в той повозке?
Хадвар тут же предупредительно зыркнул в сторону своего спутника, и Лодур понял, что лишнего болтать не нужно.

— Я... денег у меня не нашлось заплатить за переход через границу, а домой вернуться было нужно, — выдал он уже проверенную на Хадваре версию. — По глупости попался, в общем. А там уж не разбирали, коли оказался в одной повозке с Братьями Бури, так тоже мятежник.

— Я это к тому, что кабы ты дел не натворил, если тебя к ярлу Балгруфу отправить, — серьёзно сказал Алвор, и полный желудок Лодура тут же свело от напряжения. — Давайте-ка так. Вы отдыхайте, всё равно до Вайтрана сил дойти вам сегодня уже не хватит. Ложитесь спать внизу, Сигрид вам постелит. А утром решим, что с вами делать.

От мысли о скором сне Лодур воспрял духом, но как назло, стоило только ему устроиться и лечь, сонливость как рукой сняло. Несмотря на плотную, толстую лежанку из медвежьей шкуры, он всё равно замерзал, потому что от каменного пола веяло холодом, а от заметно подгнивших полок с первыми заготовками на зиму — сыростью. Всё тело болело и ломило от усталости, каждая царапина и синяк заныли с удвоенной силой, а не раз ушибленная голова порой кружилась так, словно он опять вусмерть напился, как в тот проклятый вечер, когда им с Локиром пришла в дурные головы идея украсть злополучную имперскую кобылу.

«Да нам обязательно повезёт! У нас даже имена похожи. Добрый знак!» — то и дело повторял в Лодуровой голове бодрый голос почившего соучастника.

— Вот тебе и добрый знак... — тихонько выдохнул он, прикрывая глаза, чтобы попробовать наконец поспать.

— Что такое? — Хадвар лежал рядом, укутавшись в точно такую же шкуру, и уже засыпал, но встрепенулся, как только услышал его бормотание.

— Да всё нормально... спи.

Какое-то время лежали тихо, но оба не спали. Наконец Лодур решился задать вопрос, который его очень беспокоил, но который он не задал за столом, потому что выпал из разговора в сытой полудрёме.

— Хадвар…

— А?

— Как думаешь, почему дракон не уничтожил другие города?

— Да скамп его знает…— Нет, правда. Ему бы хватило одного дня, чтобы сжечь пол-Скайрима. Тут что-то не так.

— В Вайтране таких ящериц раньше ловили и держали в ярловом дворце. Вот тебе и всё объяснение. Спи уже, во имя Исмира.

— Ладно, ладно... Извини.

— И лучше молча.

Хотя вопросов о драконе оставалось ещё очень много, Лодур повернулся к Хадвару спиной, чтобы не было больше соблазна поговорить, моргнул и наконец-то провалился в глубокий сон.

***

В это же самое время Марций Корвус, трибун и рыцарь-протектор Имперского легиона отогревался у камина в пустовавших покоях для тана при дворце ярла Сиддгейра в городе Фолкрит, допивал второй за вечер стакан вина и сочинял письмо домой, в Сиродил.

«...Судьба, отец, удивительная штука: сегодня так, а завтра сяк, оглянуться не успеешь, как от иллюзии покоя камня на камне не останется. Хелген рано или поздно восстановят. Беда в другом: если воистину правы нордские легенды о возвращении драконов, которые, по твоим же собственным рассказам, весьма серьёзно воспринимают некоторые твои знакомые, возможно, вскоре, подобно Хелгену, запылают города по всему Тамриэлю. Я не знаю, что думает обо всём этом генерал Туллий — мне бы до Мрачного замка ещё добраться, — но как бы там ни было, при таком раскладе домой я вернусь нескоро. Даже если дракон не имеет отношения ни к Братьям Бури, ни к иным силам, противостоящим Империи, это не повод успокоиться и сделать вид, что ничего не произошло. Я намерен настаивать на охоте на это существо, каким бы оно ни было опасным. Если оно в одиночку способно спалить целый город, значит, с возвращением драконов действительно может наступить конец если не света, то как минимум Империи.

Я не знаю, как быстро до вас в Имперском городе доходят вести с севера, но знаю, что ты можешь поведать о произошедшем лично императору Титу Миду II. Доклад генерала Туллия наверняка окажется на столе Его императорского Величества раньше, чем ты получишь моё письмо, но мы должны предусмотреть все варианты.

Есть, впрочем, ещё кое-что, о чём я хотел бы тебя попросить. Помнится, ты говорил, что кто-то из тех самых твоих знакомых может быть нынче в Скайриме. Если это действительно так, дай мне знать, могу ли я их как-то найти. Я отбываю в Солитьюд завтра, 18-го числа Последнего Зерна, но туда об этом не пиши, отправь письмо ярлу Сиддгейру, и я найду способ его получить, покуда орёл всё ещё не прилетел в Фолкрит. И да хранят тебя Восемь-и-один. Будь осторожен.

Любящий тебя сын,

Марций Корвус».

Марций сложил письмо вдвое и, поразмыслив немного, встал из-за колченогого круглого столика — вот тебе и покои для тана, нордское гостеприимство, скамп его — и сунул письмо под лежавшую на грубо сколоченной сосновой кровати подушку. Размял затёкшую шею. Подошёл к маленькому запылённому окну с толстыми стёклами. Вытер пыль со щеколды. Открыл её — и с наслаждением вздохнул полной грудью.

На смену душному запаху затхлости и пыли в комнату ворвался яркий, дурманящий аромат жёлтого горноцвета с терпкой примесью полыни.

Chapter Text

— И это, что, вся гробница? А я-то думал, они побольше будут!

Лодур усмехается и безо всякого страха шагает внутрь тесного древнего нордского дольмена, торчащего приземистым холмиком посреди снежной пустоши владения Винтерхолд. От камней веет холодом и сыростью. Влага мигом устраивается в лёгких комками мокрого, прелого мха.

— Во-первых, отнюдь не вся, её просто ещё предстоит раскопать целиком, — добродушно возражает ему мастер Толфдир, и Лодур нехотя оборачивается на голос, звучащий будто сквозь одеяло, или массивную дверь, или толщу воды. — А во-вторых, юноша, не стоит недооценивать местных мертвецов. Лучше не тревожить их по пустякам.

В груди у Лодура набухает, разрастается досада. Он не видит лица мастера Толфдира, но в то же время видит его прекрасно — обрамлённое пышной, непослушной копной чёрных волос, едва тронутое первыми морщинами, оно преисполнено чинного, снисходительного спокойствия. Как всегда. «Безопасность превыше всего, Лодур»; «ты слишком торопишься, Лодур»; «ай, не зря магом разрушения растёшь — норов буйный!» — и всё в таком духе. И лицо талморского юстициара — Лодур никак не может запомнить, как зовут этого надутого индюка — он тоже видит перед собой как живое: с неестественно вытянутым подбородком, до смешного жёлтой кожей и злобными маленькими глазками, с трудом втиснутыми на узкой морде. «Отчёт о любых находках по окончании экспедиции мне на стол!» — юстициара с ними нет, но Лодур и его голос тоже слышит, словно они всё ещё стоят на пороге Коллегии, и чопорный альтмер по-прежнему говорит с мастером Толфдиром в таком тоне, будто делает ему выговор заранее. На всякий случай. Из вредности за вытребованное разрешение взять троих учеников на место раскопок крошечного захоронения.

Из принципа игнорируя слова учителя, Лодур делает ещё один шаг в темноту кургана. Рука в плотной варежке из козлиной шерсти шершаво шуршит по обледенелому камню, пачкается в вековой грязи.

Им с Амдиром по тринадцать лет, а братишке Лофту и того десять. Малому сложнее всех: он упорно топает за мастером Толфдиром по снегу, вязнет в сугробах едва ли не по самую ярко-рыжую макушку, мёрзнет и постоянно жалобно пищит.

— Мастер Толфдир... тут что, есть драугры? — Стоит только подумать о младшем братишке, как он тут же испуганно подаёт голос. Лодур не видит и его тоже — он ушёл вперёд и как всегда лезет на рожон — но сердце у него сжимается от стыда.

— Вполне возможно, — подтверждает учитель, и Лодур понимает, что он прав, что лгать нынче не время, но ему больше всего на свете хочется повернуть назад, обнять меньшого, утешить, сказать ему, что бояться нечего. Вместо этого он вопреки, со зла  щёлкает пальцами, чтобы сотворить всполох огня, шагает дальше, и оказывается в круглом зале с железным саркофагом в самом центре и рассохшимся от времени и влаги деревянным сундуком. Судя по слишком уж аккуратному виду и пустоте внутри, учёные Коллегии уже осмотрели его и забрали всё ценное.

— Да всё тут тихо! — кричит он, надеясь своей бравадой утешить брата. — Тут гроб, всего один. И я его даже открыть не могу.

— А драугр-то сможет, если что! — Его окликает Амдир, высокий, худощавый юноша-альтмер с вечно болезненным взглядом и чуть вздёрнутым носом. У него тоже смешное лицо, но не такое противное, как у талморского юстициара, совсем другое, светлое, улыбчивое. Он вообще на большинство альтмеров не похож. Когда он оказывается рядом, Лодур чувствует его присутствие, даже не оборачиваясь. Рядом с Амдиром ему обычно спокойно и безопасно.

— Откуда нам знать, что гроб этот не проклят? — голосом друга говорит с Лодуром рассудок, но к его доводам он нынче глух. Нечто, чего Лодур сам не понимает, распирает грудную клетку, не даёт дышать, клокочет внутри первородным гневом, желанием спорить, злиться и разрушать.

— А вдруг там лежит что-нибудь ценное? Надо посмотреть!

— Лодур, тебе не зря сказали, что это может быть опасно.

— Да это просто тухлая гробница, вот и всё!

Лодур и Амдир стоят посреди крошечной камеры с низким потолком, и в ней становится жарче, чем в горниле Небесной Кузницы.

— Успокойтесь, — велит им Толфдир. Он едва помещается в узком дверном проёме, и фигура его словно нависает над Лодуром, и Лодур вынужденно умеряет бурлящий у сердца гнев. И Лофт, такой ещё маленький-маленький — он всё никак не растёт и вечно выглядит лет на шесть — рыженький-рыженький, глядит на брата встревоженно, и Лодуру стыдно. И перед ним, и перед мастером Толфдиром, и перед Амдиром, на которого он едва не выплеснул необъяснимую свою злость.

— Будет лучше, если отопру его я, — решает Толфдир.

— Да почему у вас у всех такой вид, словно мы забрались в огромный курган, полный драугров? — Лодур вновь проигрывает своему гневу и берётся спорить: — Вот, ничего тут такого нет!

Резким движением он, опередив любые действия Амдира и даже Толфдира, вдруг с необъяснимой лёгкостью распахивает гроб.

Раздаётся неприятный треск. Затем ещё раз. И снова. В стене замурованы ещё два саркофага, и драугры, вырвавшиеся за свободу, хватают Толфдира и Лофта, и мальчик пронзительно кричит.

Лодур паникует, пытается сотворить огненную стрелу, но чары ускользают от него, магия не слушается и утекает сквозь пальцы. Он оглядывается в поисках друга, но нигде его не находит, пока из центрального саркофага, хрипло дыша, не восстаёт ещё один драугр. Он тянет к Лодуру гнилые, трухлявые пальцы. Неживые глаза горят неестественным ярко-синим светом, и в этом свете Лодур с ужасом видит в иссохшем лице мертвеца черты Амдира.

И тогда Лодур тоже кричит, но воздуха не хватает. Драугр вцепился в него удивительно крепко для гнилушника и теперь сдавливает ему рёбра, душит его. Лодур судорожно хватает ртом воздух, извивается в смертельных объятиях покойника, пытается вырваться...

…он проснулся в холодном поту, дрожа как осиновый лист.

В панике оглядываясь по сторонам, он увидел знакомую медвежью шкуру, собственный наплечный мешок, служивший ему всю ночь подушкой, те же затхлые полки, тот же холодный каменный пол, и наконец сообразил, что всё ещё находится в Ривервуде, в подвале дома местного кузнеца. Ему уже давно не тринадцать, а Амдира в той давней экспедиции быть с ним никак не могло, потому что его бедный друг прибыл в Коллегию из Алинора лишь спустя три года после того случая. В одном лишь сон его не соврал: бедный Амдир лежит в могиле, но только никогда из неё не встанет, как бы Лодуру каждый день, каждую минуту своей жизни ни хотелось всё изменить.

Он обхватил себя руками за плечи и крепко зажмурился, стараясь глубоко дышать. Голова болела так, будто грозила вот-вот лопнуть как нагретая под солнцем тыква, попавшая под дождь.

— Эй... ты чего? Плохо тебе? — В подвал спустился Хадвар, который уже успел вымыться и переодеться, а значит, давно встал.

— Просто... кошмар приснился, — попытался отмахнуться Лодур, но выглядел при этом ещё паршивей, чем накануне, сразу после побега из Хелгена: бледный как мертвец, он почти задыхался и дрожал всем телом.

— Мне после того, как я впервые в настоящем бою побывал, тоже снились кошмары. — Хадвар присел рядом с ним и легонько потрепал его по плечу. — Это со временем пройдёт, ко всему привыкаешь. В смысле, я надеюсь, что ни в какие передряги тебя больше не занесёт, конечно...

— Всё нормально, Хадвар. Правда. — Лодуру от его присутствия становилось немного спокойней. — Спасибо тебе.

— Давай-ка, приходи в себя и ползи к столу, — посоветовал Хадвар. — Сигрид тебя покормит. И дядя хотел поговорить с тобой… Только не пугайся его, а то у тебя сейчас так лицо вытянулось.

Лодур и вправду вспомнил, что хозяин дома прошедшим вечером отнёсся к нему с закономерным подозрением, а потому вмиг успел себя накрутить. А Хадвар оказался очень наблюдательным собеседником и чутким другом.

— Ладно... договорились. — В ответ на его замечание Лодур даже слегка улыбнулся.

— Вот и молодец.

Лодуру потребовалось ещё несколько мгновений тишины, чтобы окончательно успокоиться: кошмары ему снились отнюдь не впервой, но он всё никак не мог привыкнуть к ним. И это-то за целых пять лет. Пока взгляд его тревожно и бессмысленно блуждал по полкам — концентрация на предметах вокруг худо-бедно помогала унять тревогу, — он обратил внимание на несколько бутылок вина на полу, под нижним ярусом. Однако любые мысли об этом Лодур постарался поскорее прогнать: во-первых, его в этом доме и так хорошо привечали, ни к чему без спросу брать чужое; а во-вторых, между эпизодами повторения одних и тех же ошибок хотя бы ради приличия должно проходить какое-то время.

Чтобы не зацикливаться на всякой ерунде, он — не без труда и боли в мышцах — поднялся на ноги и тут же понял, что головокружение никуда не делось, не слишком сильная, но ощутимая боль в обожжённой ноге — тоже, а значит, если его всё-таки отправят в Вайтран, дорога предстояла долгая и трудная. Человека, для которого вполне в порядке вещей было шататься пьяным по улицам городов Сиродила, не напугать такими перспективами, но трудности за последние сутки Лодуру порядком поднадоели. Пришлось ещё немного посидеть и подлечиться: смазать ногу средством от ожогов, позаимствованным в Хелгене, и поколдовать для надёжности. Вероятно, Хадвар был всё-таки прав, когда заставил Лодура подойти к Стоящим камням: даже если просто сработало самовнушение, эффективно же оно работало, скамп побери! Полностью больную ногу он всё ещё не залечил, но боль облегчил изрядно. Сутками ранее самые простейшие заклинания выматывали Лодура до крайности и вмиг лишали его магических сил, которые потом восстанавливались мучительно долго и, как говаривали в Сиродиле, в час по чайной ложке (Лодура смешила мысль о том, что в Скайриме никому и объяснить было бы невозможно, что это за «чайная ложка» такая, и для чего она нужна). А теперь он легко сотворил целебные чары и мысленно возблагодарил преподавательницу из Коллегии, Колетту Маренс, которая всем без исключения ученикам прямо-таки на мозгу своим высоким, противным голосом вырезала аксиому: «Школа восстановления — полноценная школа магии». А тогда, в юности казалось, что уж чьи-чьи, а её занятия прогулять — святое дело. Позднее выяснилось, что очень зря.

На лечение времени ушло порядком, и Лодур забеспокоился, что слишком задержался, когда услышал оживлённый разговор на первом этаже. Одеваться пришлось наскоро, да ещё и влезать в грязную до невозможного робу. Однако, когда Лодур, всё ещё слегка прихрамывая, доковылял до первого этажа, то сразу с досадой понял, что можно было ещё повременить.

Он стал свидетелем крайне неприятной ссоры: на пороге дома стояла Гердур, женщина, которая днём ранее не пустила беженцев из Хелгена в Ривервуд, и теперь она яростно спорила о чём-то с Алвором.

— Эти люди пришли к нам из соседнего холда. Мы же не обязаны кормить весь Скайрим! Урожай в этом году не ахти, а ты предлагаешь в каждый дом подселить по голодному рту!? — возмущалась она. — Я не жестокосердная, Алвор. Я просто забочусь о тех, о ком могу заботиться.

— Разве по-соседски мы вчера поступили с ними? — хмурился кузнец, нервно подёргивая себя за бороду. — Не дело это, Гердур.

— А что было делать? Лукану в убыток работать? Дельфине? Тебе, в конце концов? Эти люди не только не смогли бы заплатить ни гроша, но и вымели бы из Ривервуда за просто так всё, что можно было продать! Да ещё и перед самыми холодами!

— Да не об одних же деньгах печься человеку, в самом деле!

— В самом деле? — Голос Гердур вмиг похолодел. — В самом деле, Алвор? Про заказ мой недавний, чай, помнишь хорошо, а? Знаешь же, что и для кого я тебя сковать попросила. Вижу, всё понимаешь — так что скажешь? Не в деньгах дело, Алвор?

Кузнец побледнел. Лодур, застывший на лестнице в подвал, видел, как вытянулось лицо Хадвара, который сидел тише воды ниже травы у стены слева от входа так, чтобы Гердур его не заметила. Не только Алвор — все, действительно, всё понимали.

Когда Гердур ушла, Хадвар, ни слова не сказав дяде, ушёл обратно в подвал мрачный и понурый. Они с Лодуром переглянулись, и Лодур с горечью заметил, что таким серым лицо Хадвара ему не казалось даже в туннелях под крепостью Хелген, когда они, едва не умирая от страха, крались мимо спавшей медведицы или сражались с мятежниками не на жизнь а на смерть.

— Здравствуй, Лодур, — со вздохом поздоровался Алвор. — Как ты? Как спалось?

— Всё хорошо, — убедительно соврал Лодур и решился подойти ближе. — Спасибо.

— Присаживайся. — Алвор кивнул в сторону стола. — Сигрид и Дорти в огороде, а Хадвар... уже позавтракал.

На столе стоял поднос со свежими пирожками с яблочной начинкой, и Лодур мигом почувствовал, как рот его наполнился слюной, но гораздо больше, чем поесть, хотелось решить иную проблему. Узнав у Алвора, что мылись по тёплой погоде прямо в реке, Лодур одолжил у него чистую одежду — простую белую рубаху да льняные штаны, — выяснил, где стоит бочка с древесной золой*, и перед завтраком сначала отправился к месту вчерашнего спора, чтобы выйти за пределы деревни и вымыться наконец как следует. Ещё прошедшим вечером на подходе к Ривервуду он заприметил тихую рощицу на противоположной стороне реки. Из рощицы прямо над рекой наклонялась, удобно закрывая обзор со стороны города на небольшой прибрежный участок реки, плакучая ива — идеальное место, чтобы помыться без лишних свидетелей.

На въезде в деревню Лодур заприметил оставленные по обочинам дороги пепелища от костров: хелгенцы, вероятно, ночевали здесь, но утром отправились в дальнейший путь, сообразив, что им в Ривервуде ничего не светит. От воспоминаний об этих несчастных Лодур вновь приуныл. Повезло же ему, для него-то нашёлся в лице Хадвара проводник, а за остальных заступиться было некому. Впрочем, во взгляде Гердур, ожесточённо спорившей с Алвором, он тоже заметил беспокойство, только иного рода: когда она говорила о том, что судьба Ривервуда ближайшей зимой тревожит её куда сильнее, чем беды жителей разорённого Хелгена, она, как показалось Лодуру, вовсе не лгала. И даже если преувеличивала возможные беды, то не для красного словца, а из искренней заботы об односельчанах. Возможно, такие люди и убегали в лагеря мятежников: уверенные в своей правоте и готовые отстаивать её с горящими глазами, споря до хрипоты.

А вообще, конечно, наверняка всякие убегали.

Добравшись до ивы и спрятавшись за ней, Лодур с наслаждением поплескался в реке, переоделся и постирал робу, протёр дорожные сапоги из козлиной кожи и ощутил себя после всех этих процедур совершенно иным человеком.

Когда он вернулся в дом Алвора, то сразу понял, что у них с Хадваром, видимо, состоялся непростой разговор: последний уже стоял на пороге с наплечным мешком за спиной и явно собирался уходить.

— Бывай, в общем, дядя… О, Лодур. Славно, что ты вернулся. — Хадвар без тени привычной улыбки слегка потрепал его по плечу. — Я всё тянул с уходом, хотел с тобой попрощаться.

— Постой... так разве не вместе мы с тобой дальше пойдём, до Вайтрана? — Вроде бы Хадвар ещё прошлым утром был Лодуру совершенно чужим человеком, а теперь почему-то расставаться не захотелось. Перспектива грядущего одиночества Лодура совсем не радовала.

— Нет, приятель. Извини. Я в Солитьюд отправлюсь лучше, а ты давай-ка к ярлу поторопись. Удачи тебе.

— Удачи, — растерянно пожелал Лодур в ответ и вдруг крепко обнял Хадвара на прощание. — Спасибо тебе за всё.

— Ну, ну, расчувствовался, — тот хлопнул его по спине, и у Лодура аж хребет хрустнул. — И тебе спасибо, дружище. Может, ещё свидимся. А про вступление в легион правда подумай.

— Да я, может... потом, — невнятно промямлил Лодур, чувствуя привычную пустоту в груди.

И тем не менее, вопреки очевидной грусти, они попрощались, и Хадвар пошёл своей дорогой.

— Тебе, Лодур, тоже пора, — печально рассудил Алвор. — Сейчас поешь, я тебе дам денег на дорогу, чай, нет ведь у тебя ничего? И в путь.

— Да я... ну, у меня есть пять золотых, — Лодур невесело рассмеялся. Эти пять золотых он вытащил из кармана мёртвого палача в катакомбах под крепостью Хелген, хоть палач и так отдал за него самое ценное, что у него было.

— Не густо, — усмехнулся Алвор. — Этого тебе даже на комнату в таверне не хватит.

Они вернулись в дом. Лодур позавтракал, Сигрид собрала ему еды в дорогу, а Алвор выдал ещё десять септимов, и Лодур очень долго благодарил супругов за гостеприимство, кров и пищу, и пожимал Алвору руку, пока не устал.

— Мне, может, стоило к торговцу заглянуть, чтобы не объедать вас? — смущённо поинтересовался он напоследок у Алвора.

— К Лукану? Так его «Ривервудский торговец» закрыт. — Сигрид даже удивилась. Лавочка расположилась прямо через дорогу от их с Алвором дома, и ко двери, в самом деле, наскоро и криво была прибита табличка «закрыто». — Их вроде обворовали недавно.

Лодура это ничуть не изумило. Стражи в Ривервуде не было, а Гердур, при всём своём беспокойстве за односельчан, не могла лично отлавливать каждого вора и тащить его на ярлов суд в Вайтран.

— Не тревожься, с нас не убудет. Это только Гердур кажется, что её все вокруг объедают. — Алвор явно до сих пор переживал из-за недавней ссоры с хозяйкой лесопилки, да и с Хадваром явно тоже поругался. — Ладно, бывай здоров. Счастливого тебе пути, Лодур.

И добавил тихо, почти неслышно:

— Да хранит тебя Талос.

***

Ривервуд быстро остался позади.

Ещё прошедшим вечером деревенька показалась Лодуру удивительно тихой: только на въезде стоял страшный гвалт, а в остальном жизнь словно бы замерла. Теперь же, стоило только поутихнуть впечатлениям от недавних событий, дела пошли своим чередом: громко переругиваясь, таскали брёвна работники лесопилки; деревенские дети со звонким смехом и весёлым гвалтом гоняли по берегу реки лохматого серого волкодава; проснулся и клянчил у прохожих монетку местный пьяница, проспавший всю ночь на пороге таверны, куда его уже давно не пускали; звон стали из кузницы Алвора разносился по всей округе, так что слышно было на половину Ривервуда; а упорная старушка, которая накануне доказывала сыну, что видела дракона, снова взялась за своё.

Лодур от громких голосов и оживлённого шума быстро устал и постарался как можно скорее покинуть поселение, которое, напади на соседей хоть имперцы, хоть Братья Бури, хоть дракон, всё равно жило сегодняшним днём и едва ли могло себе позволить волноваться о будущем. Возможно, Гердур именно это и беспокоило... В последний раз взглянув на Ривервуд со стороны моста через Белую реку, Лодур поправил ремешки заметно потяжелевшего под грузом припасов заплечного мешка и пересёк мост, за которым на другом берегу дорога разветвлялась: направо — спуск на равнину в сторону Вайтрана, прямо — вверх, в горы, прямиком к Ветреному пику.

Лодур отправился, конечно, направо — но, даже просто проходя мимо дороги к кургану, почувствовал, как со стороны гор повеяло холодом. Ветреный пик отнюдь не просто так получил своё название: там, на самой вершине горного хребта его каменные арки и могучие стены продувались ветрами со всех сторон.

Дорога на Вайтран же уютно зазывала вперёд приятной тенью: сквозь еловые заросли по обеим сторонам дороги ненавязчиво, едва-едва, лишь изредка поблёскивая, пробивались солнечные лучи. Дорожка довольно быстро свернула в сторону от реки, но ощущение лёгкой прохлады никуда не делось, и Лодур даже замедлился невольно, чтобы насладиться моментом, подышать свежим воздухом и в очередной раз порадоваться тому, что вернулся назад в Скайрим. Он много раз путешествовал по Сиродилу, вынужденно перебираясь из города в город в поисках работы или в попытках скрыться от местного правосудия, но равнинные леса центральной провинции, слишком тёмные и влажные, с густым подлеском не впечатляли его так, до дрожи и трепета где-то под сердцем, как хвойные горные леса его, казалось бы, неприветливой родины.

Обогнув невысокую скалу, врезавшуюся бесцеремонно в самую гущу деревьев, Лодур заприметил впереди выход на большую дорогу шириной с пару телег, которая сворачивала вправо и вела вниз, мимо каскадов водопада и далее к очередному мосту через реку уже на равнине. Это означало, что до Вайтрана оставалось не так уж и далеко. Отодвинув широко раскинувшиеся еловые лапы, он протиснулся между ветвями и быстро вышел на тракт, свернул ещё раз вправо, к водопаду и начал спуск по каменистым ухабам, время от времени замедляясь из-за вполне терпимой, но всё-таки неприятной ноющей боли в ноге. Бурный поток гудел совсем рядом, за негустым рядком деревьев по правую руку от него, и Лодур нет-нет, да останавливался ненадолго, прислушиваясь к шуму водопада и лёгкому шелесту прохладного северного ветра, который норды называли «дыханием Кин».

А потом он вынырнул из лесной полутьмы, вышел к месту, где срывался окончательно вниз, в реку водный поток, — и обомлел. Справа от водопада тянулась дальше на север высокая горная гряда, упираясь белоснежными вершинами в небеса, а где-то там, на равнине высился, как будто почти не уступая горам в размерах, могучий обелиск, построенный тысячи лет назад непоколебимыми людьми, которые уже в ту пору населяли эти земли. На самом верху обелиска красовался, раскинув крылья, вытесанный из камня орёл** с массивным клювом, весь украшенный характерной витиеватой древней нордской резьбой, похожей на ту, что они с Хадваром видели на Стоящих камнях. И от вида этого изваяния, будто легко парившего в воздухе, несмотря на полностью каменное тело, у Лодура захватило дух, и сердце забилось чаще, и к безумному восторгу мигом прибавилась давящая на грудь печаль.

Раньше он и понятия не имел, как сильно любил свой дом. Для того, чтобы это осознать, ему понадобилось пять лет в Сиродиле...

...и одно убийство. Или теперь уже не одно? Разве несколько мятежников из крепости Хелген не в счёт? Разве не были они такими же нордами, как он сам? Быть может, кто-то из них даже был родом из этих мест и умирал с мыслью о гордом каменном орле, стремящемся ввысь — должно быть, в Совнгард.

Лодур взглянул на свои руки, и они будто заалели, потому что полуденное солнце теперь на открытой местности сильно било ему в глаза и мешало как следует смотреть перед собой. Укол совести оказался болезненным. Ему захотелось мигом всё бросить и убежать вновь, спрятаться, не говорить с ярлом и не смотреть в глаза ни ему, ни кому бы то ни было ещё в этом прекрасном, суровом, истерзанном краю, не глядеть на орла, потому что даже он взирал на Лодура в ответ с осуждением с высоты своей благородной древности.

От унылых мыслей его оторвал грубый толчок в плечо.

— Эй, ты! Не мешайся тут под ногами! — Толкнул его, как выяснилось, крепкий смуглый имперец с пышными усами и выщербленным рубцами лицом. — У нас дело государственной важности.

Оглянувшись, Лодур понял, что не заметил имперский конвой, который вёл пленного норда, немного похожего на Ралофа. Убедившись, что это не его знакомый, Лодур отошёл с дороги в тень разлапистой ели, которая росла на берегу прямо у края водопада, подождал, пока печальная процессия отойдёт на достаточно большое расстояние, чтобы не обращать на него внимания, и лишь затем продолжил путь.

От хорошего настроения не осталось и следа.

Впрочем, совсем скоро он уже спустился на равнину, прямиком к очередному мосту через реку, но переходить его не стал, а свернул налево, в сторону понатыканных тут и там одноэтажных домиков с деревянными крышами, выкрашенными в яркий синий цвет — характерно вайтранская примета. Впереди замаячила фигура стражника в остроконечном шлеме, кольчуге с охровой накидкой и с выцветшим дубовым щитом с изображением конской головы. А чуть поодаль от сельских домишек, на другой стороне реки на холме возвышался величественный многоярусный Вайтран, окружённый высокой каменной стеной с квадратными смотровыми башенками. На самой вершине холма стояла жемчужина города — Драконий Предел, ярлов дворец с деревянными крышами, украшенными резными фигурками драконов на коньках***.

В отличие от лесистой горной местности, здесь, на равнине деревьев практически не было, только местами торчала неровными пучками уже пожелтевшая в преддверии осени, высокая и пыльная трава, разукрашенная тут и там, будто яркими мазками, жёлтым драконьим языком да всевозможными видами горноцвета. По прямой и ровной дороге идти было куда приятней, и Лодур быстро миновал местную медоварню (а как хотелось там задержаться!), прошёл мимо нестройного ряда домиков с плюгавыми кособокими заборчиками и огородами, полными капусты, мимо мельницы с такой же ярко-синей крышей, как и у остальных зданий, и свернул в последний раз направо у конюшни, где дорога вновь разветвлялась. Прямо, меж громадных древних нордских ритуальных камней, похожих на торчащие из земли кости с уже знакомой витиеватой резьбой****, дорога простиралась дальше на запад, в сторону Рорикстеда и далее на территорию Предела до самых Друадахских гор. Лодур же направился по ответвлению дороги, ведущему прямиком ко внешним городским воротам. На его счастье, они были открыты.

Перейдя мостик через измельчавшую на равнине речку, он услышал характерный мурлыкающий говорок: слева от ворот у стены, рядом с массивным валуном раскинул палатки каджитский торговый караван. На валуне сидели, болтая ногами, худенькие детишки с непропорционально большими ушами и тощими хвостиками, чуть поодаль худощавая кошка с медными кольцами по штуке в каждом ухе разводила костёр, а её здоровенный, почти с норда ростом собрат со стальным мечом на поясе ходил вокруг лагеря, поглаживая пышные усы и всем своим видом давая понять, что ворам и обидчикам не поздоровится, если они хоть пальцем тронут караван. У входа в палатку на разноцветном круглом плетёном ковре, полинялом от времени и солнца, сидел седовласый кот-торгаш с вытянутыми чёрными ушами и грязно-серой приплюснутой, широконосой мордой.

— Здр-равствуй, путник! Каджит пр-риветствует тебя в своей лавке, — с хитрой улыбочкой промурчал он, привлекая внимание Лодура. Тот отрицательно покачал головой, но поговорить всё равно остановился: кошколюди его всегда поражали самим фактом своего существования, а в Скайриме их ещё и в города не пускали, чтоб не тащили всё, что плохо лежит, так что Лодур впервые увидел каджитов только в Сиродиле и всё никак не мог к ним привыкнуть.

— Прости, мне нечего тебе продать и не на что купить твои товары.

— А... какая досада. — Голос у кота был хрипловатый — один из признаков каджитской старости. — А каджит думал, вдр-руг ты путешественник, котор-рому очень нужен уникальный, неповтор-римый, пр-рочный и остр-рый ввар-рденфельский кинжал! Эбонитовый, честное слово.

— Да знаю я вас. — Лодур даже усмехнулся: уж что-то, а каджитская хитрость была знаменита на весь Тамриэль, и в Сиродиле он тоже не раз видел, как котяры впаривали покупателям всякое барахло за большие деньги. — Эбонит нынче не достанешь, на Солстейме уже много лет ничего не добывают, а из Морровинда больно дорого везти. Будь он настоящий, ты бы его не втюхивал на дороге первому встречному.

— Хм... каджиту попался слишком осведомлённый путник. Может, хоть зельице какое тебе пр-ригодится? — заискивающе осклабился кот, указывая на бутыльки с разными отварами, стоявшие на столике при входе в палатку.

— Может, попозже и пригодится. — Лодуру разговор уже надоедал. — Прости, в город мне надо.

— Как знаешь. Но помни: если у тебя есть деньги, у каджита есть товар-р!…

Кот быстро исчез из виду: Лодур быстрым шагом поднимался по мощёной дороге, которая вела на вершину холма. Миновав внешние ворота, а затем ещё одни с откидным мостом через совсем уж неглубокое, узенькое ответвление речушки, он добрался до внутренних стен города. Тут мощные дубовые ворота уже оказались заперты. Их стерегли двое стражников, и хотя лиц их Лодур не видел за забралами шлемов, позы их и тон выражали усталость и безразличие. Городские гербы с конскими головами на щитах облезли и потрескались, казалось, тоже от переутомления.

— Чего тебе? — лениво спросил один из них. — Не видишь, заперто. Ярл не велел никого пускать.

«Значит, они уже знают о драконе? Да пожалуй, что знают», — размышлял Лодур: «Может, беженцев из Хелгена принимать не хотят?».

— Я из Хелгена, — тем не менее, сказал он. — На город напал дракон. Я пришёл вашего ярла предупредить. Не ровен час, дракон вернётся.
Лодур готов был поклясться, что за забралами стражники переменились в лицах.

— Из Хелгена?... Другое дело, — засуетились они. — Проходи. Ярл... наверное, захочет тебя видеть. В Вайтране со вчера только и разговору, что о драконах. Весь Драконий Предел на ушах из-за вашего Хелгена.

Дубовые ворота медленно, с тяжёлым скрипом распахнулись, и Лодур увидел перед собой площадёнку, от которой тянулась вперёд, на север широкая главная улица, шумная, многоголосая, полная людей. Отвыкший за время долгого пути домой от городской толпы, Лодур поёжился немного и нырнул в гущу повседневной суеты.

День был в самом разгаре; главная улица привела Лодура к торговой площади, где со всех сторон лились в уши наперебой голоса, низкие и высокие, зычные и тонкие, мужские и женские:

— Броня! Оружие и броня!

— Свежие овощи!

— Мясо, свежее мясо! Совсем недавно бегало!

— В лавке Белетора всё продаётся, хоть даэдра в ступе!

Лодур мигом оглох, ошалел от пёстрого многообразия лиц и одежды, от елей на холмиках меж домов, которые казались почему-то зеленее лесных, от уже знакомых ярко-синих крыш и от запахов овощей, фруктов, трав, древесины, плавленного металла... Всё смешалось в Вайтране, городе, основанном легендарными Соратниками, дружиной короля древности Исграмора; городе, ставшем благодаря столь удачному местоположению крупной торговой точкой в самом сердце Скайрима. Городе, который умело подстроился под нынешние совсем не героические, практичные времена, но всё ещё бережно хранил память о своём славном историческом прошлом. Не зря он, пожалуй, оставался единственным в Скайриме, где всё ещё сохранялся нейтралитет между имперцами и Братьями Бури. Вайтран поспешности и радикализма вообще не любил, и местные правители испокон веков во всём искали «золотую середину».

Лодур поспешил как можно скорее выбраться из толпы на порог местной таверны с предсказуемым для Вайтрана названием «Гарцующая кобыла». Решив переждать с полчаса самой оживлённой торговли на площади, а заодно выяснить заранее, есть ли там свободные комнаты, Лодур прошмыгнул внутрь. Поговорив с местной трактирщицей Хульдой, он тут же отдал ей десять септимов за комнату на вечер, а затем отправился пробиваться сквозь вайтранское столпотворение к длинной, высокой каменной лестнице, которая вела от торговой площади к самому зажиточному району города — Облачному. Там, среди двухэтажных белокаменных особнячков местной знати и садов с деревянными сетчатыми оградками прямиком за центральной площадью стоял величественный дворец ярла.

***

Тронный зал Драконьего Предела был погружён в приятную полутьму.

Дворец оказался ещё масштабнее, чем Лодур себе представлял: он почувствовал себя маленькой букашкой, когда стражники открыли перед ним очередные мощные двери с коваными кольцами вместо ручек. Первый ярус здания напоминал типичный для других городов Скайрима «длинный дом», в котором жили обычно ярлы: узкий, квадратный предбанник при входе, а дальше — просторное, широкое помещение с обеденными столами. Вот только в Драконьем Пределе попросту не могло быть ничего, что можно было бы описать как «узкое» или «тесное». Вся эта часть дворца была одним огромным, высоченным этажом — задрав голову, Лодур разглядел наверху под треугольной крышей открытые взору, никак не спрятанные деревянные балки. Из предбанника, где усердно намывала пол старая служанка, похожая на сморщенный гриб, в главный зал вела невысокая, но очень широкая лестница. Поднимаясь, Лодур слышал скрип собственных сапог по полу и по инерции почти крался: до него доносились из дальнего конца зала громкие голоса, и он тревожился, что помешает приближённым ярла или даже самому правителю Вайтрана обсуждать… по правде говоря, он понятия не имел, что могли бы обсуждать ярлы со своими приближёнными.

В середине помещения было вырыто и выложено камнем место под костёр. Очаг горел, слегка потрескивая, и в Драконьем Пределе царило уютное тепло. Пахло деревом и хвоей. За длинными отполированными сосновыми столами по обе стороны от очага никто не сидел, но чистые приборы на них всё равно зачем-то расставили. В дальнем конце зала располагался на небольшом возвышении резной трон ярла, вокруг которого собрались несколько человек.

Ярл Балгруф Старший оказался усталым белокурым мужчиной средних лет, худощавым, но крепким — и очень бородатым. Его измождённое лицо со впалыми щеками показалось Лодуру ужасно недовольным; ярл нервно покусывал пухлую нижнюю губу и то и дело прикрывал глаза, под которыми пролегли тёмные круги. Утомлял его в данный момент плюгавенький, лысоватый имперец с жидкими усиками и кустистыми бровями.

— Мой господин, прошу вас! Мы должны собрать больше сведений, прежде чем предпринимать какие-либо действия...

— И что я по-твоему должен делать? — сурово оборвал его ярл, и маленькие глазки имперца мигом трусливо забегали по сторонам. — Ничего? Я не могу просто оставаться в стороне и смотреть, как этот проклятый дракон разоряет мои владения и убивает моих людей!

Услышав это, Лодур понял, что явился вовремя. Помявшись ещё немного и оправив одежду и волосы, которые он затянул в более-менее аккуратный хвост перед визитом во дворец, он прочистил горло — и мигом обнаружил в опасной близости от него острие чужого меча. По коже от невесомого прикосновения стали побежали мурашки.

— Что за бесцеремонность!? Ярл Балгруф не принимает посетителей.

Перед Лодуром стояла поджарая рыжая данмерка в клёпаной кожаной броне. Судя по тому, как она резво бросилась на незнакомца, была она, вероятно, хускарлом, ярловым телохранителем.

— Я... у меня новости из Хелгена. О нападении дракона. — Голос у Лодура со страху подсел, но он постарался сказать это как можно громче, чтобы ярл тоже его услышал. И был прав: Балгруф мигом поднялся с трона и вперился в посетителя внимательным взглядом. Маленький имперец почтительно склонил голову и поспешно отскочил в сторону, а ярл молча кивнул эльфийке, и она убрала стальной меч обратно в висевшие на поясе ножны.

— Тогда ясно, почему стража тебя пропустила, — протянула она. — Идём. Ярл будет лично говорить с тобой.

У Лодура кровь застучала в висках. На ватных ногах он подошёл к ярлу, низко поклонился и замер, не понимая, что делать дальше. Он ведь ни разу с ярлами не общался. Даже в родном Винтерхолде, два кола три двора — и то не доводилось.

Балгруф жестом дал ему понять, что с церемониями можно заканчивать.

— Так значит, ты свидетель нападения на Хелген? И там действительно был дракон? — поинтересовался он. Лодур разогнулся наконец и тихо ответил:

— Да, мой ярл. Имперцы как раз собирались казнить Ульфрика Буревестника, когда дракон напал, и... Хелген... нет больше Хелгена.

Он и не подозревал, как тяжело ему дадутся эти слова. Сразу стало нечем дышать, будто он снова оказался там, в горящем Хелгене и задыхался от дыма и пепла.

— Я так и знал, что Ульфрик как-то с этим связан, — нахмурился ярл. Лодура изумила такая уверенность, и он тут же принялся взвешивать про себя, стоило ли говорить, что мятежный «истинный король Скайрима» недоумевал ничуть не меньше остальных и явно был тут ни при чём.

— Что скажешь теперь, Провентус? — язвительно обратился Балгруф к плюгавому имперцу. — По-прежнему считаешь, что стены нас защитят от любой беды? Даже от дракона?

— Мой господин, нам немедленно следует послать войска в Ривервуд, — рассудила эльфийка. — Вот уж кого точно стены не защитят. Если этот дракон затаился в горах, они в большой опасности.

— Да помилуйте, к чему же такая спешка! — с искренней досадой заныл Провентус. — А если ярл Фолкрита решит, что мы встали на сторону Ульфрика и пошли на него войной!?

— Довольно, — прорычал Балгруф.

— Нам не следует... — не сдавался его советник, но ярл вновь оборвал его на полуслове:

— Довольно, я сказал! Айрилет, сейчас же направь в Ривервуд отряд солдат, — велел он эльфийке.

— Да, мой ярл. — Та поклонилась и тут же отправилась исполнять приказ. Имперец Провентус явно остался недоволен, но ссоры с ярлом не желал, а потому тоже поспешил ретироваться:

— Прошу меня простить, я вернусь к своим обязанностям...

— Это будет лучше всего, — с нажимом произнёс Балгруф, нехорошо глядя ему вслед, а затем вновь обратился к Лодуру, который при виде их скандала весь облился от страха холодным потом:

— Ты молодец, парень, разумно поступил. Хорошо, что пришёл предупредить меня, пусть вести о Хелгене и оказались быстрее твоих ног, конечно. И тем не менее, о добром намерении твоём я не забуду.

— П-позвольте, мой ярл. — Лодур собрался с духом, чтобы сказать то, что Балгруфу, возможно, не понравится: — Я... я мельком видел Ульфрика Буревестника в Хелгене. Да, ему удалось бежать, но... и он, и его солдаты тоже были напуганы. Я бежал из города вместе с имперцами, — быстро добавил он, видя, как тяжелеет взгляд ярла. — Мятежники пытались нам помешать, но вряд ли они как-то связаны с нападением на Хелген.

— Это решать не тебе и даже не мне, хоть и есть у меня мнение на этот счёт. — Балгруф с сомнением покачал головой. — Вот что, парень: как зовут тебя?

—  Лодур.

— Так вот, Лодур. Сейчас ты пойдёшь к моему придворному чародею. Его зовут Фаренгар. И ты ему расскажешь всё, что видел и помнишь об этом драконе. До мельчайших подробностей, ты меня понял?

—  Да, мой ярл.

— Вот и отлично. Ступай. Его лаборатория тут же, на первом этаже, ты её не пропустишь.

Лодур, вспоминая, как вела себя данмерка Айрилет, вновь поклонился, сделал несколько шагов назад от трона и лишь после развернулся к нему спиной и осмотрелся. Помимо двух дверей по обе стороны от трона, которые были открыты и вели, судя по лестницам впереди, на второй этаж, здесь, на первом он заметил ещё только одну дверь, по левой стене. Она тоже была приоткрыта, и из комнаты лилось слабое, но всё же заметное зеленоватое свечение. Именно туда Лодур и направился.

Когда он вошёл, глазам его предстала презабавная картина: высокий тощий маг с невероятно пышными бакенбардами, одетый в тёмно-синий балахон, корпел над зачаровательным столом в дальнем углу комнаты в попытке наложить какие-то чары на метлу.

— Кто идёт? — нервозно поинтересовался он, заметив Лодура. Тот остановился рядом с угловым столом, стоявшим прямо посередине комнаты, снял со спины наплечный мешок и поставил его на пол.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, Фаренгар?

— Да пожалуй. С утра ещё был, во всяком случае, — повёл плечами тот. — Ну, разве что я случайно зачаровал себя, а не метлу, конечно.

— Меня зовут Лодур, и ярл Балгруф отправил меня к вам, потому что я... — Лодур зажмурился и глубоко вздохнул. — ...был в Хелгене. И видел дракона.

В доселе спокойном взгляде серых глаз Фаренгара вспыхнули любопытные огоньки.

— Дракона? Того самого!? О, всемогущие боги! Кости Шора, как же мне повезло! Нам всем повезло! — Он выволок из-за стола деревянное кресло с низкой спинкой и бесцеремонно толкнул Лодура, чтобы тот сел, а сам заходил по комнате, заламывая руки. — Рассказывай. Всё, что помнишь. Какой он? Как он появился? Что он делал?

Желудок Лодура предательски заурчал, и он вдруг страшно пожалел о том, что вообще явился в Вайтран, потому что ни о каких драконах рассказывать ему не хотелось. Хотелось поесть, наконец-то уже как следует выпить и отдохнуть.

В ответ на мысль о плотном обеде утроба его квакнула ещё громче. Однако сделанного не воротишь: коли уж явился, пришлось делать, что приказали.

— Ладно. — Он сделал ещё один глубокий вдох и медленно выдохнул, чтобы собраться с мыслями. — Значит, дело было так…

Chapter Text

Спустя двое суток Лодур сидел за стойкой в ривервудском «Спящем великане» и напивался в хлам.

Он страшно ругал себя за то, что ввязался в очередную сомнительную авантюру — Шоровы кости, он ведь должен был просто сообщить ярлу Вайтрана о нападении на Хелген, только и всего! А его тут же допросили с пристрастием, а потом выдали задание, которое не то, что выполнять не хотелось — да проще и безопаснее было прямо сейчас пойти к реке и утопиться к скамповой матери.

«Ты должен отправиться в древний нордский курган в поисках каменной скрижали, которая там, может, лежит, а может, и не лежит», — просто прекрасная постановка задачи. Лодур в тот момент, наверное, не поаплодировал Фаренгару, только потому что за ними, недовольно пыхтя и ворча что-то себе под нос, пристально наблюдал ярл Балгруф, который в итоге не вытерпел и предпочёл лично выслушать историю о драконе в подробностях. Учитывая это обстоятельство, Лодур рассудил, что идея отправить кого-нибудь на Ветреный пик за неким «драконьим камнем», возможно, принадлежала именно ярлу, а потому спорить и куражиться побоялся. Отказываться от внезапно свалившейся на голову работы — тоже. Пришлось с ужасом согласиться, и с тех пор все Лодуровы думы занимала только одна забота: как бы это так снарядиться в столь опасное путешествие на выданные ему тридцать септимов, чтобы ещё при подъёме в горы не помереть?

— А... уже на восемнадцать, — пробормотал он вслух, вспомнив, что потратил двенадцать на бутылку вина — и это оно ещё считалось дешёвым. Помимо ярловых тридцати, Лодур потаскал всякую мелочь по карманам в «Гарцующей кобыле» в Вайтране, но это ему вряд ли сильно поможет.

Боги всемогущие, да его и на Ветреный пик отправлять не обязательно, он сам себя угробит.

В «Спящего великана» к вечеру набилась почти вся деревня: несколько стражников из числа присланных ярлом солдат заняли целый стол, выпивали и хохотали на всю таверну; заунывно затянул песню молодой белокурый бард, а местный пьяница Эмбри нестройно, но громко и с душой ему подпевал; муж Гердур, Ход, пришёл вместе со своим псом, и пёс этот измучил Лодура, как только почуял у него в дорожной сумке остатки кроличьего мяса — всё крутился рядом и бессовестно попрошайничал, пристально заглядывая в глаза.

— Да нет у меня ничего, Пенёк, нету... — вяло отмахнулся Лодур в очередной раз, и от этого вроде бы незначительного движения у него голова пошла кругом. Пожалуй, хватит с него на сегодня.

— Это ода в честь несгибаемых защитников Скайрима, имперцев! — провозгласил юный бард и наиграл мелодию, которая за годы гражданской войны всем северянам уже оскомину набила, а затем запел — ладно, но небрежно и лениво. Так поют, наверное, о девичьей любви, но уж точно не о войне.

Мы чарку поднимем за славные дни,

С концом Братьев Бури настанут они.

Мы сталью и кровью свой дом защитим,

И времён произвола развеется дым…*

Лодур мигом позабыл о намерении встать и покинуть таверну. Наоборот, сидел за стойкой, подперев голову рукой, и с унылым видом слушал знакомые строки — «Времена произвола» и в трактирах Брумы последние несколько лет часто исполняли. Тогда смысл песни казался далёким, будто и не имел к самому Лодуру никакого отношения, а тут такая тоска его забрала, стоило только вспомнить о Хелгене, о драконе да о Хадваре с Ралофом, и... Впрочем, возможно, это на него вино так повлияло.

— Слушай, забулдыга, давай-ка проваливай отсюда, нам Эмбри хватает с головой, ещё на твою бухую рожу смотреть весь вечер маловато удовольствия, — гаркнул на него Оргнар, грубоватый мужик средних лет, вечно лохматый и вечно уставший повар в «Спящем великане». Голос у него был такой сиплый и суровый, что Лодур аж очнулся и безошибочно определил источник звука, а спьяну с ним такая удача случалась редко.

— Давай-давай, двигай, — нахмурился Оргнар. — Чтоб через пять минут духу твоего тут не было.

— А меня, значит, выгнать проще, чем, вон, этого придурка? — Лодур, слегка покачиваясь на стуле, указал в сторону грязного и нечёсаного Эмбри: тот как раз раздухарился и заорал ещё громче, так что барда стало неслышно. — Эх, неприветливая родина... человек, может, всего пару дней как домой вернулся, а вы ему сердце разбиваете...

— Вали, кому говорю! Пиздеть он тут мне будет.

— Да я, дядь, больше ничего и не умею, только пиздеть. — Лодур всё-таки встал из-за стойки и огляделся в поисках своего дорожного мешка, который лежал всё это время у его ног. Как выяснилось, когда Лодур отвлёкся на выяснение отношений с поваром, Пенёк воспользовался ситуацией, сунул-таки морду в его вещи и с плохо скрываемым удовольствием дожрал всё мясо, которое Лодур припас на следующий день.

— Ах ты скотина такая, ну что с тобой делать? — устало протянул Лодур, как обычно корят детей, совершивших провинность: вроде и жалко, а отругать надо. — И ты туда же, да? Или это у тебя, чего, семейная вредность? Мстишь мне за то, что я связался с имперцами? Ты у нас тоже из этих, истинных защитников Скайрима, а? Весь в хозяев?

Время в таверне будто остановилось. Все взгляды мигом оказались обращены на Лодура, а у Хода, хозяина собаки, от гнева покраснело лицо. Жалобно брякнула лютня остолбеневшего барда, а Оргнар деловито закатал рукава, и вскоре Лодур уже летел вниз с крыльца, считая ступеньки всеми чувствительными местами и думая о том, что болтать ему стоило бы всё-таки поменьше. Пришлось, потирая бока и жалобно поскуливая, похромать восвояси, куда глаза глядели... А в общем-то, куда?

Вновь пользоваться гостеприимством Алвора он не хотел — не заваливаться же в чужой дом пьяным — а в таверну путь ему был заказан отныне, наверное, как минимум на несколько дней, пока ситуация эта дурацкая не позабудется. Всегда, конечно, оставался вариант заночевать под открытым небом, особенно по тёплой летней погоде, но лето в Скайриме обманчиво: даже если солнце весь день припекает, ночью становится прохладно, особенно здесь, в Ривервуде, практически у самого подножия горы, со стороны которой дует неласковый северный ветер. Да и диких зверей в округе водилось порядком, не зря Лодур с Хадваром по пути сюда чуть не попались волкам в зубы — даже потом, возвращаясь назад из Вайтрана под вечер, Лодур не раз слышал характерный протяжный вой где-то вдалеке, за деревьями на горной тропе, которая уходила ввысь, как раз в сторону Ветреного пика прямиком над дорогой в столицу владения. Ему всё казалось, что вот-вот какой-нибудь хищник спрыгнет на него оттуда, сверху, так что страху на обратном пути он натерпелся порядком. А уж если ночевать там, за городом, на опушке...
Лодур обошёл, шатаясь, здание таверны и плюхнулся на траву прямиком на заднем дворе, подложив под голову дорожный мешок. Раз комнату ему не сдадут, да и платить за неё особо нечем, значит, он будет спать здесь — судя по старым, рассохшимся ящикам и парочке невнятных, погибающих кустиков лаванды, хозяева «Великана» всё равно территорией этой практически не пользовались. И пусть только попробуют его прогнать — спать на заднем дворе никто не запрещал, табличек не висело, ни одним словом никто не обмолвился, вот и весь разговор.

Утешив себя этим сомнительным аргументом, Лодур натянул на голову капюшон своей поношенной робы и уставился затуманенным взглядом на индигово-лиловое небо, сверкавшее ослепительно россыпью из тысячи звёзд. И ему вдруг стало хорошо и спокойно, и глаза закрывались сами собой под тяжестью сладкой дрёмы, и все тревоги вдруг развеялись, ибо ничто ведь ему, в сущности, не мешало никаких приказов не выполнять и на Ветреный пик не ходить вовсе — кто ж за ним проследит? И любые проблемы показались ему сущею ерундой, и жизнь виделась отчего-то лёгкой и беззаботной, и не зря, наверное, говорят, что пьяницы — самые счастливые люди на свете, потому что тогда, лёжа на заднем дворе ривервудской таверны почти без денег и уж точно без планов даже на день грядущий, Лодур, человек без единого близкого друга в Скайриме, чувствовал себя счастливым как никогда. А тёмно-синее небо, глубокое, необъятное вертелось перед глазами сияющей каруселью, убаюкивало, кружило голову — не по-тошнотворному мерзко, как порой бывает, а приятно, почти заботливо, ласково — и воздух снова наполнился запахами полыни и горноцвета, а где-то высоко-высоко вдруг раздался громкий орлиный клёкот, и обе луны словно содрогнулись от этого звука, сдавившего барабанные перепонки до навязчивого шума в ушах...

А потом Лодур проснулся, и было уже заполдень, и от чувства эйфории и неземной, запредельной лёгкости и следа не осталось — только стыд за вчерашнюю проделку да головная боль. Как, впрочем, и всегда.

Именно таким, преисполненным стыда и глубоко несчастным, его и обнаружил спустя некоторое время на окраине деревни тот самый юный бард, который прошедшим вечером заунывно блеял в «Спящем великане». Лодур сидел на берегу реки, опустив босые ноги в прохладную воду, и с обречённым видом прикладывал то к одному виску, то ко второму кусок ткани, который он отодрал от собственной робы и как следует намочил. Юношу он теперь окончательно узнал: это оказался тот самый спорщик, который уверял свою пожилую мать, будто никаких драконов не существует и в помине, а ей якобы привиделась тварь, пролетевшая прямо над Ривервудом. Бард, значит. «Какая преступная нехватка воображения для человека искусства: в драконов он не верит», — с презрением подумал Лодур, оглядев юношу снизу вверх, а затем неприветливо поинтересовался:

— Тебе чего?

— Да так, наблюдаю за человеческой трагедией, — насмешливо фыркнул тот, привалившись спиной к ближайшей берёзе. — Вчера ещё тебя заметил у Дельфины в таверне, да всё думаю: как же так, вроде и рожа у тебя не такая уж пропитая, со стороны даже за приличного человека сойдёшь, если на солнце не разглядывать! А творишь скамп знает что.

— В сочувствии и тем паче в наставлении не нуждаюсь, милостивый господин, извольте пиздовать, куда шли, — холодно и язвительно ответил ему Лодур, вновь смочил лоскут в речной воде и прижал его сначала к правому виску, а потом к левому.

— Так, может, хоть в деньгах нуждаетесь, а, сударь? — улыбался бард и в знак чистоты своих намерений похлопал себя по бедру, так что в кармане у него зазвенели монеты. Лодур деловито отложил огрызок робы и внимательно уставился на собеседника.

— А вот с этого-то и надо было начинать.

До появления этого юнца он только и думал, что о деньгах: половину того, что у него было, он бездумно потратил, напиваясь в таверне, так что теперь о походе на Ветреный пик, а значит, и о ярловой награде можно было забыть. Оставалось только бежать, но если прошедшим вечером на пьяную голову идея эта казалась Лодуру заманчивой и логичной, то теперь он рассудил, что пешком далеко не уйдёт, если Балгруф смекнёт, что его обманули, и отправит за ним своих людей.

А впрочем, отправит ли? Может, ярлу как раз наоборот наплевать на Фаренгара с его исследованиями, потому и велел послать за этим таинственным Драконьим камнем первого встречного? Когда дракон, самый настоящий, абсолютно реальный дракон угрожал спалить всё владение, каждый стражник на счету, в такой ситуации со стороны Балгруфа было бы неразумно отправлять своих людей на Ветреный пик охотиться за легендами и непонятным артефактом, «который там, может, лежит, а может, и не лежит». Вот внимательно выслушать, что за дракон и чем он опасен — другое дело. А поиск артефактов и подождать может.

Таковы были думы Лодура, и он как обычно понятия не имел, что делать дальше, пока не объявился бард и не озвучил своё предложение:

— Девица тут у нас одна живёт, Камиллой зовут, сестра Лукана из «Ривервудского торговца». Прехорошенькая, надо сказать. Так вот, есть у меня приятель, Фендал, может, ты его даже видел: кроме него, в Ривервуде эльфов больше не живёт. Похоже, влюблён он в Камиллу по самые свои острые уши, вон, письма ей пишет! — Юноша потряс у Лодура перед носом сложенным пополам обрывком бумаги. — Но стесняется, как часто это бывает у влюблённых, лично ей его вручить...

— Во-первых, самого-то тебя как звать, а во-вторых, причём тут я? — ворчливо оборвал его Лодур: от звонкого, задорного голоса барда у него только сильнее голова заболела.

— Меня зовут Свен, и вот мы-то с тобой как раз моему другу поможем...

— А сам-то ты чего не поможешь? — Лодуру уже разонравилась эта затея. — Что-то ты темнишь, а я такого не люблю.

— Ну ладно. — Напускная беззаботная улыбка Свена столь резко сменилась ледяною злобой, что Лодур аж вздрогнул. — Так и быть, ты человек пришлый, какое тебе дело, получишь свои деньги, да и уйдёшь. Нравится мне Камилла. Замуж её хочу позвать, так она хороша, что я ночами спать не могу, только о ней мечтаю, и если бы этот проклятый эльф не путался вечно рядом с нею...

— …так она бы сразу его разлюбила и души бы в тебе не чаяла, ну конечно, любовь же именно так и работает, — ехидно прокомментировал Лодур.

— Да ты-то что в любви понимаешь, пьяница! Письмо отнеси, скажи, что от него, и получи свои деньги, вот и вся забота! — огрызнулся Свен, и тут пришлось уже ему изумляться тому, как быстро Лодур переменился в лице, словно собеседник только что нанёс ему страшное оскорбление, которое смыть возможно было лишь кровью, так потяжелел его взгляд.

— Кое-что понимаю. Проваливай, не сдались мне твои любовные разборки.

— Ишь, какие мы благородные, — с досадой протянул Свен, но всё же поспешил удалиться и напоследок небрежно бросил:

— То-то ты такой неудачник. Тебе денег за работу предлагают, а ты нос воротишь.

— Да пошёл ты, — безразлично отозвался Лодур и тут же поморщился от нового приступа головной боли. Когда Свен ушёл, он устало прикрыл глаза и принялся уговаривать себя не жалеть, в самом деле, об упущенных возможностях. Получалось плохо, но зато можно было утешить себе тем, что с позиции соблюдения принципов чести и совести Лодур в кои-то веки оказался прав.

Не ему, конечно, было судить о моральных принципах Свена: он и сам не отличился благочестивыми поступками, а вот преступлений за ним числилось порядком. И всё-таки он искренне полагал, что подсунуть любимой девушке какую-то мерзость, написанную якобы тем, к кому она питает нежные чувства — это гадко. Да и вообще, наврать, чтобы позвать замуж — отличное начало брака!

И тут Лодура осенило. Ну конечно! Как же он мог позабыть: ведь речь наверняка о том самом эльфе, который встретил их с Хадваром на входе в деревню, коли уж других в Ривервуде не водится.

Фендал обнаружился на лесопилке: трудился в поте лица, перекладывал здоровенные распиленные брёвна со станка под специальный навес для сушки — большую часть срубленной в лесу древесины сплавляли по реке.

— Здорово, приятель! — Эльф явно узнал Лодура, но от дел отрываться не спешил. — Ты уж меня извини, но некогда мне с тобой болтать. Эмбри, сволочь такая, опять вчера налакался и работать не может, вот мне и отдувайся за двоих. А если Гердур вечером увидит, что мы заказ не подготовили на лес для строительства одному богатому господину из Морфала... У-у-у, она мне уши оторвёт.

— Из Морфала? — искренне удивился Лодур. — Далековато будет.

— Так-то оно так, да там вроде какой-то уж очень разборчивый заказчик. — Фендал всё же оставил бревно и с тяжёлым вздохом вытер рукавом желтоватой от пота рубахи взмокший лоб. — Гердур говорит, он чуть ли не все лесопилки Скайрима объездил и решил, что у нас самый лучший материал купит, представляешь, каков, а? Под Морфалом, говорит, не леса, а сплошная гниль, а в Пределе он из принципа не закупается. Дескать, отношения дурные у него с местным ярлом.

— Да уж, у сильных мира сего свои причуды. — Лодур присвистнул, понимающе качая головой. — Очень он, должно быть, богат, раз может себе позволить такие расходы.

— Ты сам-то как? Вроде ж вы с Хадваром в Вайтран отправились, нет разве? — Стало заметно, как Фендал на самом деле устал: руки у него уже подрагивали, спина, судя по тому, как он сгорбился, видимо, болела. Лодур достал из своего мешка флягу с водой и предложил Фендалу сделать глоток. Эльф благодарно припал ко фляге.

— Хадвар в Солитьюд ушёл, а я как раз недавно из Вайтрана. У меня, э-э... задание от ярла, — пояснил ему Лодур.

— Ого! В гору идёшь, — изумился Фендал. — Не зря, кажется, Хадвар с семьёй решили тебе помочь, поняли, видать, что толк из тебя будет... Ох, к скампу эту лесопилку! Всё равно не выгонит меня Гердур, батрачить на неё больше некому, а привередливый богач может и подождать ещё денёк... Пойдём-ка лучше, вон, туда, на пенёк, рядом с костром. Я тут недавно пару зайцев жирных поймал, рагу получилось — пальчики оближешь! Угощаю.

Лодур возблагодарил богов за такую удачу — ведь остатки его провианта сожрал прошедшим вечером в таверне проклятый пёс — и с радостью разделил с Фендалом обед, да ещё и обнаружил, что в мешке у него завалялось немного хлеба. Хоть что-то эта псина не нашла.

Рагу и вправду вышло отменное: Лодуру даже у Алвора дома прямиком после Хелгена, со страшной голодухи не было так вкусно, как теперь. Пока Фендал смаковал зайчатину, Лодур быстро доел свою порцию и наконец рассказал, зачем пришёл:

— Я к тебе вот с чем... Ты ведь Камиллу знаешь?

— Сестру Лукана? Ещё бы! — Фендал мигом оживился, заулыбался счастливо, и его острые уши слегка дрогнули от волнения. — Это моя будущая жена. Мы как раз условились недавно, что пойдём в эти выходные к Лукану, чтобы я, ну, официально попросил её руки, так сказать. А... ты почему спрашиваешь?

— Всё хорошо, — мигом заверил его Лодур, заметив, что эльф забеспокоился. — Просто... как бы сказать. Подходил ко мне сегодня этот ваш местный бард...

— Свен? О, этот засранец наверняка гадости какие-нибудь про меня болтал? — Фендал даже рассмеялся. — Спасибо тебе за беспокойство, приятель, но Камилла в эти его бредни не верит, тут будь покоен. Даже если он ей что-то и ляпнет, она и бровью не поведёт. Всякое уже бывало, плавали, знаем. Он давно, уж прости, на говно исходит: как же, такой красавец, все девки Ривервуда по нему сохнут, а Камилла возьми и выбери не Его Высочество, а кого попроще! Ничего, не переломится.

— Это-то всё понятно. — Лодур и сам не удержался от смешка, но в полный голос хохотать ему всё ещё мешала больная голова, хотя после сытного горячего обеда и стало немного полегче. — Да только он сегодня мне денег предложил, чтобы я какое-то письмо снёс Камилле якобы от твоего имени. Ты всё-таки будь аккуратней.

Фендал мигом посуровел и мрачно процедил, прижав уши к голове:

— Каков подлец! Неужто оклеветать меня решил... У-у, начистить бы ему морду, козлу, да только не украсит меня это в глазах Камиллы. Был у меня уже такой порыв...

И тут Лодуру второй раз за день пришла в голову, как ему подумалось, гениальная идея. Он, можно сказать, после прошедшей ночи протрезвел вдвойне. Путь на Ветреный пик, а затем обратно в Вайтран засиял перед ним ярко и ясно, подобно лунной дорожке на морской глади, подобно вчерашним звёздам, подобно свету самого Акатоша, и от восторга перед собственным хитроумным планом он едва не возблагодарил Девятерых вслух, но пока что удержался.

— Зачем в драку лезть, если в эту игру можно играть вдвоём, — заговорщически пробормотал он, подмигнув заметно сникшему Фендалу. — Положим, я это письмо раздобуду, мы с тобой на него поглядим, вдохновимся, а потом, может, как знать, сами черкнём пару строк от имени нашего общего друга...

— Звучит... и заманчиво, и подло одновременно, если хочешь знать. — Фендал настороженно оглядел Лодура с головы до ног, прикидывая, стоило ли ему доверять.

— Да не дрейфь, мне тебя подставлять ни к чему, — уже серьёзнее сказал Лодур. — Ты нам с Хадваром помог, а этот надутый индюк мало того, что надо мной поглумился, так ещё и вчера, представляешь, песни про имперцев пел в таверне он, а за пару слов про гражданку выперли меня...

— Ну, тебя-то я знаю, за что выперли, вся деревня нынче утром обсуждала, — рассмеялся Фендал, и у Лодура мигом запылали уши и щёки. — Ты просто зря про семью Гердур, конечно, ляпнул, они такого не любят, хоть и знают все про них всё, а помалкивают из страха. А так у нас нейтральная территория. Ярл Балгруф никого не поддерживает, какие хочешь песни, такие и пой. А что до Свена... Зачем тебе это, приятель? Вроде же поручение от ярла у тебя. Что-то ты недоговариваешь. Почём надо тебе со мной возиться? Да и… скамп с ним, с этим Свеном, Камилле до него в любом случае дела нет.

— Ну ладно, согласен. Тогда сразу к делу. — Лодур внимательно взглянул Фендалу прямо в глаза и решился сказать самое главное:

— Мне нужен компаньон для похода на Ветреный пик.

***

Спустя час Лодур стоял на пороге «Спящего великана» и заискивающе улыбался Оргнару, который загородил собою вход и упорно не желал пускать вчерашнего дебошира обратно.

— Ну полно, дружище, я вчера выпил лишнего и сболтнул ерунду, не подумав, с кем не бывает, — миролюбиво протянул Лодур, стоило только ему почувствовать, что Оргнар устал спорить и дал слабину. — Больше тебе хлопот не доставлю, честное слово. Да и потом, я же завтра с рассветом уеду, и всё, и никаких проблем.

— Слушай, ты меня уже достал. — Оргнар устало вздохнул. — Исмир с тобой, проходи, но только чтобы никаких больше выходок, держи язык за зубами. Мне с Гердур и её семейкой ссоры не нужны, да и тебе, поверь мне, тоже.

— Конечно-конечно! — Лодур активно закивал. — Я и зайду-то ненадолго, видел просто, что стол у вас алхимический стоит…

— Ах вот оно что. Ну, пользуйся, коли надо. Только не сломай ничего!

Алхимик из Лодура был, строго говоря, никакой, но парочку припарок в дорогу сделать умений ему хватило. В основном же с алхимическими приборами эмоции у него были связаны неприятные, и отнюдь не только потому что в годы учёбы в Коллегии он умудрился подорвать перегонный куб на занятии по изготовлению зелий сопротивления огню — с огнём Лодур вообще всегда обращался удивительно беспечно и, будучи отличным пиромантом, вечно от него страдал. Но тут дело в другом. Его бедный Амдир был хорошим — нет, просто блестящим алхимиком. Будь он жив, они бы, возможно, путешествовали вместе, и уж кто бы точно творил алхимические чудеса, так это он.

Будь он жив, может, и путешествовать бы не пришлось.

Недовольный тем, что повод вернуться в таверну обернулся тяжёлыми воспоминаниями, Лодур постарался как можно быстрее закончить с алхимией, затарился кое-каким провиантом на последние деньги (всё равно заработает, если жив будет по возвращении из кургана) и собирался было уже уходить, но встретился взглядами со Свеном, который, конечно, как и всегда, стоял у очага и наигрывал на лютне своей какую-то смутно знакомую, лёгкую мелодию. Плохо объяснимая вредность заставила Лодура остаться и послушать. Просто так. Чтобы побесить Свена самим фактом своего присутствия.

Когда могучий Акатош предателя сразил,

Он вырвал Сердце Мира из Лорхановой груди.

Кровь Сердца, кровь Сердца

Колодец окропит,

Кровь Сердца, Кровь Сердца

От бед нас защитит…**

Услышав пение Свена, Лодур мигом всю вредность растерял: может, бард и был подлецом, но дело своё знал, а уж «Сердце Мира» вообще редко кто вспоминал и исполнял для неискушённой публики. Лодур, однако, наоборот знал её отлично: впервые он услышал эту балладу ещё в юности, в «Замёрзшем очаге» в Винтерхолде — и очень её любил.

И рассмеялось Сердце, когда гневливый бог

Его забросил под гору, разбрызгивая кровь,

Всего один лишь малый брызг над Сиродом упал,

И из него создали эльфы Чим-эль Адабал.

Кровь Сердца, кровь Сердца

Умелец огранит,

Кровь Сердца, Кровь Сердца

От бед нас защитит.

Когда Лодур уезжал в Сиродил, он отнюдь не планировал скитаться да воровать, медленно, но верно опускаясь на социальное дно. Наоборот, несмотря на все свои преступления, он питал слабую надежду на новую жизнь в центральной провинции — во многом потому что ещё в Коллегии Винтерхолда взялся за труд, который, как ему тогда наивно казалось, обладал невероятной ценностью для магической науки. Он исследовал историю и свойства Амулета Королей, таинственно исчезнувшего двести лет назад легендарного символа императорской власти, и в любом случае должен был ехать в Имперский город, чтобы работать в местных архивах. Он ждал рекомендации от архимага Арена, которая открыла бы перед ним двери в недавно восстановленный сиродильский Университет Волшебства, но его тяжкий проступок и внезапный побег из Коллегии, конечно, получению рекомендаций ничуть не поспособствовали. Пришлось своими силами поступать в Университет, но теперь, когда на смену Гильдии магов, которая распалась после Кризиса Обливиона, пришла Лига Шёпотов, шансов у него практически не осталось: вопрос об Амулете Королей в пору владычества династии Мидов поднимать не желали. Лига Шёпотов так активно и рьяно боролась за благосклонность императора и Совета Старейшин с Синодом, ещё одной организацией, возникшей на руинах Гильдии магов, что и слышать ничего не хотела об артефакте, из-за отсутствия которого Миды фактически не имели права занимать сиродильский трон. Артефакте, который никто, кроме наследника предыдущей династии, рода Септимов, физически не смог бы надеть.

Согласно распространённой в Сиродиле легенде, Амулет Королей, невероятной красоты огромный алый бриллиант, созданный якобы из крови самого Акатоша, бога времени, был дарован им Святой Алессии, первой императрице Сиродила как символ свободы людей из недийских племён от владычества айлейдов. С тех пор Амулет передавался от императора к императору, служил залогом легитимности власти — вся Империя знала, что короновались без проведения ритуала с Амулетом в главном храме Имперского города, Храме Единого, только самозванцы. За всю историю Тамриэля Амулет не раз терялся, но неизменно каким-то чудесным, непостижимым образом вновь возвращался к законным владельцам — к тем, кого сами боги признавали наследниками трона.

К Мидам Амулет, утраченный в момент гибели последнего представителя предыдущей династии Септимов, не вернулся. Немудрено, что многие считали их самозванцами и пророчили крах Империи без законного, угодного богам правителя. Акатош не выбирал Мидов, чтобы они продолжили дело Алессии, а Великую войну, которая завершилась для Империи полным крахом двадцать пять лет назад и позволила талморцам хозяйничать на её территориях, противники нынешнего императора, Тита Мида II полагали началом конца.

Вот почему в Сиродиле никто и слышать об Амулете ничего не хотел. Труд Лодура сочли не то, что неуместным — опасным, и в первую очередь для него самого. Он на всю жизнь запомнил, как вытянулось лицо у старого коловианского мага, который принимал у него экзамен, стоило только ему заикнуться о  своём исследовании об Амулете. «В Коллегии Винтерхолда, вероятно, учат чему угодно, кроме осторожности», — с этими словами Лодуру сообщили, что экзамен он не сдал, и выпроводили его восвояси.

И в день, когда айлейды уступили людям Нирн,

Алеш дарован богом священный камень был.

Кровь Сердца, кровь Сердца

Империю хранит,

Кровь Сердца, кровь Сердца

От бед нас защитит…

Свен замолчал, и Лодур, который и сам не заметил, как начал мерно раскачиваться из стороны в сторону в такт его пению, замер, словно чего-то испугался, тут же потерял равновесие, неловко споткнулся и чуть не повалился прямо на барда.

— Опять ты! — гневно воскликнул тот и грубо Лодура оттолкнул. — Проклятый пьяница, убирайся!

— Ох, прошу прощения, я это совсем не нарочно! — Лодур состроил виноватую мину, но на деле ему уже было совсем наплевать и на репутацию свою, и на Свена, и на его вопли, да на всё на свете наплевать. Мысли о прошлом всегда вгоняли его в глубокую тоску. Но, как бы там ни было, самое-то главное у него получилось — пусть и немного не так, как он задумывал, но получилось же! Фендал, конечно, отказался устроить сопернику ответную гадость (и Лодур его за это уважал), но обезопасить будущего компаньона всё-таки хотелось.

Страшно почему-то довольный тем, что не растерял ещё воровскую хватку (и с каких это пор она стала поводом для гордости?), Лодур незаметно сунул в карман робы письмо, которое стащил у Свена за те недолгие пару секунд, пока вынужденно на него навалился, и поспешил убраться из «Великана» поскорее, пока Оргнар не заметил суеты и не пришёл разбираться. Повезло, что бедолаге, видимо, было не до чужих склок,  потому что из подвала раздался громкий недовольный голос Дельфины, хозяйки таверны:

— Оргнар! Оргнар! Ты слышишь меня!? Этот эль скоро испортится!…

— Тебя попробуй не услышать…

Их громкие голоса, долетавшие урывками откуда-то из-за спины вместе с ветром, только подгоняли Лодура вперёд. По пути к дому Фендала он сжёг украденную кляузу в магическом огне и стряхнул пепел на ближайшую грядку.

***

На двери «Ривервудского торговца» всё ещё висела табличка «закрыто», но сама дверь при этом оказалась слегка приоткрытой, и Лодур порывался уже было толкнуть её и зайти, как вдруг по правую руку от него раздался скрипучий старческий голос:

— Лукан посетителей не принимает. Его лавку обокрали недавно, он так убивался, бедолага.

Обернувшись на звук, Лодур увидел на широком крыльце соседнего дома сухощавую старушонку в тёмно-коричневом платье и грязноватом белом чепчике. Под чепчиком шевелилось, похожее на куль червей, невероятно морщинистое лицо — даже рот и узенькие глазницы женщины казались просто большими кожными складками. Старушонка силилась приоткрыть получше подслеповатые глаза и как следует Лодура рассмотреть.

— Да, я... э-э, по другому делу. — Лодур не нашёл достойной отговорки, а потому просто постучал и направился внутрь.

— По какому это такому «другому делу»? — вопрошала беспокойная соседка, и только перешагнув порог лавки, Лодур вдруг сообразил, где же он уже слышал этот голос.

«Дракон! Я видела дракона!» — подсказала память.

«Шоровы кости, да это же мать Свена!» — от этой мысли Лодур нервно усмехнулся, да ещё и дверь за ним от ветра громко захлопнулась: «Надо же, такая старая, а за всей деревней, похоже, следит!»

Он спустился вниз по короткой лестнице очутился в полуподвале с низкими потолками и без единого окна, отчего никаких свечей, чтобы избавиться от тягостной полутьмы, не хватало. Как только дверной хлопок отрезал слух Лодура от звуков внешнего мира, он уловил разговор двух голосов, женского и мужского. Они беседовали на повышенных тонах и явно спорили.

— Ну кто-то ведь должен что-то сделать! Ой... — в его сторону обернулась молодая имперка, и Лодур мигом понял, что перед ним стояла Камилла: высокая, со смуглой бархатной кожей и томным взглядом, она действительно была настоящей красавицей. Её тёмные волосы, заплетённые в аккуратные косы и закреплённые «баранкой» на затылке, даже на вид казались такими мягкими, что хотелось потрогать; каждое движение стройного, сильного тела завораживало удивительным для деревенской девушки изяществом. Лодур ничуть не удивился тому, что эта черноокая бестия умудрилась очаровать двух мужчин разом.

— Здравствуйте. — Он прекрасно знал, что и сам умел быть страшно обаятельным, если улыбнуться прямо с порога да сделать вид, что ему море по колено. — Я ищу Камиллу Валерию, и судя по тому, что мне о ней рассказывали, не сомневаюсь, что это вы. Мне описывали неземную красавицу.

— Ох, да что же это такое, право слово! — Камилла, однако, совсем не очаровалась его натужными попытками лёгкого флирта. — Свена мне было мало, а вы вообще кто такой?

— В самом деле, что вы тут делаете, написано же, закрыто! — раздражённо взвизгнул коренастый человечек за стойкой. С ещё более смуглым, чем у сестры, грязноватым загаром, болезненно исхудавший на нервах, злобно глядевший на каждого встречного, Лукан Валерий смотрелся рядом с Камиллой как гоблин на фоне Башни Белого Золота.

— Прошу прощения. — Лодур слегка склонил голову. — Мы с Фендалом договорились увидеться здесь и…

— А, так это вы тот голубчик, который решил угробить жениха моей сестры? — Лукан внимательно оглядел его, а затем с тяжёлым вздохом сел на табурет и махнул рукой. — Ай, скамп с вами. Ждите, что уж.

Стало ясно, что он не злился лично ни на Лодура, ни на кого бы то ни было ещё, а просто очень устал.

— Лукан, прекрати! — Камилла, наоборот, схватила руку Лодура из энергично её затрясла. — Вы извините брата, он не со зла, просто времена у нас тяжёлые… Спасибо вам. Уж не знаю, какие именно боги вас Фендалу послали, но раз уж он теперь на ярла работать будет, вдруг дела у него потом в гору пойдут! Не вечно же за гроши у Гердур на лесопилке… А я всегда знала, что он толковый парень!

— Да, да, сейчас начнётся: «а вот я говорила»… — буркнул Лукан из-за прилавка.

— А что стряслось, если не секрет? — Лодур интересовался, скорее, из вежливости: они с Фендалом договорились встретиться в час открытия лавки, чтобы выторговать у Лукана и Камиллы кое-что в дорогу, но эльф запаздывал (должно быть, разбирался с заказом богатея из Морфала на лесопилке), и нужно было как-то скоротать время. Брат с сестрой настороженно переглянулись.

— Проклятые воры, вот, что случилось, — посетовал Лукан. — Вся деревня уж который день судачит, вы наверняка слыхали… В общем, нас действительно обокрали. Товаров на продажу, правда, много осталось, мы не разоримся, что бы там народ ни болтал, вот, сегодня думали уже открываться. Украли-то всего одну вещь, но какую… Украшение из чистого золота! В форме драконьей лапы. Вы б её видели — заглядение, какая красота.

— Какая досада, — кивнул Лодур, думая о том, что мог бы первым стащить такую ценную безделушку, окажись он в Ривервуде немного раньше этих неуловимых воров. Вот, что можно было бы продать за хорошие деньги!

— Воры сбежали на Ветреный пик, — мрачно добавила Камилла. — На подступах к руинам стоит заброшенная башня. Сколько себя помню, опасное место, вечно шушера какая-то там укрывается. Думаю, там они и засели.

— Вот, сама же говоришь, место страшное, а недавеча собиралась туда идти и разбираться с этими мерзавцами! — Лукан непонимающе развёл руками. — Вот и разбери вас, девок…

— Вы лучше расскажите поподробней, пожалуйста, что за задание такое у вас от ярла? — поинтересовалась у Лодура Камилла. — Фендал что-то отмалчивается, не говорит ничего. Странно всё это…

— По… постойте. На Ветреном пике, говорите? — Лодур пропустил вопрос мимо ушей, потому что всё ещё переваривал предыдущую информацию и с трудом верил в такие совпадения. — Я просто… как раз туда и собираюсь.

Он был уверен, что пожалеет о сказанном, но семейство Валериев, ещё пару секунд назад глядевшее на него волком, теперь увидело в нём надежду на возвращение украденного.

— В самом деле? О, боги действительно услышали наши молитвы! — воскликнула Камилла, воздев руки к небу. — Я понимаю, вы и так уже очень многое делаете для нас одним только тем, что берёте моего будущего мужа с собой, но я вас очень прошу… Разумеется, если вам вдруг по какой-то причине захочется подвергать себя опасности ради, в общем-то, чужих людей… Может, вы могли бы вернуть наш драконий коготь?

— Разбираться с местной бандой грабителей в наши планы, конечно, не входило, но я… постараюсь сделать всё, что смогу. — Лодур потупился и уставился взглядом в выцветший каменный пол. — Уверен, что и Фендал тоже.

Стоило только ему это сказать, как его и Фендала, который как раз влетел в лавку, тяжело дыша от быстрого бега, тут же собрали в дорогу и даже не за всё взяли плату, а за что взяли — скостили местами аж полцены. Камилла вызвалась наутро проводить путешественников до подъёма в горы. На том и порешили: Лодур остался ночевать у Фендала, а с рассветом они должны были отправиться к руинам.

— Между прочим, ты мне ещё денег должен, — в шутку заявил Лодур, когда они с Фендалом вечером того же дня устраивались спать: эльф в своей постели, а сам Лодур, как водится, в меховом спальном мешке прямо на полу.

— Чего? Ты ничего не перепутал, дружище? Я вообще-то на сборы больше твоего потратился, — хмыкнул Фендал, заворачиваясь в одеяло по самые уши: ночь выдалась холодная, будто каменный дракон Ветреного пика, почуяв приближение гостей, заранее обдал их морозным дыханием, чтобы знали, с кем связываются.

— Ничего не знаю: мне Свен денег предлагал за то, что я Камилле письмецо его гадкое снесу, а я, ну… стащил и сжёг его, в общем. Ради твоего блага. Получается, с тебя теперь плату требовать? — задорно поинтересовался Лодур и с наслаждением наблюдал, как Фендал выпростовался из своего одеяльного кокона и изумлённо уставился в полутьму, где примерно различал Лодурово лицо.

— Ну ты даёшь! Ну тогда, считай, что мы квиты, раз я тебе помогаю…

— Да конечно, ты расслабься, я пошутил. — Лодур смеялся, но звучал, скорее, нервозно, чем весело: от перспективы путешествия на Ветреный пик ему становилось не по себе.

— Хитрец ты всё-таки… а так с виду и не скажешь.

— Какой есть.

Фендал ничего не ответил, задул свечу и отвернулся носом к стенке: с заказом из Морфала он перед походом в горы управился, но вымотался сверх меры и теперь, должно быть, больше всего на свете хотел выспаться как следует.
Дом погрузился во тьму, и Лодур, задумчиво почёсывая левую щёку, понял, что сна у него ни в одном глазу.

***

Во Мрачном замке в Солитьюде в ту ночь тоже всем было не до сна.

Едва только Марций, совсем недавно прибывший из Фолкрита, собрался на боковую, чтобы как следует отдохнуть после утомительной дороги, как под окнами послышались громкие голоса. Мигом встрепенувшись, Марций бросился поглядеть, что стряслось — и увиденное поразило его до глубины души.

В крепость едва ли не с боем прорывалась женщина — могучая, высокая, почти с него самого ростом, ничуть не старая, но абсолютно при этом седая. Вид у неё был такой, словно она пешком без воды и пищи добиралась до Солитьюда с другого конца Скайрима: из толстой косы тут и там выбивались пряди, кольчужный доспех запылился, на лице виднелись смазанные пятна грязи и крови. В руках неизвестная женщина держала простой холщовый мешок, да так крепко, что четверо стражников никак не могли у неё этот мешок отобрать. Тяжело дыша от напряжения и злости, незнакомка непреклонно повторяла одну и ту же фразу на нарочито правильном сиродилике с сильным нордским акцентом:

— Я должна увидеть генерала Туллия.

— Что здесь творится? — Марций шагнул ближе к женщине, и стражники тут же расступились. — И по какой, интересно, причине я не должен отдать людям генерала приказ убить тебя прямо на месте, мятежница?

Седовласая нордка тяжело взглянула на Марция, пока он разглядывал её броню: в синих вставках безошибочно угадывался цвет Братьев Бури.

— Потому что у меня с собой есть то, без чего вам не выиграть эту войну.

С этими словами женщина на глазах у изумлённых имперцев достала из мешка старинный на вид шлем, украшенный рогами из драконьих костей.

— Во имя Восьмерых! — ахнул Марций, не веря своим глазам. — Это же…

Могучая нордка держала в руках Зубчатую корону.

Chapter Text

— Зубчатая корона, значит... Интересное дело.

Генерал Туллий скептически рассматривал старинный шлем, пока нежданную «гостью» привязывали к стулу двое стражников. Женщина ничуть не сопротивлялась, только сурово глядела на всех исподлобья — и молчала.

— Откуда нам знать, не подделка ли, — осторожно предположила легат Рикке: и она, и все, кто находился в крепости, из-за поднявшейся суматохи тоже не спали. — Шлем, конечно, похож на то, что нам описывали выжившие, но...

— Я уже тоже об этом подумал. Вот, никак не могу решить, что глупее: потратить средства на создание такой качественной подделки, когда тебе солдат своих не во что одевать, или упустить важный артефакт, едва выцарапав его прямо у нас из-под носа, — хмыкнул генерал, задумчиво ощупывая рога Зубчатой короны. — А я Ульфрика считаю подлецом, но всё-таки не идиотом. Да и откуда время у него было что-то там подделывать?

Пленная нордка нехорошо взглянула на него, но по-прежнему не произнесла ни слова.

— Осмелюсь предположить, что Ульфрик Зубчатой короны и сам в глаза не видел. — Марций глядел на шлем с почти нездоровым блеском в глазах. Не далее, как прошедшим вечером он сидел в «Смеющейся крысе» с Тарр'джеем, который и разведал, что Галмар Каменный Кулак, правая рука и телохранитель Ульфрика Буревестника, инициировал экспедицию в нордские руины Корваньюнда — якобы там лежала знаменитая Зубчатая корона, принадлежавшая древним королям Скайрима. Со слов каджита выяснилось, что имперцам удалось перехватить и основательно потрепать Братьев Бури ещё на входе в руины, но мятежники всё-таки оказались сильнее, и легион понёс серьёзные потери. Зубчатую корону имперцы упустили и теперь с досадой кусали локти из-за того, что древний символ власти будет возложен на косматую башку мятежного ярла, а не на голову Элисиф Прекрасной. И мысль эта приводила Марция в ярость: ведь ещё неделю назад казалось, что ход войны складывался так удачно для легиона. А теперь стало ясно, что Братья Бури невообразимым чудом умудрились и спасти своего предводителя от казни в Хелгене благодаря нападению проклятого дракона, и раздобыть для этого самого предводителя корону аккурат по амбициям и запросам. Планы Империи сыпались один за другим.

А тут — вот она, Зубчатая корона. Сама приплыла им в руки словно по воле какого-нибудь благосклонного волшебника. Воистину, неисповедимы пути Девятерых — Марций не знал, что и думать. Волнительный трепет охватил его при виде короны; она мало что значила, это не расположение лагерей противника и не маршрут поездки Ульфрика Буревестника из Виндхельма к Туманной заставе, конечно, но неужели Империи вновь хоть в чём-то повезло?

«Боги всемогущие, хоть бы так оно и было». Марция сложно было назвать религиозным человеком, и он, где бы ни оказался, в храмы стремился в последнюю очередь, но теперь готов был истово молиться день и ночь, лишь бы в Скайриме, чужом и холодном, наступил мир. Желательно, разумеется, на имперских условиях.

— Конечно, не видел! Он хорошо, если только недавно до Винхельма добрался, — раздражённо пробормотал Туллий и обратился к легату Рикке:

— Вот что. Приведите-ка сюда кого-нибудь из тех, кто выжил в Корваньюнде.

— Слушаюсь, генерал.

Вскоре в ставку командования приволокли из казарм паренька лет, может, двадцати. Глядя на его совсем ещё юное, усыпанное веснушками испуганное лицо, Марций вспомнил, что и сам десять лет назад прибыл в Скайрим вот таким напуганным юнцом, который каждую секунду своего существования прощался с жизнью. Приведи кто его в те дни к генералу Теренцию, ныне покойному и отправленному со всеми почестями домой в Сиродил, он бы тоже с ума сходил от страха. Да и Мрачный замок отнюдь не зря назывался Мрачным. Стены из массивных блоков тёмного камня давили на него каждый раз, как только он сюда возвращался, а из-за того, что в маленькие решётчатые окошки под потолком едва проникал свет, Марцию становилось почему-то ещё и душно, словно воздуха в зал поступало тоже преступно мало. По лицу юного легионера пот катился градом, и Марций рассудил, что паренёк, наверное, тоже ощутил себя как в гробу.

— Ауксилий! Взгляни-ка внимательно на эту женщину, — велел юноше Туллий, бесцеремонно тыча пальцем в пленницу. — Узнаёшь ли?

Тот затрясся, будто комнатная собачка.

— Д-да, генерал... я...

— Не мямли, ауксилий.

— Слушаюсь! Видел, генерал. Недавеча в Корваньюнде. Это мятежница, генерал. Я, того... зуб даю!

— Зубы побереги, будут ещё поводы растерять. — Генерал по-свойски похлопал его по плечу. — Вольно.

— Постойте, генерал… Хотите верьте, хотите нет, а я жив только благодаря этой женщине, — вдруг заявил паренёк. Туллий изумлённо вскинул брови.

— Вот как?

— Точно так, генерал Туллий. Она того… добивать меня не стала. Хотя видела, что я лежу раненый, да живой.

Легат Рикке отчего-то улыбнулась — так печально, будто улыбка эта далась ей нечеловеческим усилием. Марций сделал было шаг в её сторону, одним взглядом спрашивая, всё ли с ней в порядке, но Рикке лишь отрицательно покачала головой. Пришлось отступить.

— Ладно, ауксилий… Вольно, говорю, — велел Туллий. У паренька моментально кровь отхлынула от лица, и он так побледнел, будто вот-вот упадёт в обморок. Марций с сожалением глядел ему вслед, пока тот на ватных ногах, мелко подрагивая, ковылял обратно в казармы.

— Ну что же, вот теперь можно и поболтать, а? Что скажешь? — Туллий взял ещё один стул и уселся прямо напротив пленной мятежницы, сложив руки на груди. — Зовут тебя как?

— Мерида, Манфридова дочь из Рощи Кин. — Женщина говорила на общем наречии, сильно грассируя «р».

— Ох уж эти ваши нордские выкрутасы… Ну, выкладывай, Мерида, дочь Манфрида, что же это тебя сподвигло привезти Зубчатую корону нам, а не Ульфрику Буревестнику, этому вашему «истинному королю Скайрима»?

Шлем он всё ещё держал в руках, и Марций заметил, что нордка с болью во взгляде наблюдала за тем, как генерал безо всякой осторожности вертел корону и так, и эдак.

— Я сделала то, что должна была сделать, — упорствовала женщина. — А помыслы мои вас не касаются.

— Так это, выходит, история о раскаянии и становлении на путь истинный, так, что ли? — не без иронии поинтересовался Туллий. — А перебежчиков-то нигде не любят...

— А я не перебежчица, — недобро усмехнулась нордка. — Я не в легион пришла вступать... генерал. Я пришла передать Зубчатую корону тому, кто должен её носить — ярлу Элисиф. А воевать ни за неё, ни за Ульфрика я более не желаю.
Туллий и Рикке изумлённо переглянулись. У Марция защемило сердце: в глубине души он почти понимал эту женщину и даже желал оказаться на её месте. А после этого — хоть на плаху.

— Да и правильно, в самом деле, чего тебе, бабе, лезть на войну. — Туллия слова нордки почему-то развеселили.

— Генерал... — тихо одёрнула его Рикке.

— Бросай ты это дело, вышла бы замуж, детей бы родила выводок, — не унимался тот.

— Генерал! — Голос Рикке на сей раз прозвучал пронзительно, звонко, так что у Марция заложило уши. Беловолосая женщина благодарно взглянула на неё, а затем снова обратилась к имперскому военачальнику:

— Пожалуй, и впрямь надо бы вам кое-что пояснить, генерал Туллий.

— Да неужели? Самое время.

Мерида внимательно взглянула ему в глаза и тихо произнесла:

— Шестнадцатого числа Последнего зерна года двести первого Четвёртой Эры я сдала отряд Ульфрика Буревестника имперцам под Чёрным Бродом.

***

В лесу на границе владений Вайтран и Белый Берег в ту ночь не слышалось ни звука. Погода стояла прохладная, но безветренная. Крепкие сосны с толстыми стволами за весь день не пошевелили ни веточкой, что для Белого Берега, где холодные ветры хозяйничали даже летом, было приятной редкостью. Только облака висели над землёю удивительно низко и даже укутали в белую вату еловые верхушки. Мерида опустилась на колени у небольшого, расколотого напополам морозами и временем алтаря со знаком Талоса, чтобы помолиться, и полной грудью вдохнула свежий, уже почти осенний воздух*, блаженно прикрыв глаза.

— Bryla mej, hafyll gundir, Talos va Bel, skulda o skulna, høgna o snilla va oløgrar, bratta mej sig…**

— Нам пора в Корваньюнд, сестра. — Голос Хильде, её сестры по оружию, прозвучал непривычно мягко и ласково. Мерида медленно обернулась на звук; во взгляде её читалась тревога.
— Да… Я сейчас, Хильде. Дай мне ещё немного времени.

Мерида вновь зажмурилась и уже неслышно, едва шевеля губами, зашептала молитву, то и дело осторожно касаясь изваяния на алтаре.

— Туманную заставу вспоминаешь? — Хильде присела рядом с ней прямо на землю, спиной к алтарю, чтобы видеть её лицо. — Полно, Мерида. Ты не могла знать, что всё так обернётся. Никто не мог.

Мерида лишь тяжело вздохнула. Если бы только Хильде знала — если бы остальные знали.

Её сухие, потрескавшиеся губы плотно сжались, и на нижней мигом лопнула крупная трещина. Мерида нервно облизнула её, чтобы остановить кровь.

— Ты слишком много на себя берёшь. Откуда нам было знать, что имперцы готовят засаду? — настаивала Хильде. Потом усталым жестом поправила вечно торчавшие в разные стороны сухие соломенные волосы. С неприкрытой завистью глянула на крепкую толстую косу Мериды. Зевнула. Размяла пальцы. Вынула из ножен на поясе кинжал и повертела в руке. Затем убрала его обратно и строго сказала:

— И вообще, я тебя лично оттуда вытащила, и если это не чудо, что ты с перерезанной глоткой ещё столько продержалась, то я не знаю, что тогда тебе ещё надо. Даже не вздумай раскисать. Я не для того тебя спасала.

Мерида внимательно наблюдала за каждым её движением и любовалась: Хильде казалась ей очеловеченной сутью Скайрима — неулыбчивой, холодной, неопрятной и неряшливой как сама природа, но всё равно красивой. Так красивы неприступные морозные горы или хвойный лес, тянущийся острыми верхушками к небу из весенней грязи. Или снежный саблезуб, приготовившийся к прыжку. Или медведь, защищающий свои владения от назойливых путников. Дикая, необузданная красота.

Сколько Мерида себя помнила, она всегда равнялась на Хильде. И та во всём была лучше: дочь кузнеца, она раньше научилась обращаться с оружием, раньше покинула отчий дом, раньше ушла к Братьям Бури. Самой Мериде вечно ни на что не хватало решимости, а Хильде ни в чём никогда не сомневалась — и действовала.

А Мерида мешкала даже теперь. Быть может, следовало всё-таки повиниться перед Галмаром и принять смерть с гордо поднятой головой, а не таиться, надеясь, что как-нибудь удастся тихонько сбежать? Каждую ночь с тех пор, как ярла Ульфрика и большую часть отряда, штурмовавшего Туманную заставу, повязали имперцы, ей снились её братья и сёстры по оружию, мёртвые, окровавленные, и у самой Мериды руки во сне были тоже по локоть в крови.

— Зачем нам, Хильде, Зубчатая корона, если ярл Ульфрик в беде и, возможно, уже казнён? — спросила она печально. — Ведь не будет нам проку от короны на мёртвой голове.

— Потому что мы ещё не знаем наверняка, действительно ли имперцы его казнили. — Хильде мигом помрачнела. — И потому что даже его смерть — не повод ослушаться приказа.

Мерида не нашлась, что ответить, взглянула на небо и замерла в изумлении: вдруг западал мелкий, едва заметный снег. И ей почему-то захотелось считать это добрым знаком.

— Белый Берег всё-таки край контрастов, — усмехнулась Хильде.

— Идём, в самом деле. — Мерида подняла с земли стальной боевой молот, который положила рядом перед тем, как прочитать молитву Талосу, и встала на ноги. — До Корваньюнда осталось всего ничего.

Вход в руины Корваньюнда находился в глубоком овраге под горной грядой, рядом с которой пролегал путь до Данстара. Овраг этот считался местом дурным и опасным: якобы король Боргас, убитый в Валенвуде Дикой Охотой и похороненный в этой усыпальнице, стал драугром — достойная кара для того, кто запретил старый нордский пантеон ради союза с Империей. Мерида только одного никогда понять не могла: почему Зубчатую корону, выкованную из костей дракона самим Харальдом, первым Верховным королём Скайрима, зарыли глубоко под землёй с предателем и подлецом? Почему она не перешла к Олафу Одноглазому после Войны Престолонаследия и заключения Пакта Вождей? Ни одного упоминания о том, что Зубчатая корона зачарована или обладала ещё какими-либо удивительными свойствами, Мерида, конечно, никогда не встречала, но всё-таки важная реликвия… Или древние норды считали, что Боргас своим союзом с Империей осквернил весь род Харальда и корону тоже?

Пока Мерида мысленно задавалась этими вопросами, неожиданный летний снегопад кончился так же быстро, как и начался. Они с Хильде стояли на невысоком пригорке, за которым овраг наоборот сильно углублялся вниз. В дальнем конце продолговатой впадины, окружённой остатками осевших под землю стен, виднелся вход в гробницу — к нему вела двухъярусная каменная лестница с выщербленными ступенями. Над оврагом торчали тут и там грубо сложенные из массивных камней, поросшие мхом обелиски, а над самым входом изгибалась полукруглая приземистая арка, характерный элемент древних нордских построек. На самом верху этой арки, как следует присыпанной землёй, торчало невысокое, хилое деревце, ощетинившись множеством мелких веток. Мериде доводилось раньше видеть Корваньюнд издалека, и она помнила, что зимой на стенах, рухнувших в овраг, всегда висели огромные сосульки, а камни вместо мха покрывались инеем, и тогда место это окончательно превращалось в царство смерти и вечного покоя.

На вершине холма их с Хильде уже дожидался небольшой отряд во главе с огромного роста нордом, на плечи которого была наброшена шкура здоровенного медведя. Медвежья голова без нижней челюсти, надетая прямо на голову, служила норду «шлемом» и придавала ему, и без того одетому в броню из звериных шкур, ещё более дикий и устрашающий вид.

— Тьфу, бабы, — покривился он при виде Мериды и Хильде. — Так и знал, что отставать будете.

— Я помолилась Талосу за наш успех, Галмар, — спокойно возразила Мерида, глядя ему прямо в глаза. — Потому мы и задержались.

Галмар Каменный Кулак ответил ей тяжёлым, усталым взглядом.

— Вот только слова твои что-то никак к небу не дойдут***, а, дочь Манфрида?

Всё понимает, зараза — Мерида не сомневалась в том, что уж Галмар-то давно её раскусил. Проницательный взгляд его мутных серо-голубых глаз, под которыми давно уже пролегли от усталости тёмные круги, будто спрашивал у неё с насмешкой: «Чай, и за Туманную заставу тоже молилась?»

«Нет. Ни секунды», — мысленно продолжала Мерида несуществующий диалог. Редкие выжившие и избежавшие поимки в таких случаях спасаются отнюдь не молитвами едиными.

— Это мы сейчас посмотрим, — спокойно произнесла она вслух. Сердце, однако, забилось чаще; кровь прилила к щекам. Наверное, поэтому Галмар так долго рассматривал её лицо, прежде чем повернуться к остальным солдатам и громко гаркнуть:

— В руинах Корваньюнда уютно устроился отряд имперцев! Вероятно, проклятые имперские шпионы хорошо поработали, раз эти ублюдки притащились сюда раньше нас… Это было ожидаемо. Значит, так, остолопы! Знаю, кое-кто из вас бывшие легионеры, но сейчас это ни хрена собачьего никого не волнует. Знаете вы кого-то с той стороны, не знаете — никого не жалеть. Увижу — расценю как предательство и голову срублю на месте. У имперцев рука не дрогнет вас убить, так что прикрывайте друг другу спины и не разевайте рты. Рассредотачиваемся по лесу, да чтобы за руинами глаз да глаз! Нас пока не заметили, но это ненадолго. Лучникам прикрывать с тыла, сверху: над входом выгодная позиция для обстрела, вон там, на скале. Остальным разделиться: часть со мной заходит с правой стороны, часть с левой. Хильде! Вторую часть отряда ты поведёшь.

— Слушаюсь, — тут же отозвалась довольная Хильде и мигом поманила Мериду рукой: пойдёшь, мол, со мной.

— Ого, — вырвалось у Рюгви, крепкого, но невысокого мужика с длинной косматой  бородой, чёрной-пречёрной, как вороновы крылья. — Дык чай, Манфридова дочь-то поопытней будет, уж если бабу-то больно надо главной ставить…

— Ма-алчать! — рявкнул Галмар и уничтожающе взглянул на Мериду. — Для опытных выживальщиков при Туманной заставе у меня особое задание.

Мерида выдержала его тяжёлый взгляд снова и только усмехнулась.

— Не скалься мне тут. — Галмар сказал как сплюнул. — У тебя задача имперцев отвлечь. Как хочешь выполняй, хоть делай вид, что сдаёшься им на милость, но сделай всё, чтобы они бдительность потеряли.

— Есть, — послушно откликнулась Мерида, и ей даже полегчало. Командовать никем она нынче точно была бы не способна.

Она осмотрелась и быстро заприметила лиственницу с небольшой, но крепкой обломанной веткой, доломала её и без сожаления отодрала кусок ткани от тёмно-синей перевязи Братьев Бури, повязанной через плечо поверх доспеха. Затем намотала его на один из концов ветки. Такой себе «белый флаг», конечно, потому что совсем не белый, но она решила, что и так сойдёт.

Неподалёку Хильде собирала свою часть отряда. Они с Меридой переглянулись напоследок — у Хильде взгляд блестел задорно и лукаво, у Мериды тепло и ласково — и разошлись в разные стороны.

Привлечь внимание имперцев оказалось нетрудно: Мерида сделала вид, что немного хромает, и побрела ко входу в Корваньюнд, размахивая наскоро примотанным к палке «флагом». Командир легионеров не отдал моментального приказа убить её и кивком велел нескольким своим подчинённым осмотреться — почуял неладное. В итоге Мерида даже не успела толком рассказать наскоро придуманную легенду о том, что она бежала из Хелгена и решила после бойни при Туманной заставе переметнуться на сторону имперцев, как Галмар, притаившийся со своими людьми среди деревьев справа от оврага, кинулся в бой с безумным, поистине медвежьим рёвом. Шкура на плечах придавала ему сходство с диким зверем. Он кровожадно скалился, его льдисто-голубые глаза безошибочно выискивали жертву в толпе врагов одну за другой. Не прошло и нескольких секунд, как остро наточенное лезвие его огромного стального топора с противным чавканьем вонзилось в шею одного из имперских солдат и почти срубило ему голову.

Завязалось сражение не на жизнь а насмерть. Мерида со всей силы ткнула бросившегося на неё легионера палкой в грудь, а затем отбросила импровизированный флаг и схватилась за боевой молот. Он с лёгкостью пробивал имперские шлемы и крошил черепа даже сквозь прочную защиту — вот только размахивать им почему-то стало сложнее с тех самых пор, как её отряд и отряд ярла Ульфрика накрыли при Туманной заставе. Рука больше не поднималась ни на чужих, ни на своих.

То ли дело Хильде — её меч в этой стычке сразил наповал четверых человек. Когда битва стихла, она с наслаждением размазала по лицу кровь легионера, которому пронзила горло кинжалом, когда он выбил меч у неё из рук.

Всё произошло за считанные минуты. Имперцы, охранявшие вход в руины, все восемь человек, были мертвы. Братья Бури не досчитались троих — из двадцати. Похоронить их было решено уже после экспедиции в глубины Корваньюнда. Пока остальные совещались, как быть с телами павших товарищей, Мерида с усилием стянула помятый шлем с размозжённой молотом головы легионера и зачем-то уставилась на дело рук своих. Мертвецами её было давно не напугать, но теперь её даже замутило.

— Все внутрь, — наконец скомандовал Галмар, утирая кровь с лица медвежьей лапой. — Там наверняка ещё засели. Пленных не брать!

***

В самих руинах им встретилось ещё одиннадцать человек легионеров, и Братья Бури задавили их числом. Мерида старалась не отсвечивать и вечно плелась в хвосте.

Имперцы не успели хорошенько исследовать руины и окопались в храмовых помещениях при входе. Они не смогли проникнуть даже в соседние залы на втором ярусе, в которых древние норды бальзамировали тела почивших родичей: некоторые коридоры, отделявшие внешнюю храмовую часть от крипты, оказались оснащены опасными ловушками. Мерида долго наблюдала за тем, как огромное лезвие-маятник с вязким хлюпаньем нарезало в кашу кишки неудачливого солдата легиона, которого при активации этого самого лезвия разрубило пополам. Внутренности бедолаги слегка поблёскивали в холодном свете магии Гульды — угрюмая рыжая нордка средних лет с огромным шрамом через всё лицо была одной из немногих чародеев в рядах Братьев Бури. В целом магов они обычно не жаловали.

Оставляя за собой один труп за другим, они добрались до входа в крипту, вымазанные в крови, прямо как в недавних снах Мериды.

— Имперцы, значит, местную нежить потревожили, — пробормотала Хильде, с отвращением пнув гнилую голову драугра, которого легионеры окончательно упокоили ещё у двери в зал, предварявший помещения крипты. Зал был широкий, с высоким потолком и стенами, украшенными изображениями нордских богов — на Братьев Бури при входе глядели крылатая Кин, хоронившая усопших, и супруг её, Шор, Бог-без-Сердца, Мёртвый Бог. Мериду всегда поражало, насколько же сильно контрастировали эти детальные резные изображения, будто составленные из причудливых витиеватых узоров, с самими стенами и колоннами нордских гробниц, грубо вытесанными в скалах.

У стен стояли открытые железные саркофаги с поцарапанными крышками. В противоположном же от входа конце зала виднелась огромная дверь, украшенная теми же узорами, что и рисунки на стенах, а рядом с нею — тела нескольких легионеров и драугров. Судя по едва уловимому запаху трупного яда, недавно павшие в бою с мертвецами солдаты уже начинали разлагаться.

— Ну что, загадки разгадывать будем? — мрачно рыкнул Галмар, осматривая дверь в крипту, на которой были закреплены нажимная пластина со следом будто от птичьей лапы и три плоских медных кольца с изображениями различных животных.

— О-о, тогда мы тут надолго. Чёрт их разберёт, этих древних, — недовольно пробурчал Рюгви и с досадой сплюнул на труп одного из легионеров.

Мерида заметила, что юноша, лежавший рядом с телом этого бедолаги, вдруг слегка приоткрыл глаза и в ужасе уставился на неё. Её спутники спорили о том, как проникнуть в крипту, и не заметили, что он жив. Пареньку было от силы лет двадцать, и Мерида не нашла в себе сил добить его, хотя выражение жуткой боли и страдания на его юном лице потрясло её до глубины души. Суровым взглядом она дала ему понять: лежи тихо и не вздумай пошевелиться.

В ответ мальчишка едва заметно приподнял руку, в которой, как выяснилось, сжимал что-то блестящее. Мерида наклонилась и подняла таинственный предмет.

Ну разумеется. «Драконий коготь».

— Каково бы ни было решение этой загадки, понадобится ключ, — объясняла Галмару Гульда. — Видишь, отверстия в центральной пластине? Без ключа мы всё равно не пройдём внутрь.

— Нету тут никакой загадки, — тихо заявила Мерида, показывая им только что найденную драконью лапу из эбонита величиной чуть больше человеческой ладони. На внутренней стороне лапы были изображены волк, мотыль и дракон.

— А ключ, получается, его когти, — кивнул Галмар, грубо отобрал у Мериды эбонитовую фигурку и принялся возиться с дверью сам. Хильде нахмурилась и кивнула Мериде, намекая, что им нужно отойти в сторону и поговорить.

— Что это с ним? — не понимала Хильде. Они с Меридой вернулись в коридор — якобы проверить, нет ли где ещё «спящих» драугров. — Всю дорогу никак от тебя не отстанет.

— За Туманную заставу злится.

Ответив так, Мерида и не соврала, и всей правды не рассказала, но на душе у неё всё равно мигом стало паршиво. Хильде задумчиво покивала головой и принялась осматривать захоронения в стенах коридора.

— Слухи всякие о тебе ходят, Мерида, — вдруг сказала она как бы невзначай. — Не хотела я перед походом сюда к тебе с этим лезть, да только даже в нашем отряде очень… странно тебя обсуждают. Поболтала я с нашими, пока ты имперцев отвлекала.

У Мериды ёкнуло сердце. Вот теперь уже пришлось врать.

— Понятия не имею, что там обо мне говорят. — Но взгляд она всё-таки отвела. Хильде долго всматривалась в её лицо, а затем прямо спросила:

— Слышала, что тебя называют предательницей?

Мерида похолодела; вспотевшие ладони крепче сжали боевой молот.

— Ничего я не слышала.

— Это из-за твоего отца, да? Пожалуйста, скажи мне, что это неправда, — не унималась Хильде, и её лицо, обычно и без того суровое, вечно сосредоточенное, с этими словами стало  вовсе похоже на деревянную посмертную маску. Мерида всё поняла: её подруга, очевидно, не верила чужим рассказам, но изнутри её коварно подтачивало сомнение.

— Хильде, я не…

— Ну где вы там!? — хрипло позвал их Галмар под оглушительный лязг железной двери, которая наконец отворилась. Мерида мигом ушла обратно в зал, не дожидаясь, скажет ли ей Хильде ещё что-нибудь. В висках противно, болезненно застучало. Захотелось закрыть глаза, и Мерида широко распахнула их вопреки назойливой совести.

— Давайте, двигайте, сто лет вас ждать, что ли?…

Они направились дальше, вниз. На такой глубине даже магический свет Гульды не спасал от непроглядной тьмы. Мертвецов же в узких тёмных коридорах крипты лежало больше всего, и невозможно было предугадать, восстанут они проклятыми драуграми на беду Братьев Бури или нет.

— Я слышал, драугры при жизни служили драконам, — бубнил Рюгви, пока остальные продвигались в глубь крипты молча, — и те прокляли их, когда люди от них отвернулись…

— Разве не только преступники после смерти становятся драуграми? — поинтересовалась Хильде, деловито обшаривая погребальные урны на предмет каких-нибудь драгоценностей. Пока она ничего не нашла, кроме праха да костей.

— А чем предательство не преступление? — с недоброй усмешкой ответил Галмар вопросом на вопрос и выразительно посмотрел на Мериду, которая не сумела намеренно отстать от отряда в узком коридоре и теперь невольно шагала рядом с ним.

— Так и есть, Галмар, — не своим голосом произнесла она. — Самое страшное на свете. Король Боргас, с которого мы пришли Зубчатую корону снимать, тоже, говорят, был предателем.

Галмар многозначительно прочистил горло. Реакции Хильде Мерида видеть не могла — шла впереди — но отчего-то не сомневалась, что подруга сверлила ей взглядом спину.

Миновав ряд коридоров, где им встретилась всего парочка «живых» мертвецов, они добрались до круглого двухъярусного зала, по стенам которого стояло ещё несколько саркофагов. Мерида каждый раз вздрагивала, глядя на эти тесные, холодные железные гробы: отправиться в последний путь в таком она бы точно не хотела. К скампу обычаи предков.

— Не рухнет нам всё это на голову?… — пробурчала Гульда, с подозрением рассматривая изогнутые дугой колонны, подпиравшие верхний ярус. Камень уже местами крошился, а некоторые колонны и вовсе были покрыты крупными трещинами.

— Впереди решётка, проход закрыт, — заявил Галмар и принялся осматриваться. Рядом с самой решёткой, преграждавшей путь к месту упокоения короля Боргаса, не нашлось ничего похожего на рычаг или замок.

— Я наверх, — предупредила Мерида и, убедившись, что деревянная полукруглая лестница на второй ярус давно рассохлась, попросила:

— Хильде, подсади?

Та молча кивнула, и Мерида забралась ей на плечи. Пара мгновений — и она уже осматривалась наверху, под округлым потолком, с которого постоянно капала вода. Получается, они уже были где-то под озером Йоргрим?

— Берегите головы! А то вдруг свалюсь на вас вместе с грудой камней, если тут всё обвалится…

— Что ты там искать-то собралась, дура отчаянная? — изумился Рюгви.

— Что-нибудь похожее на рычаг!

Мерида знала, что ищет, потому что половину детства провела в древних нордских гробницах.

Когда-то давно её матушка Сигюн, ещё до того, как вышла замуж за охотника Манфрида из Рощи Кин, жила в некой общине на горе Килкрит в Хаафингаре. Мерида об этом периоде жизни своей матери знала немного, но по тому, как Сигюн неохотно поклонялась Девятерым и как упорно молчала о своём прошлом, быстро смекнула, что община эта, вероятно, почитала даэдра. Во всяком случае, было известно, что в горах Хаафингара испокон веков обитали почитатели Меридии. К тому же сложно было бы не заметить, что Сигюн выбрала для дочери имя, уж очень сходное с именем Леди Света. Такая связь пугала Мериду, но с матерью они об этом никогда не говорили, а отец и сам знал немного и только сетовал, что жена ему досталась красивая, да неразговорчивая.

Тем не менее, Сигюн, пока была жива, многое рассказывала Мериде о захоронениях предков и постоянно брала её с собой в продолжительные путешествия по Истмарку и Белому Берегу. Каждый раз они посещали какие-нибудь руины и, бывало, даже сталкивались с местными драуграми. Сигюн, правда, они совсем не пугали: в отличие от своего мужа и юной Мериды, которые могли положиться только на меч и на собственную ловкость, она отлично владела солярной магией. А восставшие мертвецы боятся огня и света.

Что именно мать искала среди праха и костей нордских предков, Мерида не знала, а Сигюн и тут отмалчивалась в ответ на любые вопросы. А в год, когда Мериде исполнилось семнадцать, её мать пропала во время охоты близ пруда Глаз Мары к северо-западу от Рощи Кин. Манфрид с дочерью не один раз обыскали округу, но Сигюн словно сквозь землю провалилась — ни тела, ни вещей, ни даже следов. От матери у Мериды остались только память о нордских гробницах и тихий, вкрадчивый голос, который она, пока мама была жива, слышала очень редко, а теперь — почти каждую ночь, во снах. Сны эти были о доме и о лесочке у Глаза Мары, и голос матери пел вместе с ветром, и казался самим дыханием Кин.

Ржавый рычаг, открывавший решётку, в самом деле обнаружился наверху: древние норды специально строили свои погребальные курганы так, чтобы до главных камер, где хоронили правителей и их свиту, а значит, и впечатляющие богатства, было сложнее добраться. Оснащали коридоры ловушками, прятали поглубже механизмы, открывавшие двери, запечатывали особо важные помещения при помощи загадок и шифров.

«И всё-таки к чему было так прятать Зубчатую корону?» — думалось Мериде.

Как только она дёрнула рычаг на себя, решётка натужно лязгнула — путь теперь был свободен. Однако следом послышался противный скрежет гнилых ногтей драугров о железные крышки саркофагов: мертвецы рвались наружу, и несколько плит вскоре поддались, рухнули на каменный пол с оглушающим звоном, будто кто-то ударил в колокол. Один из саркофагов стоял на втором ярусе, и крышка его грохнула прямо рядом с Меридой. Она  вздрогнула и мигом почувствовала себя так, словно этот несуществующий колокол зазвенел прямо у неё в мозгу. От могилы пахнуло пылью и прахом, глаза защипало, и мир на несколько секунд для неё обратился в звук. Она слышала предсмертный хрип одного из товарищей, которому драугр полоснул мечом по горлу; слышала яростный боевой клич Галмара и отчаянный вопль Хильде. А потом перед глазами прояснилось немного, и Мерида с трудом увернулась от удара топора, которым замахнулся на неё проклятый мертвец, а затем точным ударом молота пробила драугру череп. Горевшие неестественно-ярким синим светом глаза померкли, и мертвяк с гулким стуком повалился на пол.

Мерида спрыгнула со второго яруса, рискуя собственными костями — она видела, что Хильде у входа в зал зажали целых два противника.

— Лапы прочь, гнилое отродье.

Одному из драугров мигом пришлось познакомиться с молотом Мериды, а второй секунду спустя упал рядом с кинжалом Хильде в глазу.

— Ещё лезут! — крикнула Гульда и вооружилась огненными чарами. Тогда-то до всего отряда и дошло окончательно, что дело плохо: некоторые мертвецы были захоронены ещё и в небольших камерах в стенах. И теперь все они вылезли наружу, потревоженные незваными гостями.

Драугры оттеснили их дальше в очередной коридор. Когда они отбились и наконец достигли главного зала крипты, где располагалась гробница Боргаса, их осталось всего шесть человек — Галмар, Мерида, Хильде, Гульда, Рюгви и разведчик Ларс, тощий лучник, который и разузнал для Галмара возможное местонахождение Зубчатой короны. Пока они спускались по последнему коридору, Мерида с ужасом вслушивалась в хлюпанье крови в сапогах — чужой и товарищей.

— Предатель или нет, а гли-ка, целый тронный зал ему отгрохали… — буркнул Рюгви, глядя на стоявший посреди зала трон из дерева и камня, украшенный древней нордской резьбою. На троне сидел, склонив голову на плечо, будто во сне, иссохший труп короля Боргаса в изъеденной ржавчиной железной броне.

— Так вот она какая, Зубчатая корона, — охнула Хильде и мигом ринулась к мёртвому королю. На голове его, воистину, покоился прочный шлем со множеством зубцов из драконьих костей. Шлем почти не пострадал от времени — только потемнел, да был местами слегка поцарапан. Но если снять с гнилой головы и отполировать как следует… О да, Мерида отлично понимала, отчего Ульфрику так хотелось обладать Зубчатой короной. Один только вид её приводил бы любого норда в благоговейный трепет — особенно на челе ярла, способного победить врага одной лишь силой Голоса. Силой, которой владели многие короли  и герои древности и которая, как гласили легенды, досталась людям от драконов.

— Хильде, не стоит торо… — начал было Галмар, но рука его нетерпеливой сестры по оружию уже коснулась короны. И зал тут же сотряс могучий Крик.

— FUS-RO-Dah!

Хильде не удержалась на ногах и отлетела от трона на десяток шагов, ударившись спиной о железный саркофаг. Остальные стояли в стороне и лишь пошатнулись, но и этого Мериде хватило, чтобы мощь Голоса выбила из неё весь дух и не оставила воздуха в лёгких.

— Хильде!

Она ринулась на помощь подруге под уже знакомый грохот железных крышек о каменный пол: на помочь королю Боргасу поднялись двое мёртвых подчинённых.

— Ларс и Гульда прикрывают с тыла, остальным взять на себя двух гнилушников попроще! — скомандовал Галмар и кровожадно оскалился. — А с этим крикуном я сам разберусь…

Убить двух других мертвецов оказалось несложно: один сгорел в огне Гульды, а второй пал от рук Рюгви, который, полагаясь на грубую силу и нахрап, сломал ему костлявые руки и срубил голову. С Боргасом же расправиться оказалось куда труднее. Искусство Крика обычно тяжело давалось простым смертным, потому что каждое Слово на языке драконов будто обжигало горло — но лишённому чувств драугру на это было наплевать. Он постоянно сбивал Братьев Бури с толку и одним только Голосом теснил их к стенам, а в какой-то момент и вовсе обдал их волной морозного дыхания:

— FO-KRah-DiiN!

— Холодно, как в кишках у ледяного привидения! — зашипел Ларс, у которого пальцы едва не примёрзли к луку. Хильде во время падения повредила спину и билась в полсилы; Рюгви и Галмар уже заметно выдохлись и едва держались, а Гульде отчаянно не хватало магической мощи. А Боргас, несмотря на стрелу в глазу и отрубленное запястье, всё никак не желал упокоиться с миром.

— Dir volaan! — хрипел он, изрыгая проклятия на древнем наречии. — Aav dilon!****

Мерида же всё это время больше помогала Хильде, чем по-настоящему сражалась. Сил у неё оставалось уж точно побольше, чем у остальных. И теперь её осенило.

— Сможешь накинуть на меня огненный плащ? — спросила она у Гульды. Та устало кивнула и выполнила её просьбу — сил хватило как раз ровно на эти чары — и Мерида, окутанная огненной аурой, ринулась в бой. Повредить Зубчатую корону она не страшилась: ни железо, ни драконовы кости в таком огне не сгорят.

Зато драугры горят отлично, и пламя их пугает. Напугало и Боргаса. Вглядываясь в его обтянутое иссохшей кожей лицо с неживыми глазницами, сияющими ярко-синим светом, и остатками некогда рыжей бороды на остром подбородке, Мерида не видела в нём ничего человеческого, но когда он побежал прочь от пламени огненного плаща в соседний небольшой зал-сокровищницу, то уже ничем не отличался в её глазах от напуганного легионера. Теперь она прижимала его к стене. Осознав своими прогнившими мозгами, что бежать некуда, драугр попытался отбиться, и несколько взмахов его длинного двуручного меча едва не стоили Мериде жизни. От одного она увернулась, повалившись спиной на огромный сундук, стоявший в паре шагов от стены. Второй пришёлся в бок, и если бы не прочные стальные доспехи — благослови, Шор милосердный, Онгула-кузнеца из Виндхельма! — Мериде пришлось бы туго. Её выручил Ларс: немного придя в себя после морозной волны, он поразил Боргаса выстрелом в грудь и, хоть драугру он был нипочём, он заставил его отшатнуться.

С яростным криком оттолкнувшись от сундука, Мерида замахнулась молотом и нанесла мертвецу удар по бедру. Тазобедренный сустав треснул и раскрошился. Боргас повалился на пол с потусторонним шипением и выронил меч. Мерида отдышалась, поморщилась от запаха горелых волос — огненный плащ немного опалил ей косу — а затем поставила ногу в стальном сапоге на грудь драугра, наклонилась, сняла с его головы Зубчатую корону и добила древнего короля, расколов ему молотом надвое череп.

— Sovngarde saraan…*" — выдохнул Боргас напоследок будто бы с облегчением и умер — на сей раз навсегда. Мерида, тяжело дыша, выпустила молот из рук и замерла, разглядывая его шлем.

— Во имя Талоса могучего… — прошептала она, и губы её задрожали. Она и не подозревала, что когда-нибудь посмотрит на Зубчатую корону так близко — дочь простого деревенского охотника держала в руках реликвию, которую создали почти четыре тысячи лет назад. Оглянувшись на своих товарищей, Мерида поймала на себе одобрительные взгляды Рюгви и Ларса. Галмар мрачно смотрел на неё исподлобья. Гульда, ворча и обливаясь потом от переутомления, лечила Хильде, которая широко улыбалась Мериде.

— Осматривайтесь, вдруг найдёте что полезное, — тихо приказал Галмар. — Ларс, Рюгви и Мерида потом сразу ко мне. Нам нужно похоронить павших.

Он подошёл к Мериде и вырвал Зубчатую корону у неё из рук.

— А это будет пока храниться у меня.

Мерида лишь отвернулась и принялась изучать стену сокровищницы, у которой распластался на каменном полу истлевший труп короля-предателя Боргаса. На стене, будто оставленные драконьими когтями, но при этом удивительно ровные, чернели знаки драконьего языка. Одно из слов, как показалось Мериде, сияло таким же ярким светом, как и глаза восставших из мёртвых драугров, но теперь сияние исчезло, будто и не бывало. Быть может, на стену было наложено какое-то заклятие, из-за которого они и не отправлялись в Совнгард?

Однако, как она ни билась, разрешить эту загадку — настоящую загадку Корваньюнда в отличие от той, что на двери в крипту — было выше её сил, и в итоге она отправилась к выходу из руин. Нужно было помочь остальным проводить погибших в последний путь.

Погребальный костёр соорудили на холме над Корваньюндом. Галмар и Рюгви нарубили веток, а Мерида и Ларс аккуратно уложили на них мёртвых товарищей и закрыли им глаза. Гульда подобрала импровизированный флаг, который Мерида бросила ещё у входа,  обмотала его получше вокруг палки, сотворила пламя, подожгла его как факел и передала Галмару. Как старший, он произносил погребальную речь.

— Перед древним пламенем мы печалимся. — Голос его, обыкновенно зычный и грубый, звучал в этот момент непривычно глухо. — Перед лицом потери мы скорбим. О павших мы плачем. Для нас настал момент прощания.*""

С этими словами он поджёг костёр. Пламя разгорелось мгновенно, взвилось в небо яркими всполохами, разбрасывая искры. Мерида села рядом с Хильде, которая пока что не могла подолгу стоять и отдыхала у полыселой ели.

— Галмар велел мне отправляться с Зубчатой короной в Виндхельм, — сказала Хильде, неотрывно глядя на огонь погребального костра. — Сказал взять тебя с собой. Сама я не доберусь.

— Да. Конечно, — кивнула Мерида, закусив губу, чтобы сдержать слёзы. Она думала о погибших при Туманной заставе. Их никто так и не похоронил — и всё из-за неё.

— Сказал, нужно как можно скорее отправляться в дорогу. — Хильде похлопала её по плечу и не без труда поднялась на ноги. — Ты молодец, сестра. Прости, что сомневалась в тебе. Мне… мне правда жаль твоего отца.

— Не будем об этом, — быстро сказала Мерида, помогая ей надеть наплечный мешок с Зубчатой короной внутри. — Сделанного не воротишь. Он знал, на что шёл, когда отказался поставлять нам провизию.

— Да. Ты за его действия не ответчик. — Хильде с наслаждением вдохнула свежий предрассветный воздух. — Шоровы кости, мы всю ночь провозились в этих руинах…

«Я не ответчик за действия своего отца, нет», — думалось Мериде, пока они медленно брели к озеру Йоргрим, от которого, если идти по берегу одноимённой речушки на северо-восток, можно было быстро добраться до Виндхельма: «Но смерти его я никому не прощу».

***

— Ей стало хуже в дороге, и я оставила её отдыхать в таверне «Ночные ворота» на берегу озера Йоргрим, — объяснила Мерида изумлённым имперцам. — Она быстро заснула. Я тут же забрала Зубчатую корону и отправилась сюда, в Солитьюд. Ей было за мной не угнаться.

— И Туманную заставу ты, значит, сдала из-за отца своего… С кем ты вышла на связь? — поинтересовался генерал Туллий. После рассказа Мериды желание веселиться и шутить у него мигом пропало.

— С каджитом по имени Тарр’джей.

— Так я и думал. Вот же засранец, в рапорте ни словом об этом не обмолвился, усы ему оборву… И что же, получается, зря твоя подруга тебя выручала, а?

Мерида смерила его убийственным немигающим взглядом.

— В ту ночь, когда повязали ярла Ульфрика, я думала, что умру. Я должна была умереть.

Она отстегнула капюшон, который всё это время закрывал её горло. Туллий и остальные мигом увидели у неё на шее уродливый рваный шрам, нанесённый будто неуверенной рукой. Марций мигом всё понял.

— Значит, вы сами?…

— Да, — коротко ответила Мерида и вновь скрыла шею за плотной застёжкой капюшона.

— Дела, — присвистнул Туллий. Все подавленно замолчали.

— Генерал… Нам нужно сообщить ярлу Элисиф, — глухо произнёс Марций, тяжело сглотнув. В горле стоял ком, на душе было отчего-то паршивее некуда.

— Это верно. Легат Рикке, отправьте кого-нибудь.

— Слушаюсь, генерал.

Когда легат ушла, Туллий вновь перевёл взгляд на Мериду и жестом приказал стражникам её развязать.

— А ты, подруга, коли не хочешь вступать в легион, ступай восвояси. Я и сам был бы тебе тут не рад, а казнить рука не поднимается.

— Надо же, какая щедрость, — усмехнулась Мерида, разминая руки.

— Поболтай мне тут! Могу и передумать, — грозно ответил генерал, поднимаясь со стула.

— Генерал, разрешите… разрешите я провожу эту женщину до городских ворот, — попросил Марций. Он и сам не до конца понимал, зачем ему это было нужно, но отчаянно не желал отпускать её просто так. Он должен был с ней поговорить — хоть немного.

Однако до ворот они дошли в полном молчании. Марций едва смел дышать, так всколыхнуло его всё, что она рассказала. Мерида же выглядела настолько подавленной, как могут только люди, потерявшие всё самое дорогое, что у них было. От вида её угрюмого, потемневшего лица у Марция до боли сжималось сердце.

— Вы теперь должны победить, — тихо сказала ему Мерида на выходе из города. — Иначе всё было зря, и я вас за это никогда не прощу.

— Куда вы теперь? — спросил Марций, намеренно игнорируя её слова. В конце концов, что он мог ей ответить?

— В Вайтран, — коротко сообщила она. — Прощайте, Марций.

Поражённый тем, что она запомнила его имя, он ещё долго стоял у ворот Солитьюда и смотрел вслед высокой женской фигуре с белой косой, которая медленно уходила прочь по мощёной камнем дороге.

Chapter Text

— Так чего, говоришь, мы ищем?

— Некий «драконий камень».

— И какого же это скампа он сдался ярлу Балгруфу?

— Вероятно, он думает, что слово «драконий» в названии этого камня спасёт его от проблем с драконами. Вернее, это его придворный маг так думает. Он уверен, что на нём изображена карта древних драконьих захоронений.

— Честно говоря, я так и не понял, как это поможет с драконом, который сжёг Хелген.

— Я тоже, Фендал. Я тоже.

Лодур и Фендал начали восхождение на гору двадцать второго числа Последнего зерна с рассветом. Лодуру сказочно повезло, что спутник его оказался, во-первых, хорошим охотником, а во-вторых, мером предусмотрительным и хозяйственным. И разумеется, ради того, чтобы Камилла гордилась им и его героическим решением отправиться вместе с Лодуром в опасное путешествие, Фендал был готов разделить с ним всё, что угодно — лишь бы с собой взял. А Лодуру только того и надо было: в одиночку и на свои деньги бы он никогда в жизни не решился идти в горы. В добавок ко всему, что они закупили за сутки до похода, у Фендала нашлись и спальные мешки, и пара меховых плащей с капюшонами, и запасы вяленого мяса в дорогу, и несколько целебных отваров да моток бинтов. К тому же местность он знал неплохо, хоть на самый верх пика никогда и не поднимался.

К горной вершине, где раскинулись древние руины, вела вполне различимая, хоть и узкая дорога. Когда-то, в стародавние времена владычества драконьего культа ею, вероятно, пользовались чаще. Теперь же она местами изрядно поросла травой, мхом и редким кустарником, но различить её всё ещё было можно — в основном благодаря тому, что кто-то оставил на тропе метки в виде аккуратно сложенных столбиков из плоских округлых камней. Подъём оказался не слишком резкий и каменистый, да и горы в районе Ривервуда, на границе со степями Вайтрана были не слишком высокие. То ли дело Фолкрит: непролазные хвойные леса с густым подлеском, а за ними — высоченные, холодные горы Джеролл, естественная граница с Сиродилом.

Лодур помнил, как ему стало паршиво в горах по пути домой, но утешал себя тем, что, раз уж пережил поездку через Джеролльскую громаду, то и на Ветреный пик как-нибудь заберётся.

— Напомни: а ты почему согласился на эту авантюру? — поинтересовался Фендал, когда дорога ненадолго всё-таки взяла круто вверх.

— Ну, мне денег обещали. Да и… вот ты бы отказал ярлу?

— Да уж. Пожалуй, не отказал бы.

Погода поначалу им тоже благоволила: воздух в предгорье был свежий, но не слишком холодный, солнце всё ещё грело, а от хвойного запаха елей и пихт даже дышалось легче. Лодуру нравилось вдыхать его полной грудью: в носу и в лёгких сразу приятно покалывало, словно туда попали небольшие льдинки. К полудню Фендалу удалось даже подстрелить пару зайцев в горном лесу, и они с Лодуром отлично пообедали, даже не притрагиваясь к запасам вяленого мяса. Воодушевлённые лёгким началом восхождения, они к концу дня с перерывами на небольшие привалы добрались до заброшенной дозорной башни на краю обрыва, откуда отлично просматривался с высоты птичьего полёта весь Ривервуд.

Судя по пепелищу от костра, который разводили, как рассудил Фендал, пару дней тому назад, в башне этой недавно кто-то останавливался. Они с Лодуром тоже решили заночевать там на свой страх и риск, чтобы не бродить по горам после захода солнца, потому что к ночи резко похолодало, и поднялся сильный ветер. На всякий случай спали по очереди, и Фендал позволил Лодуру отдохнуть первым. В горах задремать оказалось сложнее обычного, но сказались усталость и лёгкая головная боль, и в итоге Лодур, поворочавшись немного в спальном мешке из медвежьей шкуры, всё же крепко уснул.

Разбудил его на дежурство Фендал перед самым рассветом. Первые свои дозорные часы Лодур просидел на самом верху башни, сидя на отсыревших от снега досках и зябко кутаясь в плащ. Развлечение он, впрочем, себе нашёл презанятное: Ривервуд с такой высоты просматривался отлично, и первые пару часов Лодур наблюдал за деревней, которая казалась при взгляде сверху совсем крошечной, будто кукольной, протяни руку — и можно подвинуть пару домов или покрутить пальцем колесо водяной мельницы.

А потом наступил рассвет, и у Лодура дух захватило от этой красоты: постепенно расползлись тёмно-серые, набухшие облака, и над едва тронутыми ветром острыми верхушками елей показался солнечный диск. Сначала он горел робко, неловко, но с каждой минутой сиял всё уверенней и настойчивей, и вот уже загорелся так ярко, что показался Лодуру полностью белым, и он не выдержал раскалённой этой белизны — прикрыл рукою глаза и отвернулся. И оранжевое марево сменило ночную черноту неба, и Ривервуд где-то там, внизу пробудился с первыми петухами, принялся за привычную, рутинную суету. И Лодур подумал, что не зря, наверное, считается, будто каждое утро повторяет секунду творения, а свет Магнуса особенно невыносим именно в рассветную пору. Никому из смертных, непричастных к акту создания, не дано на него смотреть*.

Так бы Лодур и глядел на солнце, взошедшее откуда-то из-за недосягаемых взору Велотийских гор, если бы вдруг вдалеке, на повороте к башне со стороны предгорья не замаячили неясной жёлто-оранжевой рябью огни факелов. Вот тогда-то и стало ясно, что надо бежать, да побыстрее.

Он спешно растолкал Фендала. Тот, сетуя, что толком и не поспал, свернул кое-как спальный мешок. Они наскоро собрали свои скромные пожитки и одним лишь чудом разминулись с тремя громилами в железных доспехах, которые с уверенным, хозяйским видом направлялись к привычному месту стоянки. Лиц их Лодур и Фендал не разглядели — куда важнее было спрятаться понадёжней — но зато отлично расслышали некоторые голоса.

— Хрен с ним, с Арвелом, пусть провалится к даэдра со своим когтем!

— Да уж, ещё с мертвяками из-за его жадности махаться… Больно надо.

— Дык, вот, говорил же я ему, дурню, переплавить да разделить, ну!… И чего полез в храм этот проклятущий?

— Полез и полез, пусть сам теперь и разбирается.

— А что, если там действительно сокровище, в гробнице этой? Я хочу получить свою долю!

— Заткнись и поглядывай вокруг…

Так, передвигаясь мелкими перебежками по редким кустам и за большими валунами под хрипловатые голоса бандитов, Лодур и Фендал постепенно поднимались выше, к храму. Подъём в этом месте стал гораздо круче, под ногами то и дело перекатывались и скользили камни; ощутимо похолодало. Снеговую линию они прошли и теперь мёрзли на пронизывающем ветру.

— А это правда, что древние норды в основном тоже жили под землёй, как двемеры? — поинтересовался Фендал, пытаясь перекричать рёв высокогорного ветра.

— Нет! — крикнул ему в ответ Лодур, который заметно отставал. — Они же драконам поклонялись, куда им под землю зарываться?

— Вот досада! А я уже хотел обругать того, кто придумал построить этот проклятый храм так высоко в горах…

— Одно другому не мешает!

Ветер рванул с Лодура капюшон и бросил его собственные волосы ему в лицо. Отплёвываясь и вспоминая всех даэдра, он кое-как натянул капюшон обратно и затолкал под него непослушные чёрные патлы, которые как всегда выбились, конечно, даже из плотно затянутого на затылке хвоста.

— Мало того, что холодно, так ещё и драугры там, видно, ходят в руинах этих… Вот же пропасть! — сетовал Фендал. — Уж не слишком ли мы с тобой геройствуем, друг?

— С драуграми я не воевал, разок только видел в экспедиции, когда ещё учился в Коллегии, но живых я, знаешь, как-то сильнее боюсь, — честно признался Лодур. — А ещё драугры вроде как горят хорошо.

— Ты на магию не шибко надейся! Я слышал, нордские гробницы — это целые лабиринты. Не больно-то ты там со своей магией развернёшься!

— А я надеюсь на лучшее…

Лодур на секунду остановился, чтобы отдышаться, и с мрачным видом почесал шрам на левой щеке. Фендал устало закатил глаза.

— Норды.

Наконец, когда солнце вошло в зенит, ветер немного поутих. Совершенно измождённые, Лодур и Фендал практически повалились на снег в одинокой крошечной рощице среди абсолютно голых деревьев и долго ещё просто отдыхали, невзирая уже ни на холод, ни на влагу. Слегка отдышавшись, они кое-как развели костёр, с горем пополам отогрелись и поели. Лестница на Ветреный пик уже виднелась впереди, выше, в самом конце дороги, потемневшая и щербатая, местами заледенелая и припорошённая снегом. Каждая трещинка на ней — заруб беспощадного времени, но даже ему неохотно покорялся Ветреный пик, подобно прежним своим хозяевам-драконам, бессмертным, неподвластным даже самому Акатошу**.

— Если бандитов этих не трое-четверо, а больше, и они не полные идиоты, думаю, вход они охраняют, — хмуро заключил Фендал, пытаясь разглядеть вдалеке, на вершине лестницы хоть какой-то признак присутствия людей. — Так что расчехляй свою магию, тут разгуляешься.

Лодура передёрнуло. Он мигом вспомнил Хелген, и стрелу в глазу мёртвого мятежника, и собственные окровавленные руки после первой же стычки. Ему стало не по себе, и он достал из дорожной сумки небольшую флягу, которую успел перед дорогой наполнить вином. Фендал мигом заметил этот жест и сурово сказал:

— А вот этого делать я бы тебе не советовал.

— Так холодно же, — попытался оправдаться Лодур и сделал небольшой глоток. В ответ услышал только очередное скептическое: «Норды…» — но не обратил внимания. Или, вернее, сделал вид, что не обратил. «Что ж, по крайней мере, этот стереотип я поддерживаю хоть куда», — мысленно заключил он.

Они с Фендалом начали осторожный подъём по лестнице, стараясь не наступить случайно на лёд и не упасть, а ещё — не привлечь к себе нежелательного внимания. Фендал держал наготове простой, но крепкий тисовый лук и стрелу. Предполагалось, что Лодур в любой момент готов подсобить ему магией, хотя на самом деле он к этому оказался совершенно не готов.

— Не избежать нам стычки, — с каждым шагом Фендал всё мрачнел. — На открытой местности мы вряд ли пройдём незамеченными.

— Мне казалось, мы не убивать пришли, а выкрасть назад украденное… — прошипел Лодур, всё ещё уповая на удачу. — Одно дело драугры, а тут…

Впрочем, кого он обманывал? Вот уж чего, а удачи ему никогда не хватало. Да и какая тут удача: перед входом в руины храма под сенью нескольких килевидных арок, на остроконечных вершинах которых сидели каменные орлы, раскинулась широкая площадка с видом на предгорные леса. Обзор прекрасный. Как ни таись, дозорный, если он есть, обязательно заметит — если, конечно, бандиты по какой-то необъяснимой причине не поставили сторожить вход в храм слепого.

— У тебя есть план, как с ними мирно договориться? — скептически поинтересовался Фендал в ответ на вялую попытку Лодура откреститься от драки.

— Ладно…

Резкий порыв ветра заколол лёгкие и заставил Лодура замолчать. «А ведь так всё хорошо начиналось», — мысленно сокрушался он.

Прямо над самым обрывом, где горный склон круто уходил вниз, расположились две дозорные полубашенки с узкими горизонтальными окошками, практически никак не простреливаемые со стороны леса, но ничем не защищённые со стороны самого храма. У окошек дежурили двое лучников, мужчина и женщина, рыжая коренастая бретонка с пропитым лицом и поджарый, сухощавый босмер. Лодур вдруг задумался о том, каково Фендалу будет сражаться со своим сородичем и есть ли у его спутника вообще какое-либо мнение на этот счёт.

У самых ворот в храм караулил ещё один разбойник, огромный косматый детина с квадратной челюстью и глубоким уродливым шрамом через всё лицо, от правого уха до левого уголка губ. В широких мозолистых ладонях он сжимал древко здоровенного двуручного топора. Лодур и Фендал притаились прямо у лестницы, за широкой колонной, увенчанной очередным орлиным профилем, и озадаченно переглянулись. Обоим было очевидно, что к здоровяку соваться попросту опасно, а даже если и удастся его каким-то удивительным образом нейтрализовать, лучники всего парой стрел в спину непременно убьют их.

— Я могу попробовать подстрелить одного из них, пока нас не видно, — прошептал Фендал, присматриваясь к дозорным у башенок. — Отсюда достану… Может, в ногу попаду.

— Тогда я возьмусь за второго, — мрачно отозвался Лодур и тоже пригляделся. — Огненный шар, думаю, долетит. Только…

— Только что?

— Не знаю я, Фендал. Как-то это…

— Что «не знаешь»? Думаешь, они замешкают, прежде чем тебя убить? Или Камиллу с Луканом, если повадятся и дальше у них воровать?

— Я… нет, конечно, но…

— Вот и не мямли. Что поделать: либо ты, либо тебя, — деловито прошептал Фендал, прицеливаясь. — Сначала с первым разберёмся. Добивать ты будешь. Мне репутация дороже.

— В смысле? — не понял Лодур.

— Зелёный пакт, — коротко пояснил эльф, натягивая тетиву. Лодур кивнул, сглотнул судорожно и приготовился прикрывать его — первым делом набросил на них обоих чары дубовой плоти и на всякий случай поставил оберег, специальный прозрачный магический щит, чтобы их в первые же секунды не настигли ответные вражеские стрелы.

— Вот это другое дело, — кивнул Фендал. Взвизгнула тетива, и стрела свистнула в воздухе. Лодур аж вздрогнул, так чётко и ярко он вновь, как в Хелгене, увидел, как наконечник прошил доспехи и кожу и вошёл в плоть. Зрелище это так ужаснуло и одновременно заворожило его, что он не сразу сообразил подсобить Фендалу, который уже внимательно целился во второго лучника. Дождавшись, пока он выпустит очередную стрелу, Лодур убрал оберег, чтобы освободить руки и сосредоточиться на новых чарах, и бросил огненный шар в бретонку-лучницу, которая стояла ближе к ним. Она держалась за простреленную голень и завывала от боли, и у Лодура сердце заворочалось под рёбрами при виде раненого человека, которого он обрекал на мучительную смерть.

Женщина завопила ещё громче — у Лодура будто лезвия кинжалов провернули в ушах — и рухнула вниз с горы, оступившись в панике.

— Будь проклят этот ваш Зелёный пакт! — надрывно крикнул Лодур Фендалу и приготовился добить второго лучника, но не успел: воздух между ними с лихим присвистом разрезало лезвие стального топора. Они с Фендалом бросились врассыпную в разные стороны и попрятались за соседними колоннами. Громила с топором не заметил, куда делся юркий босмер, а вот Лодура видел хорошо и направился в его сторону.

— Bedra, bedra, bedra… — ругался Лодур, обливаясь холодным потом от страха и усталости. Магических сил его уже едва хватало на полноценный бой; руки дрожали. И тем не менее, мысленно проклиная всё на свете, он высунулся из-за колонны и сделал вид, что собрался вступить с громилой в открытый бой, надеясь, что Фендал вовремя сориентируется и подстрелит врага, пока тот отвлечётся. Разбрасываться огненными шарами он больше не стал, чтобы не тратить силы, и лишь полыхнул в сторону противника потоком пламени для острастки. Громилу это не сильно напугало: он продолжал наступать, а Лодур всё пятился и пятился назад, не понимая, почему Фендал не стрелял.

И тут он увидел, что второй лучник, которого они ранили, но не добили, упустили из виду, подкрался к Фендалу с кинжалом. У них завязался свой бой, а Лодур остался один-одинёшенек безо всякой поддержки между крутым обрывом и здоровенным детиной, который с каждой секундой становился на шаг ближе к тому, чтобы отсечь ему голову. Лодур уже слышал его тяжёлое дыхание и скрип зубов — и панически соображал, что делать. Сил на ещё один огненный шар ему не хватало. Край платформы был уже совсем близко, пятиться стало некуда. Громила бодро сокращал дистанцию и наконец замахнулся топором. Надеясь на силу инерции, Лодур в последнюю секунду прошмыгнул вправо; лезвие топора просвистело совсем рядом и срезало прядь его длинных чёрных волос. Громилу потянуло вперёд и он, не удержавшись, пошатнулся на краю обрыва. С характерным резким звуком в плечо ему вонзилась стрела. Разбойник с громким криком сорвался вниз, и от долгого эха, которым в ответ ему вторили горы, Лодура затрясло.

Он обернулся назад и увидел Фендала, который опустил лук, шумно втягивая и выдыхая воздух ноздрями. За его спиной лежал на земле ещё живой разбойник, тоже босмер-лучник, и надсадно хрипел.

— Ты как? — мрачно поинтересовался Фендал у Лодура. На щеке у него алел свежий порез.

— Н-нормально, — еле выпалил Лодур, не чувствуя воздуха в лёгких.

— Добей последнего, — велел Фендал железным тоном, не терпевшим возражений, а затем достал из-за пояса окровавленный стальной кинжал и протянул его Лодуру. Кинжал он отобрал у разбойника в бою. Сказать, что Лодуру это не понравилось — ничего не сказать, но делать было нечего: согласно древнему Зелёному пакту, босмеры в обмен на покровительство своего лесного божества обязаны были питаться исключительно мясом, в том числе убитого врага***. Не очень-то Камилла обрадуется, если узнает, что Фендал отобедал своим сородичем.

Дрожащей рукой Лодур сжал рукоять — стальное лезвие безжалостно ярко блеснуло на солнце — и подошёл к разбойнику. Тот истекал кровью: Фендал вспорол ему брюхо, и жить ему оставалось всего ничего. Лодур пытался утешить себя тем, что избавит его от мучений, но выходило так себе: он слишком хорошо помнил Хелген, слишком хорошо помнил бедного Амдира, чтобы зарубить уже себе на носу, что смерть не бывает ни лёгкой, ни красивой. Несколько секунд он наблюдал за тем, как незнакомый босмер, захлёбываясь кровью и прерывисто дыша, тянул к нему руку. Рука эта дрожала так же, как его собственная.

А потом холодная сталь с хлюпаньем полоснула по смуглой коже; на руки, на лицо Лодура брызнула горячая кровь. Разбойник захрипел сильнее, забулькал и наконец затих. Лодур замер на месте. Кинжал будто прилип к ладони; перед глазами плыло.

— Пойдём, — тихо сказал Фендал, положив руку ему на плечо. — Нам ещё ворота открывать.

— Я сейчас, — безжизненно отозвался Лодур. Он с трудом разжал руку, и кинжал звякнул сталью о каменный пол. На несколько секунд Лодур опустил руки в небольшой сугроб у колонны, чтобы смыть кровь, и чистейший горный снег мигом свалялся и забагровел зернисто — пятно позора на доселе нетронутой вековой красоте.

А потом они с Фендалом молча взошли по широкой лестнице к массивным воротам ростом, пожалуй, с дракона и с колоссальным усилием приоткрыли тяжёлую железную дверь, украшенную характерным древним нордским витым узором. Изнутри пахнуло затхлостью и гнилью.

Руины Ветреного пика с большой неохотой распахивали свои двери для нежданных гостей.

***

— Никогда ещё не ночевал в нордских гробницах… И больше не хочу, — уверенно заявил Фендал после того, как они с Лодуром провели ночь в спальных мешках прямо на холодном, пыльном полу заброшенного храма.

— Да ладно тебе. Вон, вокруг погребальные камеры с иссохшими трупами. Даже огонь кое-где в лампах масляных ещё горит. Романтика, — съехидничал Лодур. После сражения с бандитами у ворот настроение у него было просто отвратительное. Всю ночь он не спал и мучился кошмарами. Ему то вновь виделся Амдир, обратившийся драугром, то палач из Хелгена со стрелой в глазу, то ярко-алая кровь на собственных руках.

— Что ты за человек такой!? — возмутился Фендал, сворачивая спальник, чтобы пристегнуть его под походным мешком с ремешками. — А вдруг тут всю ночь драугры бродили!?

— Бродили, вероятно. — Лодур безразлично повёл плечами. — Хочешь, историю расскажу тебе?

— Нет.

— Так вот. Была в Коллегии Винтерхолда одна учёная, Бернардетта Бантьен. Однажды она более полугода прожила в нордской гробнице и выяснила, что драугры, вероятно, связаны какими-то чарами с драконьими жрецами, которых хоронили в курганах. За счёт драугров жрецы якобы способны восстать из могилы. Драконы обещали своим последователям бессмертие за верную службу, и… ну, кажется, они получили, что хотели.

Фендал слушал его с дико вытаращенными глазами.

— Это шутка такая? Ты меня напугать пытаешься?

— Не-а. У Бантьен даже книжка есть про это, называется: «Среди драугров». Интересная, почитай на досуге.

Лодур и врал, и не врал одновременно. Он действительно не сказал ни слова лжи об исследовательнице из Коллегии и о содержании её работы, но и застращать Фендала ему действительно хотелось.

— И что же стало с этой Бантьен? — осторожно поинтересовался Фендал. Лодур в ответ только развёл руками:

— Драугры убили.

— Вот-вот…

Они устроились на ночёвку в небольшой комнате, предназначавшейся, вероятно, для бальзамирования, судя по набору заржавевших инструментов, которые, впрочем, неплохо сохранились. Лодур их мигом узнал: в хранилище Коллегии он уже видел нечто подобное — короткий скальпель в форме «эльфийского уха», изогнутое сверло, небольшой крюк полумесяцем с длинной рукоятью и широкие ножницы. Все предметы, кроме ножниц, были украшены теми же узорами, что и двери в храм, и многие камни в древних нордских комплексах. Когда-то Лодур и Амдир написали целую работу, в которой пытались доказать, что подобная манера украшения курганов и ритуальных предметов у атморанцев**** могла быть связана с богиней Кин. В исконной нордской религии её считали не только Бурей, охотницей или силой Голоса, но и Поцелуем Смерти: якобы именно она направляла души умерших в Совнгард. До недавнего времени у Лодура даже хранились рисунки, сделанные рукой Амдира: листок черновика, на котором углём были изящно выведены фреска с Кин из каких-то развалин и несколько примеров украшений на скальпелях и стоящих камнях. После Хелгена рисунков этих Лодур у себя не обнаружил. Видимо, обронил и потерял — наверняка сгорели.

От мысли этой — «надо же, сгорели, прямо как тот, кто их создал» — его каждый раз бросало в дрожь.

— Предлагаю не торопиться и каждый коридор внимательно разведывать, — Фендал надел на плечи мешок. — А то мне что-то не хочется больше встречаться с бандитами… Повезло, что голубчики, которые сторожили вход изнутри, сами друг друга перебили.

— Всё никак в толк не возьму, что они не поделили, — нахмурился Лодур. — Коготь? Ты хоть раз вообще его видел?

— Да раз сто, — фыркнул Фендал. — Лукан постоянно им хвалился, вечно напоказ выставлял, прямо на прилавок. Штука размером чуть побольше моей ладони. Ну, золотая да древняя. Может, дорогая поэтому. Ты вроде должен знать, ты же из Коллегии.

— Мы такие вещи изучаем, а не продаём, — Лодур впервые за последние сутки  едва заметно улыбнулся. — А ещё такого артефакта я в жизни не видел, веришь? Учёным Коллегии они что-то не попадались. Лично мне только в книгах иногда встречались рисунки. Нас и глубоко-то в руины не пускали никогда. Опасно, мол.

— Эх, вот тебе и маги: никакого веселья, — хмыкнул Фендал.
— В общем, понятия не имею, за какие деньги можно его загнать, — заключил Лодур, но на этот раз совершенно точно соврал. В Сиродиле ему порой приходилось иметь дело с местным чёрным рынком, чтобы сбыть кое-какие краденые вещи — ради выживания он порою брался, воистину, за любую работу, кроме убийства. Безделушки из нордских курганов, даже выкованные из дорогих материалов вроде эбонита могли, конечно, стоить примерно всех товаров Лукана, но и за них можно было выручить не больше нескольких сотен септимов. Для Ривервуда огромные деньги. Для большого города — не так уж много. И это в Сиродиле ещё продавали втридорога, потому что везли из Скайрима через границу. На малой родине-то всяко дешевле обойдутся.

Впрочем, для бандитов, конечно, неоспоримое богатство, которого при этом не хватит на всех.

— Судя по словам тех, кого мы видели, коготь у какого-то Арвела. Вот будет досада, если он уже ушёл отсюда восвояси. — Фендал плотно закрыл дверь камеры для бальзамирования, когда они с Лодуром вышли в коридор.

— Имя вроде бы данмерское, — предположил Лодур. — Ни одного данмера среди бандитов я пока что-то не видел.

— Лучше бы этот Арвел нам попался не живым, а мёртвым, — пробурчал Фендал, наматывая на факел тряпьё и как следует промасливая его медвежьим жиром. — Меньше возни…

— Фендал, — Лодур наконец решился задать давно волновавший его вопрос: — скажи, а… разве босмеры, которые живут за пределами Валенвуда, тоже обязаны соблюдать Зелёный пакт*"?

— Я тут живу не потому, что мне в Валенвуде не нравилось, а потому что здесь меньше вероятность, что меня рекрутом в Талмор заберут. — Голос Фендала похолодел. — Так что я продолжаю соблюдать традиции. И давай на этом закроем тему.
Лодур послушно умолк.

Несколько коридоров спустя они свернули в небольшое тёмное помещение с низкими потолками и рядом узких, невысоких арок, которые вели в гораздо более просторный длинный зал. Зайти туда Лодур и Фендал, правда, не решились: весь он был затянут липкой паутиной, а кое-где виднелись подозрительного вида длинные, вытянутые коконы, о содержимом которых думать совсем не хотелось.

— Эй! Эй, вы! На помощь! — раздался вдруг голос из дальнего конца большого зала. Лодур обернулся на звук и присмотрелся: на стене, накрепко замотанный не в один слой паутины, висел обессиленный, исхудавший данмер. В руке у него что-то поблёскивало неясно сквозь паутинную муть.

— А вот и Арвел, — заключил Фендал и смело ринулся вперёд.

— Постой, а что если… — начал было Лодур, но спутник его не послушал.

Пришлось идти следом, отмахиваться от паутины, незримыми нитями тянувшейся от самого потолка. Как Лодур ни старался, а всё равно вскоре и роба, и волосы его покрылись  тонкими белёсыми полосами, а Фендал осмотрел его с ног до головы и рассмеялся:

— Ты как будто поседел.

— Поседеешь тут…

От мыслей о ползавших где-то рядом морозных пауках Лодура немного потряхивало.

— Nchow*""! Не бросайте меня здесь, Аркеем прошу! — истерично завывал данмер, дёргаясь в  тщетных попытках освободиться. — Я… если освободите меня, я вас награжу! Я знаю, в этой гробнице спрятано сокровище… Я поделюсь! Только помогите мне, умоляю!

— Это мы, приятель, ещё посмотрим, — угрожающе процедил Фендал. — А то больно руки у тебя загребущие. Как у честных торговцев воровать, так ты первый, а как с пауками столкнулся, так всё, сдулась твоя храбрость?

— Знать бы ещё, куда попрятались эти пауки, — настороженно пробормотал Лодур, осматриваясь.

И тут они услышали тихий стрекочущий звук, доносившийся откуда-то с потолка, и Лодура осенило взглянуть наверх.

— Skit*"""… Фендал, осторожно! В сторону!

Они едва успели отскочить к стенам, чудом не запутавшись при этом в паутине, прежде чем с потолка спрыгнул гигантского размера морозный паук — вероятно, матка колонии. Огромное, покрытое множеством мелких волосков тело чудища источало трупный смрад, с шипастых хелицер сочился яд, а увенчанные острыми зазубринами педипальпы тянулись в стороны в попытке нащупать непрошенных гостей.

— А-а-а-а! Сделайте что-нибудь с этой тварью! — завопил Арвел.

— Есть идея! Фендал, отвлеки её! — крикнул Лодур, и его спутник мигом прицелился и выстрелил паучихе прямиком в глаз. Тварь попятилась и зашипела. Только теперь Лодур заметил, что она хромала на одну лапу и была совершенно слепа.

Жестом велев Фендалу следовать за ним, Лодур изо всех сил ринулся в небольшую комнатку, ведущую обратно в коридор: там паучиха точно их не достанет. Фендал не отставал — паучиха, опомнившись, метнулась следом так быстро, что Лодур едва успел спрятать Фендала за оберегом перед тем, как паучьи жвала щёлкнули прямо у него за спиной. Получив ещё и магический отпор, матка разъярилась окончательно и принялась неистово клацать жвалами в дверном проёме и плеваться ядом, пытаясь достать обидчиков.

— И что у тебя за идея!? — нервно поинтересовался Фендал. Лодур только покачал головой в ответ.

— Лучше отойди.

— Что?

— В коридор, сейчас же! И не высовывайся.

— Это безумие, ты что собрался де…

Лодур не смог дольше выдерживать магический оберег, и Фендал тут же взвыл от боли: как назло, сгусток паучьего яда прилетел ему прямо в плечо.

— Roth lie*""""… больно, зараза!

— Арвел! — крикнул Лодур, надеясь, что данмер его услышит. — Как только почувствуешь, что можешь освободиться, беги! А то сгоришь к скамповой матери!

Данмер что-то неразборчиво проблеял в ответ. Лодуру оставалось только надеяться, что его услышали и поняли. При мысли о том, что коготь придётся забирать со сгоревшего трупа, ему стало не по себе.

Хватило крохотного всполоха, чтобы паутина вспыхнула так ярко, будто в полутёмных доселе руинах загорелись десятки солнц. Лодур схватил Фендала за шкирку и оттащил ещё дальше в глубь коридора под пронзительный, хриплый визг паучихи. Тварь заметалась по комнате; из зала повалил едкий дым и тошнотворный запах горелой паучьей плоти.

— Прибери тебя И’ффре, что ты натворил!? — воскликнул Фендал, крепко вцепившись в рукава Лодуровой робы.

— То, что умею лучше всего, — мрачно ответил тот. — Спалил всё к даэдра.

— Этому тебя, получается, в Коллегии и научили? Неудивительно, что местные в Винтерхолде вас боятся!

— Этому я сам научился…

— Sera! — услышав грубоватый голос Арвела где-то вдалеке, Лодур с облегчением вздохнул. — Sera, тут такое дело… Паук-то сдох, разрази его Боэта, но мне всё ещё нужна твоя помощь!…

Тревожась, как бы данмер не сгорел вместе с паучихой и её логовом, Лодур набросил на себя и Фендала защитные чары, и они пересекли зал без повреждений — только кашляли страшно: горелый смрад, казалось, разъедал лёгкие изнутри. Арвел обнаружился в очередном коридоре: ранее проход туда был полностью затянут паутиной. Данмер чудом не пострадал и не обгорел, но всё ещё вяз в паучьих путах.

— Вот это ты, sera, даёшь, — осклабился он, завидев Лодура. — Рисковый ты хрен, конечно.

— Ну да… Положим, что так, — растерянно пробормотал тот. Заметив, что Фендал всё ещё держится за обожжённое ядом плечо, поинтересовался:

— Ты как? Подлечить тебя?

— Да утешься, — отмахнулся босмер. — Мне никакая отрава не страшна, а ожог небольшой совсем, заживёт.

— Sera! Ты меня, конечно, блядь, извини, но у меня уже ноги затекли на хер! — возмутился Арвел. — Давай, двигай!

Лодур из принципа сначала сотворил простенькие целебные чары для Фендала, а затем обратился к Арвелу и принялся помогать ему с паутиной.

А как только освободил его, тут же получил кулаком в нос и повалился на спину. Фендал схватился за лук и потянулся вынуть из колчана стрелу, но Арвел оказался быстрее: набросился на него, обхватил крепко одной рукой и прижал к полу. Вторая ладонь, грубая и шершавая от мозолей, вцепилась Фендалу в горло.

— Хуй вам, а не сокровище, s'wit, — прорычал он.

Убивать Фендала он, похоже, не планировал — скорее, просто слегка придушить и вывести из боя. Стоило только Арвелу заметить, что Лодур пришёл в себя и поднимался на ноги, как он тут же оставил Фендала в покое и припустил вперёд по коридору. Лодур бросился за ним.

— А ну стой, ублюдок!

— Ха-ха, как же! Арвела Быстрого ещё никто не догонял!

Лодур приготовился сотворить огненную стрелу. «Как же, не догонял. Магия-то кого угодно догонит». В первый раз на бегу он, впрочем, промахнулся: небольшой огонёк пролетел аккурат над левым ухом Арвела.

Миновав ещё пару коридоров, они пробежали полукруглую комнату, в которой хранились на специальном постаменте урны с органами похороненных в гробнице древних воинов*""""", а затем оказались в узком, длинном помещении с погребальными камерами. Пахнуло затхлостью и едва уловимым маслянистым бальзамом.

— Огни Обливиона! — ругнулся Арвел, и Лодур мигом обрадовался: впереди залязгала ловушка. Бежать быстроногому данмеру больше было некуда. Арвел, ругаясь на чём свет стоит, схватился за висевший на поясе кинжал.

А затем оба услышали потусторонний шепоток — сначала тихий, вкрадчивый, едва заметный, он становился всё чётче, шелестел на забытом языке древних богов:

— Quiilan us dilon…*""""""

Лодур узнал этот шёпот, и у него похолодело в груди.

— Глаза Дагона, что это за херня!? — истерично воскликнул Арвел. Ближайший к нему мертвец, лежавший слева в узкой горизонтальной камере в стене, поднялся и вынул старый, ржавый меч из обветшалых ножен. Рот его, неестественно открытый, перекосился, иссохшая челюсть болталась на нескольких кусочках истончавшей кожи, похожей на бумагу. Пустые глазницы горели неестественным синим светом, отбрасывая блики на впалые, почти отсутствующие щёки.

Прежде, чем драугр успел замахнуться мечом, его кожа и давно превратившаяся в труху броня вспыхнули от попадания огненной стрелы. На каменный пол с глухим постукиванием западали кости; уныло бряцнул старинный меч.

— По-моему, ты уже дважды у меня в долгу, мерзавец, — сурово сообщил Лодур насмерть перепуганному Арвелу. Тот выставил перед собой кинжал. Лодур медленно двигался в сторону противника, угрожающе поигрывая огнём на пальцах. Ему бы подновить защитные чары, но магических сил оставалось уже на донышке, и он не планировал даже вступать в драку — надеялся Арвела припугнуть.

— Прочь! Не подходи! — вопил тот, крепко сжимая кинжал в дрожащих руках.

— Бежать тебе некуда, Арвел. Не дури. Давай-ка мне не придётся тебя убивать? — Лодур бы и не убил, но решил блефовать до последнего.

— Да не ты, придурок! Сзади!

Лодур обернулся, но поздно. Острая боль пронзила правый бок, безжизненные глаза мертвеца ярко вспыхнули, прямо как во сне, и Лодуру на долю секунды померещилось знакомое, но искажённое смертью и тлением лицо.

А потом комната завертелась, расплылась в тумане, навязчивая пульсирующая боль затмила всё на свете, и Лодур канул в полную темноту. 

Chapter Text

Первым, что он услышал, когда очнулся, стала назойливая капель — кап-кап, вода словно падала прямиком на мозг, оголённый и воспалённый, и хотя ничто из этого не было правдой, Лодур прямо-таки физически ощущал, как холодные капли, едва коснувшись его головы, испарялись с противным шипением.

Он сделал глубокий, судорожный вдох — и одновременно скорчился от жгучей боли в боку и возликовал, потому что откуда-то сверху, несмотря на характерный запах сырости и прелого мха, повеяло прохладным ветерком. Стараясь дышать уже осторожнее, чтобы не растревожить рану, Лодур наслаждался свежим воздухом, как бы ему ни было паршиво. Ветер приятно холодил разгорячённую кожу; сознание постепенно прояснялось, туманная муть перед глазами рассеивалась. Окончательно придя в себя, Лодур увидел влажный потолок сырой, сплошь поросшей мхом пещеры, уловил наконец обострившимся слухом тихое журчание мелкого, быстрого ручья. Затем заставил себя поднять глаза вверх и выяснил, что лежал он головой к узкому, заострённому обрыву, с которого ручеёк срывался вниз тонким водопадом.

— Эй… Ты как?

Рядом сидел встревоженный Фендал. Заметив, что Лодур пришёл в себя, он аккуратно потрогал его за плечо.

— Так себе… — с трудом выдавил из себя Лодур. — Мы вообще где?…

— Всё ещё в руинах. Не тащить же мне было тебя с горы обратно до самого Ривервуда! Я и сюда-то тебя едва доволок, здоровый ты больно… Отдыхай. Драугров вроде не видно пока.

— А коготь?…

— У меня коготь. Арвела мертвяки зацапали, так что ему он был уже не надобен. Теперь осталось только тебя на ноги поднять и найти этот твой драконий камень.

Лодур слабо заулыбался. Фендал вполне мог забрать коготь да и бросить его, Лодура, умирать. Вернуться к Камилле героем, соврать, что потерял товарища в бою с мертвецами, а потом выгодно жениться, рано или поздно уйти с лесопилки, унаследовать магазинчик Лукана и до конца дней своих рассказывать деревенским байки о Ветреном пике. И лишь по ночам иногда, в часы бессонницы слегка маяться совестью из-за собственного малодушия. Однако малодушием он, как выяснилось, не страдал. И остался. Это дорогого стоило.

— Спасибо, Фендал.

— Да перестань. Давай-ка лучше, вон, попей.

Он осторожно приподнял голову Лодура и поднёс к его губам флягу с родниковой водой. Лодур жадно сделал несколько больших глотков. Очень хотелось присесть, но сил не находилось даже на то, чтобы пошевелиться хоть немного — пришлось лежать, и бездействие его угнетало не хуже боли в боку.

— Это ты, получается, что, тех драугров перебил?

— Угу. Да чего там с ними возиться, — скромно отмахнулся Фендал. — Им главное в глаз попасть, и всё, лягут как миленькие и больше не встанут.

— Полезное открытие.

Лодур устало прикрыл глаза и вскоре задремал.

Проснулся он уже глубокой ночью. Фендал мирно посапывал по соседству в спальном мешке из медвежьей шкуры; неподалёку трещал, несмотря на сырость пещеры, небольшой костерок. Боль Лодура всё ещё тревожила, но в остальном ему было тепло, сухо и спокойно. Уютно журчал ручей, а на небе поблёскивали белые пятнышки звёзд с размытыми краями, освещая едва-едва две луны, крупный, пузатый Массер и Секунду, похожую на поцарапанный ножом осколок известняка. «Интересно, можно ли считать эти странные следы шрамами от меча Акатоша?» — вдруг подумалось Лодуру. На ум пришла цитата, которая в своё время очаровала и заставила его просиживать в библиотеке Коллегии часами, чтобы осознать каждое слово: «…планета Лорхана треснула пополам, и его божественная искра упала на Нирн, "зародив на нём существование и пропитав разумным количеством эгоизма"»**.

Спустя ещё сутки Лодуру полегчало в достаточной степени, чтобы продолжить путь — к тому же, он набрался магических сил, чтобы немного себя подлечить. Фендал поведал ему, что драконий коготь, как выяснилось, был не просто красивой безделушкой, а ключом к основной гробнице, потому-то Арвел так и вцепился в него, не желая отдавать ни им, ни даже товарищам-грабителям. Надеялся, видно, что в гробнице и вправду спрятаны сокровища. Справедливости ради, по пути Фендалу кое-что относительно ценное в самом деле попадалось — в основном древние нордские монеты, за которые крайне трудно было выручить больше нескольких септимов за горсть. Гробниц, подобных руинам Ветреного пика, в Скайриме хватало, и в последние лет десять и местные, и сиродильские контрабандисты активно вывозили ценности оттуда телегами. Впрочем, Фендалу удалось прикарманить и несколько самоцветов, а они-то уж поценнее продадутся, чем нордские медяки конца Меретической Эры.

— Заложу их, а деньги потрачу на свадьбу с Камиллой, — мечтательно рассуждал эльф, пока они с Лодуром медленно спускались по неширокому боковому туннелю, который вёл вниз, ко крохотному озерцу, куда стекала вода из ручья. — Только один оставлю. Для кольца. Ох, и красота же получится!

— Да уж, пойдёт твоя Камилла под венец как знатная дама. — Лодур искренне за Фендала радовался и не спорил с ним из-за каменьев. В конце концов, ему-то ярл денег обещал — да и надобно ему куда меньше, чем молодой семье. За такое непрактичное решение, лишённое всякого здравого смысла и разумного эгоизма, Лодур себя потом, конечно, слегка корил, но в тот момент после всего, что Фендал для него сделал, он попросту не решился требовать большего.

Поначалу Фендал хотел отвести Лодура назад и показать ему дверь с хитроумным механизмом, которую можно было открыть лишь с помощью когтя, но Лодуру из-за ранения всё ещё тяжело давались переходы на большие расстояния. Ранил драугр его неглубоко, так что жизнь его была вне опасности, но каждый неосторожный шаг отзывался неприятной болью, так что он предпочитал на всякий случай не рисковать. Посему они с Фендалом без лишней спешки отправились дальше по туннелю и вскоре вышли к естественному каменному мостику над озерцом.

— Вот это природный колодец.

Лодур залюбовался на неровные, угловатые скалы, сплошь окружавшие озеро, тянувшиеся высоко к небу. Собственный голос эхом отозвался откуда-то сверху. Захотелось что-нибудь прокричать как можно громче, насколько хватит лёгких, да только больной бок достаточно глубоко вдохнуть не давал.

— Тише… слышишь? — насторожился Фендал. Лодур замер, прислушался и тут же уловил характерное потустороннее пощёлкивание — эти подобия звуков издавали сгнившие связки драугров.

— Где-то совсем рядом стрекочет…

— Я тебя только умоляю, давай ты больше не будешь ничего сжигать? — взмолился Фендал. — Меня от запаха горелой паутины потом целый день мутило. Я до сих пор от сажи отплёвываюсь.

— Ладно, ладно. Я постараюсь.

— Ох, чтоб вас, пиромантов…

Источник звука долго искать не пришлось: в самом низу, под хлёсткими потоками водопада лежал мертвяк, придавленный здоровенной обточенной водою глыбой. Он тянул к путникам тощие, обтянутые иссохшей сероватой кожей руки и беспомощно открывал дряблый гнилой рот, щёлкал зубами, хрипел и вяло дёргался в тщетных попытках выбраться из многовекового плена.

— Жаль их даже, — признался Лодур, с тяжестью на сердце глядя в его ярко-синие глаза. Яростью пылали они; несомненно, будь драугр свободен, он убил бы их с Фендалом, не задумываясь — ожившие мертвецы, вероятно, вообще не способны думать. И тем не менее, в душе Лодура нашлось почему-то место для сострадания.

— Я бы на твоём месте пересмотрел приоритеты, — скептически протянул Фендал, натягивая тетиву. — Вроде как драконьи жрецы и их слуги, ну, знаешь, людей в жертву приносили и всё такое.

Коротко свистнула стрела, и посмертная пытка для древнего норда наконец завершилась.

— Нравы с тех пор не больно-то поменялись, Фендал. Что ж, никого теперь не жалеть?

— Не то, чтоб совсем никого. Но незнакомцев, тем более древних и мёртвых, точно не надо. Вон, и живым-то тоже веры нет.

— Живым никогда веры нет, это другой вопрос. Сострадание и доверие — разные вещи.

Судя по бесконечным спускам, главную усыпальницу древние норды выстроили в самых недрах горы, так что путь предстоял неблизкий и утомительный. Приходилось постоянно останавливаться — после нескольких часов блаженного затишья боль в боку у Лодура вновь усилилась, а силы после каждой вынужденной стоянки покидали его всё быстрее.

— Ты ж вроде бодрецом нынче утром проснулся, — только и удивлялся Фендал.

— Извини, приятель… нехорошо мне что-то. — Лодур едва поспевал за ним, еле плёлся следом и ежесекундно обливался холодным потом. Когда они миновали тупиковый на первый взгляд зал, выход из которого прятался за вертикально врезанной в стену ложной гробницей, Фендал обернулся на Лодура и встревоженно присвистнул.

— На тебе прямо лица нет… Вроде ж недавно только отдыхали. Дай-ка рану твою осмотрю, вдруг опять кровь пошла? А то ты что-то бледный ужасно.

Лодур постоянно ощупывал бинты под робой и знал наверняка, что кровью не истекал, но послушно позволил себя осмотреть: слабость его мучила такая, что стало не до споров.

— Да у тебя жар. Ох, разрази меня И’ффре… Вот этого-то я и не предусмотрел, — посетовал Фендал. — Я отвары заживляющие все на рану твою уже почти истратил, а вот зелье исцеления болезней вообще взять с собой не подумал. Совсем тебя скрутило?

— Скорее, сил нет. И тошнит немного.

— Может, в рану зараза какая попала. Плохо дело… Идти-то дальше сможешь? Ты здоровый как лось, я тебя до Ривервуда не допру!

— Смогу, Фендал, не паникуй… Дай только отдохну ещё немного.

Лодур опустился прямо на жёсткую, усыпанную камнями почву и рассчитывал, в самом деле, посидеть хотя бы несколько минут, но быстро задремал и очнулся, только когда Фендал не выдержал и растолкал его.

— Ты меня извини, приятель, но рядом бродят мертвяки, и много, я надеюсь, тебе достаточно полегчало, чтобы сматываться!…

В самом деле, из глубины коридора, из которого они пришли, раздавался знакомый гнилостный клёкот. Лодур выпрямился вопреки боли и бешеному стуку сердца, стёр ладони в кровь, опираясь на скользкие стены пещеры, но всё равно поковылял следом за товарищем дальше, в неизвестность за крышкой ложной гробницы, путаясь в собственных ногах и проклиная драугров на чём свет стоял. «Вот же упырюги ненасытные… Во имя Талоса могучего, как же перед глазами-то всё мутится».

— Крышку помоги мне придвинуть! Хоть немного их задержим, — попросил Фендал.

Железную крышку многовекового гроба они ворочали, краснея и пыхтя от натуги.

— Да чтоб им на том свете не спалось спокойно, этим вашим древним нордам! — рычал Фендал, толкая её на себя. — И придумали же в железяках мертвецов хоронить!

— Молись, чтоб тебя в Совнгарде не слышали, богохульник… — буркнул Лодур. Он, может, и не был глубоко религиозным человеком, но память о предках уважал.

— Может, лучше помолимся о том, чтобы этот гроб не стал нашим?…

Когда крышка худо-бедно встала на место, они ринулись вперёд так быстро, как только позволяла Лодурова рана и слабость, и разрешили себе немного отдышаться, лишь когда в груди и гортани удушающе зажгло от долгого бега. В какой-то момент коридоры вновь устремились немного вверх, но даже этого незначительного наклона в гору хватило, чтобы вымотались путники порядком.

— Сколько хоть их там следом тащится? — прохрипел Лодур, плюхнувшись как мешок с картошкой прямо посреди узкого коридора.

— Шесть или семь, я перепроверить как-то не успел, — еле проговорил Фендал на выдохе. — Но в драку лезть как-то страшновато. Ты, вон, сам еле волочишься. И мертвяков много.

— Да уж…

Они разом гулко выдохнули и тупо уставились в проём без дверей впереди, за которым коридор наконец обрывался, и открывался вид на очередную пещеру, куда более  просторную, чем любая другая, в которой они доселе побывали. Но больше всего порадовал их свет: с тех пор, как они миновали мостик у водопада и спустились в глубь горы, света они не видывали. А теперь появилась хотя бы слабая надежда на то, что долго и упорно возвращаться назад, прямиком в лапы драуграм, чтобы выбраться обратно наружу, им не придётся: Лодур ещё перед подъёмом на пик уверял Фендала в том, что из главных крипт большинства нордских гробниц есть тайный выход на поверхность.

Теперь мысль эта придала ему сил. Поднявшись на ноги, он доковылял до входа в пещеру, отшатнулся слегка от визга встревоженной стайки летучих мышей под потолком, с упоением глотнул свежего воздуха, свободно проникавшего в помещение через огромное отверстие сверху и, щурясь от яркого света после, по ощущениям, пары-тройки часов в темноте, счастливо уставился на каменную лестницу, которая вела к железной двери с изображением драконьих голов в дальнем левом углу.

— Гляди, Фендал… Дверь такая же, как на входе в руины. Наверное, это выход.

— Хвала богам…

Пещеру делил посередине на две части бурный речной поток, через который перекинулся прямо по центру рукотворный мост. За мостом, у дальней стены начиналась лестница, по которой можно было подняться на небольшую возвышенность — к очередному железному саркофагу, инкрустированному неизвестным камнем, похожим на нетающий лёд. Лодур счёл это верным признаком особого статуса местного покойника и робко задумался о сталгриме, но тут же отбросил эту догадку в полнейшем неверии: неужто похороненный на Ветреном пике древний нордский военачальник был настолько известен, что для украшения его гробницы использовали столь редкий материал?

У левого края возвышенности лестница продолжалась и тянулась ещё выше, к заветной двери — запасному выходу из крипты. Однако прежде выхода следовало отыскать драконий камень, и Лодур искренне надеялся, что Фаренгар окажется прав и камень этот действительно отыщется в главной части кургана. И вообще отыщется.

«Ты должен отправиться в древний нордский курган в поисках каменной скрижали, которая там, может, лежит, а может, и не лежит».

«Ох, и задам же я тебе трёпку, Фаренгар», — думал Лодур, еле ворочая больными мозгами: «если вдруг окажется, что она тут ни скампа лысого не лежит».

Состояние его ухудшалось: всё тело ломило от жара, а к горлу то и дело подкатывал тошнотворный ком. Он утешал себя тем, что уже почти дошёл до конца пути — оставалось лишь потерпеть ещё немного, и дело сделано.

— Ты гляди, красота какая…

Фендал ошалело уставился на явно затронутый цивилизацией кусок стены, на котором чернели остроконечные тёмные штрихи клинописи драконьего языка.

— А, это? Я видел такое в книгах. — Лодур отвечал ему устало, без особого интереса: рассматривать письмена давностью в три-четыре тысячи лет ему сейчас совсем не хотелось. — Их называют Стенами Слов.

— Красота, конечно… А что тут написано?

— Понятия не имею, если честно. Драконий язык я толком не изучал… Извини, что-то мне совсем нехорошо.

Лодур сделал глубокий вдох в надежде, что тошнота от этого хотя бы ненадолго пройдёт, но вдруг в глаза ему ударил ярко-голубой всполох, подозрительно похожий на холодное сияние глаз драугров. В затылок что-то ударилось, свернулось у стенки черепа болезненным клубком, запульсировало, зашептало на ухо на неизвестном наречии.

Несколько клинописных знаков на Стене Слов были, вероятно, зачарованы и манили его таинственным светом.

— Фендал… ты тоже это видишь?

— Что? — не понял тот.

— Некоторые слова… ну… светятся.

Фендал озадаченно взглянул на Лодура и в ужасе покачал головой.

— Дела-а-а… У тебя, что, уже от жара видения, что ли?

— Понятно…

Лодур постарался игнорировать свечение, но оно навязчиво бросалось в глаза, отдавалось болью в затылке; концентрироваться на поисках камня и осмотре захоронения становилось всё сложнее. Все мысли сконцентрировались вдруг только на сияющих клинописных знаках и, как бы он ни старался, не задерживались ни на чём другом. Только в Словах был смысл. Только в Словах был Голос. Что бы это ни значило.

— Эй, эй, эй, ты чего? — Фендал потянул его на себя, но Лодур, невзирая на любые попытки его остановить, как завороженный побрёл к Стене и остановился практически вплотную к надписи, сиявшей неизведанной силой посреди густо потемневшего мира. Болезненный стук в затылке и шум чужеродных слов в ушах нарастали, множились, слепили и оглушали, пока наконец посреди этой опустошающей какофонии он не услышал одно-единственное Слово, и принял его, и познал его смысл, и поселил его в своей груди, сам не понимая, как ему это удалось.

«FUS» — так Слово взывало к нему. И что-то внутри него, доселе спавшее беспробудным сном, наконец очнулось, потянулось на зов, разрослось и разлилось по телу утешающей теплотой.

А потом иллюзия рассеялась, и яркое свечение погасло, будто его и не было.

— Да разрази меня Дух Леса на этом самом месте, Лодур, ты в порядке?

Голос Фендала звучал тревожно, и Лодур, сам растерянный из-за внезапного наваждения, был благодарен ему за заботу.

— Я… кажется, да. Извини. Что-то, видимо, совсем со мной плохо.

— Во-во, — закивал Фендал, не сводя с него настороженного взгляда. — Ты давай-ка, вон, присядь на лестнице, отдохни. Вода у тебя осталась ещё? Вот и славно, водички попей, подыши, что ли. А я пока саркофаг вскрою. Если уж и там не найдём, значит, наврал тебе придворный маг. Нигде никаких камней или карт что-то не видно.

Обволакивающая теплота, разлившаяся по телу в момент причудливого видения, быстро схлынула, и Лодура вновь мучительно замутило. Тем не менее, отдыхать он отказался.

— Ерунда. Я помогу. Вроде уже ничего не мерещится. Ты прав, это… это всё от жара, наверное.

Фендалу сообщать об этом не хотелось, но Лодур на самом деле отнюдь не был уверен, что это так.

За время путешествия они уже привыкли к тому, что вскрыть саркофаг — дело небыстрое. Кинжалы их безнадёжно затупились, пока они ковыряли щель на стыке крышки с гробом, а сами горе-расхитители древних сокровищ умаялись и взмокли как мыши. Наконец, крышка поддалась, и они предприняли последнее усилие, чтобы с гулким металлическим бряцанием свалить её на каменный пол.

А затем искренне возликовали, ибо в саркофаге лежал драугр в железном шлеме с длинными кривыми рогами, а под костлявыми скрещенными на груди руками виднелась заветная каменная скрижаль.

— Шоровы кости… Да неужели? — облегчённо выдохнул Лодур и без задней мысли потянулся к желанному артефакту.

И глаза драугра вспыхнули ярко-синим; костлявая рука крепко схватила Лодура за горло.

— Thelba poru***! Мать твою! — выругался Фендал и занёс кинжал над глазом мертвеца.

И тогда драугр отпустил Лодура и закричал.

— FUS-RO-Dah! — сипло гаркнули прогнившие связки. Лодур и Фендал отлетели к стене, как следует приложившись хребтами о камни.

Могучий мертвец восстал из гробницы и удивительно бережно для бесчувственной мумии положил внутрь драконий камень, а затем вынул из ржавых ножен длинный, почерневший от времени клинок.

От удара Лодур лишь сильнее ощутил дурноту, только теперь к ней прибавилась ещё и боль в спине, которая пересчитала, наверное, все каменные полы и лестницы владения Фолкрит за последние несколько дней. Однако, помимо усталости и боли, сознание его сфокусировалось на Словах, которые прокричал восставший полководец. Похожие на драконий рёв, впервые услышанный Лодуром ещё в Хелгене, они звучали при этом отчётливее, яснее, а вреда наносили куда меньше — человеческая глотка, тем более гнилая, всё-таки не чета драконьей.

«Ну конечно. Древние норды владели искусством ту’ум. Голосом».

— Что всё это значит? — простонал Фендал, еле поднимаясь на ноги.

— Что нам каюк.

Они бросились в разные стороны, пытаясь увернуться от вражеского меча.

— Ладно, говнюк ты крикливый, сейчас посмотрим, кто кого! — обозлился Фендал и, пользуясь тем, что драугр обратил внимание на Лодура, прицелился мертвяку в затылок. — Лодур, хватай камень! Я его отвлеку!
Стрела в голову, впрочем, не возымела никакого эффекта: драугр только зарычал, но даже не обернулся в сторону Фендала и двинулся на Лодура, заставляя его отступать всё ближе к краю платформы — даже к лестнице, ведущей наверх, путь перегородил.
«Именно меня, видать, вором считает. Что ж, твоя взяла, уродец, всё по-честному. Я и есть вор. Самый неудачливый во всём Скайриме».

В панике не обдумав своего решения, Лодур сотворил поток пламени, и драугр вспыхнул как факел, однако мертвецы не чувствуют боли — и теперь у него стало одной проблемой больше: нужно было дождаться, пока враг не сгорит дотла. А магические силы меж тем убывали. Лодур ощутил себя так, словно его вычерпали до донышка — вероятно, из-за болезни.

— Bolog aaz, mal lir****! — гаркнул драугр под треск собственных костей. Лодур его не понял, но отлично знал, что ни один человек, поймавший тебя на краже, ничего хорошего сказать не может. Даже если он мёртвый.

Щурясь от пота, заливавшего глаза, и едва держась на ногах, Лодур из последних крох маны сотворил чары дубовой плоти, и очередной удар скользнул по нему, не ранив и не задев. Более на магию надеяться не приходилось, и Лодур вынул из-за пояса стальной кинжал, который они с Фендалом забрали у разбойника, убитого перед входом в руины.

— А ну сюда, образина! — Фендал пытался прицелиться драугру в глаз, но удобной позиции не находил, а потому тратил стрелы на выстрелы в спину да бока, чтобы привлечь внимание противника. — Тьфу, да что б тебя, roth vendan*"!

«Схватить бы тебя за рог да вогнать лезвие в глаз. Кабы только не огонь…» — подумалось Лодуру. Жизнь он сам себе, конечно, испортил порядком, ничего не скажешь.

Драугр пылал; иссохшая кожа его осыпалась пеплом, кости чернели, но магическая мощь, задержавшая его на этом свете, и сила чистой ярости, сиявшая ярко-синим в его пустых глазницах, заставляли его сражаться до последнего. Кашляя от горелого смрада, Лодур с горем пополам увернулся от очередного удара и ринулся мертвецу под руку, надеясь, что чары защитят его от огня.

— Стреляй по ногам! — крикнул он Фендалу.

Дальше всё произошло как в тумане. Лодуру чудом удалось проскользнуть под горящей рукою драугра к лестнице вниз, и он ринулся к реке. Драугр поковылял за ним, угрожающе рыча:

— Kren sosaal*""!

Лодур упорно игнорировал страх, трепетавший в груди от его загробного тона, и ковылял к ручью. Драугр не отставал и гремел костями следом.

— Сейчас, Фендал! — скомандовал Лодур, как только они с мертвецом оказались на мосту.

Фендал не подвёл: стрела вонзилась драугру в левую голень, и он упал на колено с громким шипением. Лодур ринулся назад, к нему, крепко сжимая в руке кинжал, но мертвец снова громогласно рявкнул:

— FUS-RO-Dah!

Первое слово, самое громкое, самое мощное, отозвалось в теле Лодура активной пульсацией, но он даже осознать этого толком не успел.

На этот раз стены позади не оказалось, и Лодур, сбитый с ног неумолимой звуковой волной, полетел гораздо дальше. Что было потом, он помнил смутно: кажется, Фендал всё-таки свалил драугра в воду, чтобы тот потух («Ох, Лодур, и кто тебя просил его поджигать!?»), а затем добил его стрелой в глаз и забрал драконий камень из гробницы. Все остальные события потонули во тьме, и пришёл в себя Лодур, только когда Фендал с горем пополам выволок его через запасной выход из гробницы на горный уступ, откуда узкая, каменистая тропа вела прямиком к северному берегу озера Илиналта: за несколько дней они сквозь гору миновали границу между Вайтраном и Фолкритом.

— Слава И’ффре… Я уж думал, света белого не увижу больше, — голос Фендала доходил до него откуда-то издалека, а когда босмер потрепал его за плечо, к горлу подступила невыносимая тошнота. — Приятель, ты как?

Лодур хотел бы ответить вразумительно, но желудок его словно несколько раз обернулся вокруг своей оси, и его тут же вывернуло наизнанку.

— Ох мать твою… — в тоне Фендала слышалось одновременно сочувствие и отвращение. — На бурую гниль похоже… Так вот, чего тебя так лихорадило.

Ни одного слова выдавить из себя Лодур так и не сумел. Его сильно трясло; ломота в костях стала такой болезненной, что не хотелось шевелиться; тошнота отступила ненадолго, но вскоре накатила вновь и тянула в глотке, мучила, крутила желудок. Больной бок горел огнём, а много раз битый позвоночник разве что не трещал.

— Эй! Эй! — Лодур даже не сразу понял, что на сей раз голос Фендала был обращён уже не к нему, а к кому-то другому там, внизу, у подъёма в гору. — Сюда!

Окончательно ослабший, измученный дурнотой и ноющей болью во всём теле, Лодур забылся и дальше ощущал только укачивающую тряску, не думая ни секунды о том, откуда она взялась.

***

Очнулся он у Фендала дома и выяснил, что провёл в беспамятстве двое суток.

Оказалось, в Фолкрите им помог торговец, направлявшийся с товарами из Брумы в Вайтран. Из-за того, что Хелген был разгромлен и, по слухам, уже населён бандитами и мародёрами всех мастей, бедолаге пришлось тащиться на хилой лошадёнке в объезд — на счастье Фендала и беспамятного Лодура, которые благодаря встрече с ним не остались беспомощно ждать голодной смерти в глуши и безопасно добрались на его телеге до Ривервуда.

— Этот торговец, правда, до ужаса тебя боялся, — с усмешкой рассказывал Фендал, когда Лодур немного оправился от болезни и уже перестал мучиться жаром и приступами тяжёлой рвоты. — Ну, у тебя на лице написано было, что ты заразный. Надеюсь, с ним сейчас всё в порядке.

— Да уж… А я даже и поблагодарить его не смог.

— Куда там! Он свалил в Вайтран при первой же возможности. О тебе, кстати, Камилла и Лукан спрашивали. Лукан даже зелий целебных для тебя передал. Я вообще поражён, что он нам так помогает, веришь он раньше никогда в жизни ни для кого ничего бесплатно не делал!

— Вот спасибо. Надо бы к ним зайти, как поправлюсь. Как у вас с Камиллой, кстати?

— Она согласилась выйти на меня замуж в тот же миг, как я принёс им коготь! — просиял Фендал. — И камню для кольца тоже очень обрадовалась. Лукан поворчал, конечно, но тоже вроде бы не серчает. Через пару месяцев свадьбу сыграем. Ты приходи обязательно.

Лодур улыбнулся ему, с наслаждением потянулся и поудобнее устроился на лежанке.

Надолго вставать сил всё ещё не хватало, и большую часть времени он проводил в постели, радуясь лишь тому, что теперь-то уж все полученные им за последние пару недель раны, ушибы и ожоги точно заживут. Единственным развлечением на время болезни для него стала книга, которую он умыкнул ещё в Хелгене: «О Драконорождённых» авторства приора Эмелина Мадрина из монастыря ордена Талоса в Сиродиле. Ныне книга эта считалась запрещённой — с тех пор, как по итогам Великой войны Империя и Альдмерский Доминион подписали Конкордат Белого Золота, поклонение Талосу во всех провинциях стало тяжким преступлением. Эльфы никак не могли смириться с культом богочеловека, прославленного полководца, который в конце долгой и плодотворной жизни удостоился божественного статуса, — а потому, добившись ослабления Империи и подчинения от Тита Мида II, они в первую очередь взялись за отлов «еретиков». Книга Мадрина содержала прямое упоминание земной сути Талоса — Тайбера Септима, но даже самого факта того, что написана она была век назад в приорате Вейнон, бывшей обители ордена, было бы достаточно, чтобы арестовать Лодура за ересь и казнить.

Обвинения в ереси, впрочем, его пока не страшили: Фендал не вникал, что он там читает, а остальные жители Ривервуда книги этой в глаза не видели — всё это время Лодур хранил её в своём наплечном мешке и благоразумно никому не показывал. Зато теперь, когда все, кроме лояльного Фендала, как огня боялись заразной бурой гнили, занесённой в рану, вероятно, мечом драугра, можно было целыми днями валяться и спокойно читать, не боясь, что кто-то заметит надпись на корешке и настучит талморцам. Да и далековато пришлось бы идти в таком случае стукачу: ярл Балгруф принципиально в свои владения солдат Доминиона не пускал, даже вопреки приказу самого императора принять послов Талмора в каждой провинции, а в Фолкрит, поговаривали, юстициар ещё не прибыл — вроде как задержался в Джеролльских горах. «Чтоб он там и замёрз к скамповой матери», — так, со слов Фендала, переговаривались тихонько в «Спящем великане», как только заходила об этом речь.

В общем, Лодур читал свободно — и жадно. И удивлялся лишь тому, что обнаружил книгу в подвале хелгенского палача. Как он и думал, имперцы не так уж охотно оставили поклонение Талосу, как пытались это продемонстрировать «гостям» из Алинора.

Когда-то, в годы обучения в Коллегии Лодур уже изучал труд Мадрина для своей научной работы об Амулете Королей, но теперь хотел уделить больше внимания другому аспекту этого вопроса:

«Mногие слышали термин «Драконорождённый» — конечно, ведь нами правят «Драконорождённые Императоры», — однако его смысл мало кто понимает полностью. Нам, членам Ордена Талоса, эта тема близка и дорога, и в этой книге я попытаюсь осветить историю и значение тех, кого с древних времён величали Драконорождёнными.

Большинство учёных сходятся во мнении, что термин был впервые употреблён в связи с Заветом Акатоша, когда Святая Алессия получила Амулет Королей и впервые зажглись Драконьи огни в Храме Единого. «Акатош призрел на бедствия людей и исторг бесценную кровь из собственного сердца, и благословил Святую Алессию сей кровью Драконов, и поставил Завет в том, что доколе потомки Алессии будут верны драконьей крови, Акатош будет удерживать печать на Вратах Обливиона и отрешит армии даэдра и нежити от врагов их айлейдов, чтящих даэдра». Тех, кого Акатош благословил «кровью драконов», стали называть Драконорождёнными.

Таким образом, связь с правителями Империи имелась с самого начала — только обладающие драконьей кровью могли носить Амулет Королей и возжигать Драконьи огни. Все законные правители Империи были Драконорождёнными: Императоры и Императрицы первой Сиродильской империи, основанной Алессией; Реман Сиродил и его наследники; и, разумеется, Тайбер Септим и его наследники, вплоть до нашего правящего Императора, Его Величества Пелагия Септима IV…»*"""

«Всё не то», — досадовал он, читая уже известные ему факты: «Наследование драконьей крови и её связь с Амулетом — другая  история. Кабы раздобыть какую книгу о драконьем языке…».

Лодур бегло пролистал несколько страниц.

«…И, наконец, мы подошли к вопросу о том, что на самом деле значит быть Драконорождённым. Связь с драконами столь очевидна, что о ней практически забыли — в наши дни, когда драконы остались лишь в далёких воспоминаниях, мы забываем, что в прежние времена быть Драконорождённым означало обладать «драконьей кровью». Некоторые ученые считают, что это понималось в буквальном смысле, хотя точное значение остается неизвестным. Норды рассказывают о Драконорождённых героях, которые прославились как убийцы драконов и были способны забирать силу убитых ими драконов. Доподлинно известно, что акавирцы охотились на драконов и убили немалое их число в ходе вторжения. Есть также свидетельства, что они продолжили это и после того, как стали Драконьей стражей Ремана Сиродила (и здесь параллель с драконами) — прямой предшественницей нынешних Клинков…»

— И ни одного упоминания о Голосе и драконьем языке…

— Чего?

Лодур не заметил, как начал размышлять вслух, и Фендал мигом его услышал.

— Да так… всё пытаюсь найти упоминания наших кричащих умертвий.

— Ага. Жуткое зрелище. — Фендал быстро растерял интерес к беседе и принялся медитативно помешивать томатный суп в котле над очагом.

— Я и раньше, конечно, знал, что древние норды уходили в долгие паломничества на Глотку Мира и там осваивали ту’ум, но понятия не имел, что сила эта оставалась с ними и после смерти.

— Теперь хотя бы понятно, почему столько народу мрёт в этих нордских гробницах. Горе-охотников за сокровищами-то много.

«Интересно, почему в Хелгене Ульфрик Буревестник не сразился с драконом?» — вдруг подумалось Лодуру: «Ведь он же, по слухам, с добрый десяток лет обучался владению Голосом у Седобородых. Короля Торуга-то он якобы Криком убил».

Вслух он этого говорить не решился — как и того, что гораздо больше владеющих ту’ум драугров его волновало другое.

Слово, которое взывало к нему. Которое горело у него в груди каждый раз, как только он вспоминал о нём, рвалось прочь из лёгких, но застревало где-то в беспомощной гортани на полпути. Расскажи Лодур об этом кому, его точно сочли бы сумасшедшим — ну, или решили бы, что ему всё это привиделось в жару во время болезни. Но жар за неделю уже прошёл, бурая гниль отступала, а заветное «FUS» всё ещё обжигало нутро, стоило только вспомнить о ярко-голубом свечении древней клинописи на Стене Слов.
Там, в кургане на Ветреном пике, когда драугр кричал, Лодуру необъяснимым образом хотелось закричать в ответ.

С этой мыслью, с этим необъяснимым огнём в груди он засыпал каждую ночь — заснул и теперь. Книга приора Мадрина ответов на его вопросы не дала, ведь о Драконорождённых императорах не стало смысла читать ещё лет двести назад, в тот самый день, когда последний правитель из династии Септимов пожертвовал собой ради окончания Кризиса Обливиона. С тех пор императоров с драконьей кровью в Сиродиле как-то не наблюдалось. Истинных Драконорождённых нордов тоже давно никто не видывал — ведь и драконов-то считали вымершими ровно до падения Хелгена. Но последняя страница книги вместе с причудливой, беспокойной силой, клокотавшей у Лодура в груди, вызывали неясную тревогу.

Эмелин Мадрин завершил свой труд следующим:

«…В завершение я помещаю здесь «Пророчество о Драконорождённом». Зачастую утверждают, что оно происходит из Древнего свитка, хотя иногда его также приписывают древним акавирцам. Многие пытались его истолковать, и многие также полагали, что указанные в нём предзнаменования уже свершились и следует ожидать скорого прихода «Последнего Драконорождённого». Я не притязаю на роль толкователя пророчества, однако замечу, что оно определённо даёт понять, что истинное значение дара Акатоша человечеству ещё лишь предстоит полностью узнать. 

Когда воцарятся беспорядки в восьми частях света,

Когда Медная Башня пойдёт и время преобразится,

Когда триблагие падут и Красная Башня содрогнётся,

Когда Драконорождённый Государь утратит свой престол и Белая Башня падёт,

Когда на Снежную Башню придут раскол, бесцарствие и кровопролитие,

Проснётся Пожиратель Мира, и Колесо повернётся на Последнем Драконорождённом». 

Деформация Запада, падение Трибунала в Морровинде, извержение Красной горы и Великая война уже случились*"""". «Раскол, бесцарствие и кровопролитие» в Скайриме — тоже. Лодур не желал в это верить, но если дела действительно обстояли так, как он думал, возможно, не только Скайриму, но и всему Тамриэлю предстояли тяжёлые времена.

Потому что в таком случае дракон из Хелгена вполне мог оказаться Пожирателем Мира.

Chapter Text

Марций простоял по правую руку от генерала Туллия больше часа, но практически не вслушивался в его беседу с Тарр’джеем, хоть и был единственным человеком, которому оказалось доступно содержание этого разговора за закрытыми дверьми. Туллию поначалу, конечно, претила мысль об охране («Как будто я сам за себя постоять не могу, я легионер или кто!?»), но опыт его предшественника, генерала Теренция, павшего от руки наёмного убийцы, показывал, что Братья Бури учились политиканствовать и вполне пользовались методами, идущими вразрез с нордскими представлениями о благородстве и смерти в честном бою. Смириться с необходимостью охраны и лично с Марцием ему в итоге пришлось. А теперь, спустя несколько месяцев ничем, кроме Хелгена, не омрачённой службы Марция начальником генеральской охраны, Туллий ему, похоже, даже иногда доверял.

В общем, шанс Марцию выпал удачный, и любой другой на его месте весь обратился бы в слух, наблюдая такую встречу — да и самому ему ещё пару недель назад было бы любопытно — но теперь мысли его блуждали максимально далеко от материй, которые обсуждали генерал и начальник имперской разведки. Последнюю должность Тарр’джей получил, разумеется, после успеха операции на Туманной заставе и страшно гордился — во многом ещё и потому, что был едва ли не единственным каджитом в скайримском легионе. Официально его родина состояла в Альдмерском Доминионе, и потому большинство скайримских каджитов, которые не скитались по дорогам провинции с торговыми караванами, были талморцами. Чаще всего — шпионами. Строго говоря, Марций и сам бы не поверил, что котяра честно работает на имперскую армию, если б не знал, что родом Тарр’джей был из каджитского клана, оказавшего в своё время бешеное сопротивление Доминиону в Эльсвейре. И умел хорошо скрывать свои корни, чтобы юстициары Талмора, совавшие нос в том числе в дела легиона, ничего не заподозрили.

— Мои люди пытались подбить клинья к Анур-риэль, упр-равителю р-рифтенского яр-рла, генер-рал, — докладывал Тарр’джей. — Но каджит бы не спешил довер-рять ей. Каджит считает, нужно быть остор-рожней и пр-роверить её на лояльность талмор-рцам. Думаю, им было бы очень-очень удобно заиметь собственного шпиона при яр-рле, котор-рая поддер-рживает Бр-ратьев Бур-ри, да ещё и в таком кр-рупном гор-роде, как Р-рифтен. Для них-то это, небось, прямо р-рассадник ер-ретиков.
Марций взглянул на разложенную перед генералом на столе карту и усмехнулся: точно такую же изображали на центральном развороте справочника «Владения Скайрима», который в обязательном порядке выдавали всем имперским офицерам по прибытии на службу в северную провинцию. Сам он получил подобный справочник несколько лет назад, как только дослужился до офицерского чина, и с тех пор затвердил вступление наизусть:

«Офицер Империи, добро пожаловать. Этот справочник вручён тебе, чтобы помочь тебе и твоим подчинённым лучше разбираться в географии Скайрима. Поскольку в Скайриме вам предстоит долгая служба, подобную информацию сложно недооценить.

Скайрим разделён на девять владений. Владение — это крупная территориальная единица, приблизительно соответствующая графству в Сиродиле. Каждым владением управляет ярл, который держит свой двор в столице владения.

Из этих владений четыре довольно малы и малонаселённы. Их столицы, соответственно, мало чем отличаются от рядовых городов. Пять крупнейших городов Скайрима являются столицами более крупных владений…»*

И далее — сухое перечисление девяти владений Скайрима и их столиц с востока на запад, от Велотийских гор, границы с Морровиндом, до гор Друадах, границы с Хай Роком; свидетельство полной неосведомлённости жителей центральной провинции о делах на севере, информация, которую ты, офицер Империи, за первый же день в Скайриме выучишь без труда, а на второй поймёшь, что всё гораздо сложнее.

Марций вернулся мысленно к себе в комнату в южной части Мрачного замка. Там осталось лежать письмо от отца, пришедшее неделю назад. Тревожное письмо. Оно и пришло не как обычно — его передал Марцию лично из рук в руки капитан почтового судна, мужик с шершавыми, мозолистыми руками и совершенно бесстрастным, ничего не выражавшим лицом. Марцию так и не удалось ничего от добиться от этого человека, как он ни старался, и тем сильнее разрасталось у него в груди давящее чувство стыда. Похоже, из-за его неосторожных вопросов отец на старости лет ввязался в неприятности, и если самому Марцию было не привыкать, то уж Сципию, столь рассудительному, что заскучать впору, теперь, должно быть, приходилось несладко. Тон писем его, ранее сухой и официальный, с раздражавшим Марция оттенком нравоучения, стал тревожным, а смысл — туманным. Старик боялся, и причиной страхов его — как обычно — стал его родной сын.

Интересно, выживи тогда, в год Битвы Красного Кольца всё-таки не он, а Корнелий, сказал бы отец Корнелию хоть раз своё коронное «ты меня когда-нибудь погубишь» — постыдный признак родительского бессилия?

В попытке отвлечься от мыслей об отце Марций заскользил взглядом по карте в привычном по справочнику порядке.

Вот восточный Истмарк, край термальных источников и суровых зим со столицей в Виндхельме, оплот Братьев Бури и Ульфрика Буревестника — именно поэтому Марций за десять лет там даже почти не бывал. Источники, правда, видел издалека не раз, когда у имперцев была ещё возможность размещать лагеря глубоко в соседнем Рифте, на самой границе с Истмарком: устланные белыми облаками пара неровные ряды кратеров, заполненных аквамаринового цвета водой, утопали в глине, плоскими ступенями стелились вдаль, насколько хватало обзора. Вечерами, наблюдая из лагеря за тем, как пар вился над источниками, подхваченный ветрами Кинарет, Марций любил раздумывать о том, как поедет туда в первые же недели, когда легион получит контроль над Истмарком. Он не сомневался в том, что этот день однажды настанет — до ряда крупных неудач, сначала с фортом Гринвол, а затем с побегом Буревестника из Хелгена, для него это был лишь вопрос времени.

Взгляд Марция скользнул ниже, на юго-восток — генерал даже воткнул булавку прямиком в точку, обозначавшую Туманную заставу, где взяли Ульфрика пару недель тому назад. Вот и она, граница с Рифтом. Марций любил Рифт с его тёплыми зимами, «золотой» осенью и дурманящей весной, напоенной запахом медоноса и боярышника — именно в такую весну он чуть не погиб в битве за форт Гринвол. И всё равно почти жалел, что покинул эти края: во Мрачном замке отчаянно не хватало мягкого солнца, равнинных лесов, пахнущих прелой листвой, и задушевных вечерних бесед с легатом Фейсендилом. Легат Фейсендил был редким альтмером на службе у легиона и всегда с огромной горечью и тоской говорил Марцию об Алиноре, где никогда не бывал — он вырос в Сиродиле и считал себя больше нибенийцем, чем высоким эльфом**.

— В общем, с Ануриэль пока понятно лишь то, что ни скампа лысого не понятно. Нельзя делать ставку только на неё. — Беседу генерала с начальником разведки Марций по-прежнему слушал вполуха. — Есть у нас ещё варианты, что скажешь?
— Самый очевидный вар-риант — Мавен Чёр-рный Вер-реск, — промурлыкал Тарр’джей. — На её медовар-рне во многом дер-ржится экономика р-региона. И, насколько каджиту известно, конкур-рентов она устр-раняет безжалостно. Без её отмашки в Р-рифтене ничего не делается.

Сообразив, что в беседе генерала с котярой не говорится ничего из того, что каджит не растрепал бы ему за кружкой эля в «Смеющейся крысе», Марций вновь вернулся к праздному разглядыванию карты. Воспоминания захватили его. Он взглянул в центр, на Высокий Хротгар, самую высокую гору Скайрима. Как раз прошедшей весной по дороге из Рифта сюда, во Мрачный замок на суд генерала Туллия, после которого и назначили Марция, к его изумлению, начальником генеральской охраны, конвой вёз его через границу между Рифтом и Фолкритом, через горный перевал между Ветровой Дугой, давно забытым храмовым комплексом древних нордов, и ныне сожжённым дотла городом Хелгеном. Тогда-то, во время одной из ночёвок на заброшенной стоянке погибшего великана, Марций впервые за десять лет и насмотрелся вдоволь на бывшую обитель драконов, которую поэтично называли в книгах «Белой Башней». Верхушка Высокого Хротгара, это было видно невооружённым глазом, в самом деле, похоже, никогда не таяла и ослепительно белела сквозь дымчатые облака даже непроглядными беззвёздными ночами.

По левую сторону от горы на юге, упираясь в Джеролльскую гряду, раскинулся лесистый Фолкрит, известный в первую очередь чистейшим озером Илиналта, которое возникло с течением столетий на месте храмовых руин цивилизации снежных эльфов***. А ещё, до недавнего времени — имперской крепостью Хелген, «вратами на север». Именно сюда Марций и прибыл в первую очередь, как оказался в Скайриме. В какой-то степени скайримский Хелген и сиродильская Брума, располагавшиеся по разные стороны гор Джеролл, естественной границы между провинциями, были зеркальным отражением друг друга. Брума ощущалась слишком нордской для Сиродила, а Хелген — слишком имперским для Скайрима. Тем символичнее и печальнее было осознавать, что Хелгена больше нет.

Внушительную часть карты над Фолкритом занимал степной Вайтран с крупнейшим центром торговли в одноимённой столице. На второй или третий год в Скайриме — даты у Марция в голове уже сто раз перепутались — он побывал в Драконьем Пределе, легендарном дворце вайтранского ярла, где, по легендам, в незапамятные времена держали, бывало, в плену драконов. Взяли его тогда с собой на переговоры с ярлом Балгруфом от безнадёги, понимая, что боец из него никакущий и надеясь, что, может, хоть дипломат выйдет сносный. Практически всю встречу Марций молчал, только глядел по сторонам с открытым ртом, а в конце не утерпел и выпалил, глядя ярлу прямо в глаза:

— А можно ли увидеть балкон под крышей башни, на котором держали драконов?

И Балгруф тогда смеялся над ним, а командир после сурово его отчитал. С тех пор много воды утекло: дипломата из Марция не вышло, зато боец в итоге получился, кажется, всё-таки неплохой; прошлое постепенно забывалось — никто уже и не помнил конфуза, за который тогда, много лет назад ему было мучительно стыдно на протяжении нескольких месяцев. И вот, с неделю-полторы назад, проезжая через вайтранские степи из Фолкрита на северо-запад, в Хьялмарк, Марций вспоминал об этом происшествии уже с улыбкой едва ли не каждый раз, когда глядел на маячившую справа на горизонте громаду Драконьего Предела.

— Получается, де-факто Рифтеном заправляет эта Мавен? — От громкого голоса генерала Марций вновь вынырнул ненадолго в реальность из омута памяти.

— Так точно. У яр-рла Лайлы одно только пр-розвище «Р-рука Закона», но каджит лично убедился в том, что за этими гр-ромкими словами ничего не стоит. Уж где законы не р-работают, так это в Р-рифтене, генер-рал.

— И на чём держится сила Мавен? На наёмниках?

— Почти. Пр-редположительно, у неё под пятой всё местное отделение Гильдии вор-ров, генер-рал.

— Серьёзно? — Туллий недоверчиво нахмурился, сложив руки на груди. — Скайримская же вроде бы едва ли не загнулась?

Марций усмехнулся. За год с лишним в Рифте он наслушался историй о славном прошлом и печальном настоящем Гильдии воров. Хотя кошелёк в Рифтене во время визита в местный дом терпимости у него как-то раз всё-таки своровали.

Шальная память коварно подкинула Марцию образ красавицы Хельги в надетом на голое тело алом шёлковом халате, который он ей подарил на прощание. Он постарался отогнать неуместные думы, но всё-таки не выдержал и нащупал в кармане знак Дибеллы — ответный подарок, небольшой сапфир, приятный сувенир, который дарили некоторым своим поклонникам почитательницы богини любовного искусства. Тайные визиты к Хельге и рискованные попытки пробраться через городскую стену, чтобы её повидать — ещё один повод скучать по Рифту. Хотя, конечно, узнай кто, что он ради бабы бегал втайне от начальства ночами в Рифтен, где всем заправляют Братья Бури…

Хорошо, в общем, что никто не узнал.

— Есть пр-редположение, что слухи о печальном положении Гильдии вор-ров — это хитр-рый манёвр-р, — возразил генералу Тарр’джей. — Пр-ритвор-риться мёр-ртвым, чтобы вр-раги не нападали и не ждали нападения.

— Умно, — согласился Туллий. — Коли так, неплохо бы нам человечка своего заиметь в Гильдии. В любви и на войне, как известно, все средства хороши. Кабы эту Мавен да на ярлов трон, конечно… Наверняка ведь целит туда, раз уж она такая местная воротила?

— Р-разумеется, — осклабился Тарр’джей. — Мы уже р-работаем над внедр-рением в Гильдию, но их местоположение мы ещё не установили. Хор-рошо пр-рячутся.

— Добро. Нам бы лично с Мавен повидаться да посулить ей место Лайлы, конечно…

Марций опять заскучал и вперился в карту. На самом севере Скайрима, над Вайтраном располагался Белый Берег, ещё одно крупное, но пустоватое владение, богатое в равной степени и лесом, и горами, и равнинами, но более всего снегом. Даже в относительно тёплую пору там хозяйничают порывистые ледяные ветры и продувают насквозь деревянную, одноэтажную столицу — унылый Данстар. В самом городе Марций никогда не бывал, только видел издалека несколько раз, но знал от сослуживцев-нордов, что держался Данстар на одной только шахте, а в остальном загибался, и жители помоложе старались уехать из этих неприветливых краёв туда, где потеплее да заработка побольше.

Было в Скайриме место, впрочем, и похуже Данстара: на западе от Белого Берега, прямиком над Истмарком раскинулся Винтерхолд, скованный льдами со стороны Моря Призраков — вечно холодная, почти безжизненная пустошь. После Великого обвала там не осталось ничего, кроме Коллегии магов и крошечной деревеньки на месте некогда величественного города. Если бы не Коллегия, куда год от году, правда, стремилось всё меньше народу — молодые и перспективные маги грезили об Университете Волшебства в имперской столице — наверное, от деревеньки бы и вовсе давно уже ничего не осталось.

Уж не в Винтерхолде ли учился тот паренёк из Хелгена — Лодуром, что ли, его звать? Что-то он там такое Хадвару болтал, вроде как в Сиродиле даже бывать ему приходилось, да только Марций толком ничего не запомнил. Помнил только, что жаль ему было этого растяпу.

Думы его прервал тяжёлый, мокрый кашель, не вовремя запросившийся наружу. Из Фолкрита во Мрачный замок Марций возвращался через Хьялмарк, владение, известное лишь кособокой столицей, наполовину увязшей в болоте, и непроходимыми топями, где не жил, вероятно, никто, кроме злокрысов да колдунов. Марций приехал в Солитьюд промокшим насквозь и спустя несколько дней слёг с тяжёлой костоломной лихорадкой — это случилось вечером того самого дня, когда генерал Туллий отпустил мятежницу, которая принесла им Зубчатую корону.

Прокашлявшись, Марций взглянул на застеклённую полку справа у самой стены, устланную внутри красным бархатом. Внутри под замком, ключ от которого хранился лично у генерала, и лежала теперь Зубчатая корона — и до смешного неуместно смотрелась на бархатной подушке с позолоченной вышивкой. Слишком грубая, острая, колючая для имперского официоза — и всё-таки вот она, покорилась, кому положено.

— Держи меня в курсе, как дело движется, Тарр’джей, — велел генерал начальнику разведки, взглянув недобро на Марция, который мигом выпрямился и подавил остатки кашля. Туллий извлёк из большого ящика стола карту Рифта и расстелил её поверх общей карты Скайрима. Ещё около пары часов они с Тарр’джеем совещались, и Марцию ничего не оставалось, кроме как посматривать по сторонам да окна бдить, хоть он и сомневался в том, что Братья Бури решатся на такой отчаянный шаг, как покушение, во второй раз. Да и Теренция-то не прямиком же во Мрачном замке убили, а в дороге.

Всё более скучая с каждой минутой, Марций неизбежно вернулся мыслями к отцовскому письму. За последние пару дней он так часто перечитывал эти две страницы, исписанные мелким, убористым почерком, что затвердил его наизусть, хотя после первого прочтения с трудом верил своим глазам. Каждый абзац этого послания, буквально пропитанного страхом, приходилось расшифровывать, но Марций первый начал — вопросом о таинственных «знакомых» он поставил в непростое положение не только себя, но и старика.

«… Я очень рад был, сын мой, получить твоё письмо, и прошу тебя ответы впредь отправлять по возможности с прежнего адреса, чтобы я точно знал, какое письмо мне пришло от тебя, не потерял его в потоке корреспонденции и немедленно прочёл. Времена нынче непростые, и писем я получаю — только успевай читать. Ещё немного, и вместо привычных почтовых телег будем пользоваться для быстроты птичьей почтой — орлиной, например…»

Эту часть Марций разгадал легче всего. Отец намекал, что отправлять ответные письма безопасней в обход талморских проверок. Из Фолкрита сделать это оказалось нетрудно, покуда до сих пор не прибыл из-за каких-то неясных трудностей в пути талморский юстициар со свитой. Вернуться в Фолкрит Марций, конечно, не мог, но уже не первый день обдумывал, как бы так изловчиться, чтобы никто не вскрывал его корреспонденцию и не проверял его письма домой на наличие ереси или анти-талморских высказываний. Предыдущие письма отца, до того, как старик начал изъясняться обиняками, тоже приходили с печатью в виде герба Доминиона — золотого орла.

«…Да будет тебе известно, что большинство моих знакомых, о которых ты так любезно вспомнил, нынче в Скайриме, и поскольку им, как и многим в этих северных краях, наверняка гораздо больше нашего известно о проблеме, которая тебя тревожит, я настоятельно прошу тебя, Марций, с ними повидаться…»

А вот это уже Марция одновременно тревожило и приводило в почти мальчишеский восторг. По всему выходило, что отец его верно понял — он не сомневался в том, что отец его верно понял — а это означало, что именно в Скайриме, как Марций и догадывался, скрываются последние Клинки. Бывшая императорская охрана и разведка, орден, безжалостно уничтоженный Доминионом и запрещённый на территории Империи после того, как была проиграна Великая война и заключён Конкордат Белого Золота.

Никто, воистину, не мог знать о драконах больше Клинков. Их многовековая история была неразрывно связана с охотой на этих существ в ту пору, когда драконы ещё встречались в Тамриэле повсеместно. И теперь, когда они вновь вернулись, только Клинки, пожалуй, и могли бы помочь Империи решить эту проблему — если бы всё ещё оставались приближённым к Императору орденом, а не жалкой кучкой отчаявшихся выживших, разбросанных по отдалённым уголкам огромной страны, которая распадалась на глазах.
Именно их Марций и задумал разыскать — авантюра воистину непростая, провернуть такое под носом у Талмора и генерала Туллия, который, как бы ни скрипел зубами при виде эмиссара Эленвен, а всё равно в открытую против неё не пойдёт… К отцу Марций обратился, повинуясь какому-то лихорадочному наитию, осознавая всю опасность такого шага и в то же время будто бы совершенно потеряв голову. Однако добился, чего хотел: подтверждение того, что Клинки нашли новое пристанище именно в Скайриме, провинции, которая по-прежнему со скрипом подчинялась Талмору, лежало у него в комнате, спрятанное под соломенный матрас. Кровь от мысли об этом мигом закипала в жилах: с драконами справиться точно больше никто не поможет, но любые связи с Клинками — это прямой путь на плаху. А перед этим, скорее всего, в пыточную при посольстве Талмора в Солитьюде. Вот это, мать твою, приключение.

Самому Марцию умирать спустя десять лет службы стало уже не страшно, а вот за отца он не на шутку беспокоился. Тем более, что, судя по дальнейшему содержанию письма, в Имперском городе тоже назревала какая-то сомнительная заварушка:

«… Но не спеши: одна из них вскоре прибудет в Скайрим и сама выйдет с тобой на связь. Видишь ли, сын мой, она должна доставить нашим общим друзьям ценный груз; но поскольку обстановка в Скайриме нынче нестабильная, и она, и я очень рассчитываем на твою помощь…»

Никаких дальнейших инструкций, пояснений или даже намёка на внешность или хотя бы народность гостьи из письма не следовало. В любом случае, изначальный план Марция, состоявший в том, чтобы, заручившись поддержкой отца, разыскать Клинков и постепенно донести до генерала Туллия, что идея это была самоубийственная, но рабочая, затрещал по швам. Похоже, сам того не понимая, он ввязывался в какую-то ещё более серьёзную игру — возможно даже, как обычно это и случалось, рыл сам себе яму с упорством твердолобого кагути.

Однако ровно в силу этого же упорства отступать от задуманного он не собирался. «Поглядим, как вы все запоёте, когда дракон полетит и другие города сжигать».

— Трибун Корвус, вольно. — Смысл слов генерала Туллия дошёл до Марция, увлечённого мысленным цитированием отцовского письма, далеко не сразу. Ошалелый взгляд, пожалуй, выдавал его: генерал, сурово глядя ему в глаза, как-то странно усмехнулся, и Марций предпочёл побыстрее ретироваться. Как там ребята часто говаривали? Подальше от начальства, поближе к кухне? Только в его случае, наверное, к крыше.

Клетушка Марция в одной из южных башен действительно расположилась под крышей — ничего, что не развернуться, зато своя, а не в казармах вповалку. Бодро взбежав по винтовой лестнице на самую вершину башни, он наконец-то как следует, до жжения в горле прокашлялся, пока никто не видел, и устало опустился на табурет у длинного, узкого стрельчатого окна. Костоломка уже отступила, но каждый приступ кашля отчего-то отнимал столько сил, будто Марций день за днём тяжело трудился, а не просиживал штаны при генерале. Местный лекарь объяснял ему, что лихорадку вызывает не сырость болот, а какая-то заразная дрянь, которая там водится, и гадость эта не просто выключает тебя из жизни на недельку-другую, а ещё и заметно ослабляет организм. Марция это злило. Повезло лишь, что слабость так же быстро отступала, будто её и не было.

Утомлённый кашлем, а ещё более — скукой, он уставился мутноватым взглядом в окно. Из башенки открывался великолепный вид на город, на реку Карт и на окутанный рваным туманом Хьялмарк на соседнем берегу. Бурный поток Карта мчался через всё владение Хаафингар в Море призраков с юго-запада, с гор Предела, края серебра и крови, единственного из девяти владений Скайрима, которого Марций действительно остерегался.
Именно там ещё во времена Великой войны и начался по-настоящему бунт Буревестника. Локальные восстания, которые имперцы подавляли с разной степенью успеха вот уже как десять лет, и даже открытый конфликт последнего года, были не началом, а следствием напряжения, которое нарастало со 176-го. С Маркартского инцидента.

Тогда Изгои, дикари, объявившие себя коренным населением Предела, воспользовались слабостью Империи и захватили Маркарт, столицу владения. Ульфрик по просьбе местного ярла прибыл на подмогу, но довольно быстро взялся наводить в городе свои порядки. Его ненависть к Изгоям и даже к сородичам-нордам — не только к тем, кто открыто примкнул к восставшим, но и к тем, кто просто не откликнулся на его призыв к оружию, — не знала границ. «Маркартский медведь» — так прозвали его впоследствии свидетели резни, которую он устроил. «Или вы с нами, или вы против Скайрима», — под этим лозунгом пытали и казнили всех, включая подростков, способных держать оружие в руках. Ульфрик умыл Маркарт кровью. Фактически взял город под свой контроль. Отказался впускать в ворота Маркарта легионеров и потребовал вновь разрешить поклонение Талосу на территории Предела, вынуждая Империю нарушить едва заключённый Конкордат Белого Золота — позорный, воистину (кто это отрицал?), но всё же спасавший её от дальнейшего открытого противостояния с Альдмерским Доминионом. Восстанавливая «исконную скайримскую веру» в одном-единственном владении, Ульфрик рисковал судьбой всего государства. Норды могли сколь угодно кричать о том, что из него сделали «козла отпущения», когда посадили в тюрьму; что таким образом имперцы предпочли поскорее спрятать с глаз людских «настоящего героя», чтобы не выглядеть жалко. Но Марций всегда искренне считал, что Ульфрик был хоть и силён, яростен, но недальновиден. Боевой берсерк нужен для того, чтобы вносить смуту в ряды врага. А для того, чтобы просчитывать наперёд и не направить корабль в эпицентр шторма, нужен стратег.

Судя по Маркартскому инциденту и по тому, что Ульфрика недавно почти казнили, стратег из него, рассудил Марций, оказался так себе.

От размышлений его оторвал стук в дверь. Он тут же подскочил, и только теперь заметил, что щёки у него запылали, потому что кровь прилила к лицу. Марций приложил похолодевшие ладони к щекам и попытался выровнять дыхание, чтобы унять гулкий стук сердца. Он вообще легко приходил в возбуждение от сильной злости. В бою ему это обычно помогало, а вот в обычной жизни, скорее, наоборот.

— Войдите!…

Увидев генерала Туллия, Марций поспешно подскочил и вытянулся по струнке.

— Да не суетись, — покривился генерал и отмахнулся. — Хорош.

— Прошу прощения, генерал.

— Ты мне эти расшаркивания брось. Серьёзный у меня к тебе разговор.

Вот тебе раз! Панику разводить, конечно, пока причин не наблюдалось, но Марций ощутимо напрягся. «Ну конечно, талморскую цензуру я проскочить рассчитывал, умный какой… Паршивая это была затея с самого начала. Но коли уж заварил эту кашу, придётся выкручиваться».

— Что-то отец твой с письмами к тебе зачастил, — нарочито спокойно поинтересовался Туллий. — Что, есть, о чём волноваться?

— Я понятия не имею, генерал, — без зазрения совести солгал Марций. — Прошу прощения, но, думаю, вам куда лучше известно, что творится при императорском дворе, чем мне, если вы об этом. Отец просто пишет мне… о своём самочувствии и о делах поместья.

Они встретились взглядами. Спустя несколько мгновений игра в гляделки разрешилась вничью: ни один не дрогнул и взгляда не отвёл.

— И как там поместье?

— Прекрасно. Отец умеет вести дела.

— Ты врать-то завязывай, — раздражённо фыркнул Туллий; у Марция внутри что-то оборвалось. — Во-первых, я бы тебе поверил, если бы батюшка твой и его высокопоставленные друзья не напирали, когда просили за тебя, в том числе на то, что дела у него паршивее некуда, а ты его единственная, мать твою, кровиночка. А во-вторых, как будто я не знаю, что  таким, как ты, золотым мальчикам, их стареющие знатные отцы и доверяют все самые главные тайны. Тебе на его месте потом сидеть и разгребать всё дерьмо, в котором они сейчас варятся.

— При всём уважении, генерал, я не понимаю, о чём вы, — с нажимом ответил Марций. Стыд ядом разливался по жилам, добрался до сердца, заныл в груди. На что он, в самом деле, рассчитывал? Марций и раньше не сомневался в том, что отец наверняка просил за него после форта Гринвол. Не может такого быть, чтобы после настолько очевидного провала доставалось столько почестей просто так, одной только генеральской милостью. Так он ещё и с удачей своей в игры играть задумал! Вот же дурак. Не надо было, в самом деле, никаких писем посылать домой.

— Марций, я тебе зла не желаю. — Глаза Туллия потемнели. — Но даже отсюда, из проклятого Скайрима вижу, что в Имперском городе творится какая-то ерунда. Армейские чины в столице поговаривают, знаешь ли, о заговоре. И вот, что я тебе скажу: не вмешивайся. Потом сам не отмоешься, а ещё впутаешь меня на старости лет, если совсем дело плохо станет. А мне, уж извини, куда важнее тут порядок навести, чем ввязываться в интриги.

Марций тихо выдохнул. Что бы там себе ни надумал Туллий, по словам его было ясно: он ничего не знал. Только чувствовал, предполагал неладное, но не понимал масштабов происходящего. Марций догадывался, что и сам всего не понимал, но подлый страх вдруг вновь сменился в его душе торжествующим восторгом. Получается, ничего ещё не потеряно. Орден Клинков вновь возьмётся за дело. Это означало… Акатош Единый, сколько всего это означало! «О, если бы вы только могли себе представить, генерал, что я в самом деле задумал», — Марций и сам-то пока смутно себе это представлял, но едва сдерживался, чтобы не озвучить своих лихорадочных мыслей, и душа его ликовала от собственного знания, и от того, что ему всё-таки доставало сил не проболтаться, и от того, что он самому себе казался хитрее генерала. И он почти улыбался.

— Чего это ты на меня лыбишься? — Туллий буравил Марция недобрым взглядом. — Думаешь, я не понимаю, какие разговоры в последнее время тайком в Совете Старейшин ведутся? У меня, Марций, иллюзий нет: я всю Великую войну прошёл и могу столько вам всем об императоре рассказать, что вы побросаете оружие в тот же миг, наплюёте на этот сраный Скайрим и уйдёте из легиона к скамповой матери. Или к Ульфрику, что более вероятно. Но ты вот, что пойми: все эти вопросы, кому там на троне сидеть, кому возле него пастись и лизать императорские сапоги — это всё решать надо потом. Сейчас у нас две проблемы — Скайрим и Талмор. И с Талмором мы не справимся, пока будем грызться между собой и вспоминать старые обиды. Или не очень старые, — рыкнул он, предвещая вопросы в духе: «А как же Хаммерфелл?». Марций и рта толком раскрыть не успел.

«Вот это я дурак. Может, он и не в курсе деталей, но легко обо всём догадается, если вдруг что! Нужно быть осторожнее и предупредить отца… Или вообще пока ничего не писать. Но ведь приедет уже эта его знакомая… Ох, и заварушка грядёт!»

Мысль эта отчего-то уже совсем не пугала, а наоборот, грела душу.

— В общем, все, кто молчит, делают это не просто так, Марций. И не такие все дураки, как тебе кажется. Или твоему папеньке. Просто есть вещи поважнее вашей придворной грызни, и ты вроде парень достаточно смышлёный, чтобы это понимать. На том и закончим.

Он с горькой усмешкой отвернулся к двери, сложив руки за спиной — от взгляда Марция не укрылось, что пальцы генерала слегка подрагивали.

— Как бы там ни было, генерал, Имперский город далеко, а я там десять лет не бывал. Куда мне в теневые интриганы? Вы слишком лестного обо мне мнения. Я на отцовское место никогда не стремился, скука всё это смертная. А старик просто переживает обо мне. Всё-таки и форт Гринвол, и Хелген, как я понял из его писем, в столице часто обсуждали.

— Хорошо бы так, Марций, — мрачно протянул генерал, ненадолго вновь обернувшись в его сторону. — Хорошо бы так.

Марций не знал, что ответить и нужно ли хоть что-либо отвечать, но тут их прервал громкий топот мощных сапог по лестнице, и в дверном проёме появился взъерошенный солдат без шлема. По бледному, растерянному лицу его стало ясно, что что-то стряслось.

— Докладывайте, ауксилий, — велел генерал, и Марций обрадовался, что не видел в эту секунду его лица. Он даже по голосу сообразил, что настроение генерала, пожалуй, вполне могло стать даже почти простительной причиной для убийства.

— Тут такое дело… — замялся солдат, явно не понимая, с чего начать.

— Не мямлить.

— Слушаюсь! До нас дошли вести, что в Вайтране… как бы это сказать… не сочтите за суеверного дурака, генерал, ради всего святого, но там вроде как объявился, этот, как его… Довакин.

Марций растерял всю беззаботность, которую так упорно напускал на себя при генерале, и дико вытаращился на солдатика, не веря своим ушам.

— Найдите легата Рикке, ауксилий, и потребуйте её в зал военного совета. Марш! — рявкнул Туллий, и солдат, хрипло повторив вышколенное «слушаюсь!», исчез так же быстро, как и появился.

— Чтобы через три минуты оказался там же, — велел Туллий Марцию и вышел наконец из комнаты.

— Слушаюсь, генерал.

Оставшись один, Марций захлопнул дверь, бросился к кровати и принялся наскоро шарить рукой под соломенным матрасом. Когда письмо наконец нашлось, Марций безо всяких сомнений бросил его в камин, и огонь быстро сожрал два пергаментных листа — хранить их и дальше было бы слишком рискованно и опасно. Да и незачем: Марций всё равно запомнил отцовское послание слово в слово, аккуратные маленькие буквы с изящными завитками клеймом отпечатались у него в мозгу.

«…Дождись вестей от неё, сын мой, и тогда уж будь покоен: в обмен на помощь с доставкой груза она всенепременно постарается сделать всё, что в её силах, дабы помочь тебе с твоей проблемой. Ей хорошо известно, что такое долг и благодарность. Поначалу женщина эта может производить превратное впечатление, однако я ручаюсь, что она — одна из самых благородных существ среди всех, кого я встречал.

И, ради всего святого, будь осторожен.

Да хранят тебя Восемь-и-Один от любой беды,

любящий тебя отец,

Сципий Корвус».

За окном с громким клёкотом пронёсся сорвавшийся из гнезда на крыше стремительный ястреб.

Chapter Text

Лодур проболел в общей сложности две недели.

Пожалуй, их он мог бы назвать самыми счастливыми и безмятежными за последние пять лет своей жизни. Он имел полное право отлёживаться и ничем более себя не занимать, кроме книг. Когда труд Эмелина Мадрина он дочитал, Фендал передал ему ещё одну книгу от Лукана: торговец в благодарность за помощь с поисками семейной реликвии расщедрился на сорок золотых и старенький том «Легенды дома Крейтли» в кожаной обложке с потрёпанным корешком и небрежным слепым тиснением — верный признак того, что переплетали книгу в Скайриме. Сиродильские издания обыкновенно отличались большим изяществом, но Лодур искренне радовался тому, что имел: пока он жил в центральной провинции, ему вообще ни на какие книги денег не хватало.

Пьесу он намеренно читал не торопясь, и хотя простоватая страшилка его не очень-то и пугала, он получал удовольствие от самого процесса и чувствовал себя так, словно перенёсся на пять-семь лет назад и вновь очутился в Коллегии магов. Воспоминания о беззаботной юности, впрочем, больше удручали, так что безмятежная радость неизменно уступала место тоске по родному холду и городу, по пронизывающим ветрам и мёрзлому снегу, устилавшему плавучие льды.

Ещё в моменты скуки Лодур разглядывал скрижаль, которую они с Фендалом добыли на Ветреном пике, но, как ни старался, ничего не мог на ней разобрать. По форме камень напоминал треугольный щит. На одной стороне его трещины, следы древности, переплетались с тонкими, неровными линиями, нанесёнными то ли резчиком, то ли когтем неведомого существа. На другой стороне обнаружилась надпись, выполненная той же клинописью, что и на стене в гробнице. От нечего делать Лодур выпросил у Фендала лист бумаги с пером и переписал символы с камня. Получилось следующее:

HET NOK UN

MAHLaaN DROGGEE

ERei SULeyK SE

ALDUIN VOKRii*

Драконьего языка Лодур не знал и перевести не умел ни слова, однако при каждом взгляде на скрижаль и даже на бумагу с копией таинственных символов неясный восторг охватывал его, словно надпись взывала к самым недрам его души. Лодур списывал это на восхищение древностью — а ещё на самодовольство, потому что у него, обычно пишущего как курица лапой, очень ловко вышло скопировать надпись.

Под конец болезни его навестила Камилла — наверняка она приходила к Фендалу, но Лодуру было приятно, что и о нём она не забыла. Он заметил, что Камилла всячески старалась не подходить к нему близко и не садиться рядом (вероятно, наслушалась от жениха жутких подробностей о симптомах бурой гнили), но при этом общалась благосклонно и не переминула сообщить последние новости:

— Знал бы ты, как Свена перекосило, когда он услышал об успехе вашего похода! Небось, локти кусает, что сам напроситься к вам в компанию не догадался.

— Пусть лучше радуется, — поморщился Лодур в ответ. — Мы там… всякого навидались.

Камилла безразлично пожала плечиком — то ли уже всё знала от Фендала, то ли предпочитала вовсе не знать — пожелала ему здоровья, пригласила на свадьбу через пару месяцев, да и была такова.

На следующий день с визитом явился Алвор, и Лодуру аж неловко стало: все-то к нему теперь стремились как на приём, будто он важная персона какая.

— Что ж ты, приятель, нам-то ничего не сказал? — сетовал Алвор. — Мы с женой узнали, что вы с Фендалом в горы собрались, только после вашего ухода. Уж мы бы тебе всяко подсобили.

— Да неудобно как-то стало… — промямлил Лодур, гадая, известно ли было Алвору о его дурацкой пьяной выходке в «Спящем великане».

— Эх ты, герой, неудобно ему, ты гли. — Алвор задорно ему подмигнул, и вопрос о его осведомлённости о Лодуровом пьянстве так и остался вопросом.

— Скажете тоже. Герой с дырой.

— Думай, что хочешь, а не зря Хадвар тебя тогда в Хелгене, видать, подхватил, — деловито заявил Алвор; из-за крупного телосложения он едва помещался на табуретку, которую для него притащил Фендал, и сидел, широко расставив ноги и сложив руки на груди.

— Бывают, знаешь, люди, которым везёт оказаться в правильном месте в правильное время. И что-то мне подсказывает, что парень ты везучий.

— Да уж… не то слово, — Лодура аж перекосило. — Сказал бы мне кто такое месяц назад, я бы и не поверил.

— Воля богов переменчива как северный ветер. Это так мой дед говаривал, и я не вижу причин ему не доверять, — со всей серьёзностью сообщил Алвор, хмуря густые брови, забавно изломанные ровно посередине. — Дед у меня мудрый был. Старую веру исповедовал. Ни в каких современных богов не верил, даже в Талоса. Идолов из дерева вырезал. Что ни говори, а всё-таки исконное это, нордское. Более всего Сестру Ястреба** почитал. И лес любил, охотник был зоркий, ловкий. Со зверьём дружить умел. Ну, в общем, не от мира сего. Потому, наверное, и про жизнь понимал куда больше, чем мы, дураки… Отец, правда, ругался с ним жутко, всё ему доказывал, мол: идолы твои деревянные, старый — это всё блажь, пустое. А дед на своём стоял. Я раньше с батькой соглашался, а сейчас, знаешь, часто деда вспоминаю.

— Ага. — Лодур от его разглагольствований подустал. — А мой отец в Талоса верил так, что рвался с эльфами воевать и жизнь за Империю отдал. Истовая вера, Алвор, она вообще людей до добра не доводит.

«Тайбер Септим был нордом и доказал всему миру, что эльфийскому владычеству никогда не бывать. Наш долг перед Империей, перед Скайримом и перед самими собой показать, что мы достойны нашего предка», — так заканчивалось последнее отцовское письмо: Лодур с детства помнил эти строки наизусть. Когда они с матерью читали их, отец был уже мёртв — просто вести о Битве Красного Кольца до Винтерхолда дошли очень поздно.

— Зря ты так, Лодур. Твой отец сделал всё, что мог, чтобы сдержать Доминион. Я бы, между нами говоря, и тебе советовал в легион вступить.

— Посмотрим.

Алвор недовольно буркнул что-то себе под нос, поднялся на ноги с натужным кряхтением и хлопнул Лодура по плечу.

— Ну бывай. Удачи тебе в Вайтране.

***

Мерида провела в пути около двух недель. Поговаривают, конечно, что на крепкой телеге или быстром коне весь Скайрим от Солитьюда до Рифтена можно при должном усердии проехать за сутки-двое, но у неё не было ни коня, ни возможности заплатить за проезд. Она вообще привыкла путешествовать на своих двоих — множество раз совершала долгие переходы по самым северным регионам Скайрима, где яростный ветер не утихает ни на минуту и колется неласковым снегом, который царапает щёки докрасна и застит глаза. В таких походах думается лишь о невероятной близости смерти, которая стискивает кости ледяной хваткой и весь дух выбивает из тела порывами бури, неудержимой, как сама Кин. «Сестра Ястреба больно клюётся, да зато учит стойкости», — сказал как-то Мериде отец, после того как едва добрёл из Виндхельма домой в лютый мороз. Стоял месяц Вечерней звезды; Мерида с матерью едва согревались у очага и стучали зубами, стоило только шаг сделать прочь от огня, а отец умудрился по сугробам ростом себе по пояс дотащиться до Рощи Кин пешком за двое суток. Оголодал, замёрз, чуть ноги себе не отморозил и ещё месяц почти лежал с тяжёлой лихорадкой, но выжил и верил, что богиня ветров испытывала его, застав снежным бураном в пути.

«А в итоге его, избранника Кин, зарезали как собаку», — мысль эта не выходила у Мериды из головы, пока она топла в болотах Хьялмарка, добираясь от руин Корваньюнда до Солитьюда с Зубчатой короной. Мысль эта не позволяла ей сдаться и отступить.

И вот, снова ветра судьбы подхватили её, как осенний лист, и понесли на сей раз на восток, до Вайтрана.

Корваньюнд Мерида покидала почти без денег, и к тому времени, как она добрела до Солитьюда, средств у неё не прибавилось. Задерживаться в столице ей не захотелось (уж больно жить там дорого, и имперцы под боком), а посему она первым делом отправилась в ближайший посёлок, называвшийся Драконьим Мостом из-за того, что единственной связью со внешним миром для него был старинный мост, увенчанный каменной головой дракона с широко разинутой пастью. Местные понятия не имели, кто и когда именно его построил; Мериде хотелось верить, что возвели его ещё в Меретическую Эру древние норды вместе с гробницами вроде Корваньюнда. Но более всего занимал её вопрос, который она никому не могла задать: проходила ли когда-нибудь её мать по этому мосту? Останавливалась ли здесь, в поселении лесорубов по пути на другой конец провинции после того, как ушла из общины, в которой родилась и выросла? Проводила ли, как и сама Мерида, почти каждую ночь, сидя под могучей драконьей головой, чтобы поглядеть на северное сияние, разлившееся изумрудно-алою краской по тёмному, почти чёрному небу?

В Драконьем Мосте у неё появился шанс подзаработать: один из местных рабочих слёг с гремучкой, и Мериду наняли вместо него в подмогу на лесопилку на несколько дней. Обзаведясь деньгами и припасами, она как можно скорее отправилась дальше, чтобы, не приведи Талос, не столкнуться в округе с кем-нибудь из близлежащего лагеря Братьев Бури, который, насколько ей было известно, расположился прямо под носом у имперцев в лесной глуши у подножия горы Килкрит. От тёмно-синей перевязи мятежников она избавилась, но всё равно при мыслях о возможной встречи со «своими» (такими уж ли теперь своими?) испытывала ощутимую дрожь в коленях. По той же причине Мерида на сей раз шла не через болотистый Хьялмарк, а более долгим, но зато менее трудным путём с остановкой в Рорикстеде.

Ей повезло не сбиться с пути и не пересечь случайно границы с Пределом***, где в последнее время коренные племена степных дикарей крайне жестоко расправлялись с заплутавшими путниками, хотя как-то раз, уже у самого Рорикстеда она видела жуткую картину: полусгнившее тело мужчины, посаженное на деревянный кол, возвышалось над острыми кончиками дикарских шалашей из оленьих шкур на Змеином Утёсе. Именно тогда Мерида осознала, каким же чудом она не привлекла чужого внимания во время ночёвки в поле. Хотя именно в ту ночь спалось ей отвратно и постоянно мерещилось, будто кто-то наблюдал за нею со стороны.

Далёкий силуэт Драконьего Предела на единственном холме посреди бескрайней равнины она увидела на исходе десятого дня пути, стоя меж развалин вот уж как пару веков назад покинутого поселения неподалёку от форта Греймур****. Ранее Мериде бывать тут не доводилось, однако о руинах городка в Вайтране она слыхала не раз. Кто-то считал, что население его попросту постепенно перебралось в столицу холда и опустело со смертью последних упрямых стариков; кто-то видел во всём мистику и проклятия коварных даэдра; кто-то настаивал на том, что жителей отпугнули бандиты после того, как форт погорел и остался стоять обугленным скелетом на разграбление мародёрам, никем не охраняемый. Как бы там ни было, в ту ночь Мерида спала на сырых от осенних дождей, давно прогнивших досках одного из заброшенных домов и перед сном глядела на звёзды, размышляя о том, как, пожалуй, было бы прекрасно отправиться туда, далеко-далеко, в самый Этериус, свободный от мирских забот и тревог — и никогда больше не возвращаться обратно.

Наутро она заметила, что к форту Греймур подтянулись рабочие и несколько вайтранских стражников: видать, гражданская война всё-таки вынудила ярла Балгруфа найти средства на ремонт и укрепление форта, как бы он ни кичился своим хвалёным нейтралитетом. «Что ж», — подумалось ей: «Хотя бы сюда мятеж Ульфрика принёс какую-никакую жизнь, а не смерть».

Она миновала громадные многовековые ворота с витиеватой резьбой, торчавшие прямо из земли на подходе к Вайтрану будто кости каменного великана, и мигом погрузилась в утреннее жужжание человечьего улья: пригород Вайтрана просыпался с петухами и к этому часу уже давно работал, не покладая рук.

В пригороде жили в основном фермеры; пара из них держала мельницы, а ближе к мосту через Белую реку, у поворота на Ривервуд стояла медоварня. Внимание Мериды, как и большинства местных работяг, однако, привлекла совсем иная сцена, абсурдная, с какой стороны ни посмотри: один из фермеров напористо скандалил с группой то ли наёмников, то ли налётчиков в стальных доспехах с острыми наплечниками и характерными скайримскими витыми узорами на груди. И стояла вся эта братия рядом с распростёртым на грядках телом только что убитого великана.

Великаны в Скайриме не были редкостью, но обыкновенно держались вдалеке от цивилизации и сами вторжений на свои территории не одобряли. Как правило, жили они не группами, а по одиночке, сооружая лагеря в отдалённых уголках провинции, и разводили мамонтов, которые были для них одновременно и источником пропитания, и защитниками, и верными друзьями. Этот же великан при жизни наверняка мог считаться единственным в своём роде, потому что заявился прямиком к людям, да ещё и явно забрёл сюда без четвероногого спутника — иначе не лежал бы теперь мёртвым лицом в капусте.

— Ироды, что ж вы наделали-то, irrumatori, прокляни вас все даэдра разом! — вопил фермер, очень смуглый имперец с явной примесью редгардской крови, схватившись за чернявую голову. — Всю капусту мне попортили этой тушей! Забор сломали! Убирайте его отселя немедленно, он же не ровён час гнить начнёт!

— И это твоя благодарность за спасение? — Среди людей в стальных доспехах особенно ярко выделялась женщина с огненно-рыжими волосами. В отличие от своих товарищей, броню она носила на старинный манер, с основанием из плотной кожи, к которому крепились нагрудник и наручи из нарочито грубого сплава стали и железа. Ноги её защищали кольчужные поножи из того же материала и кожаные сапоги, укреплённые железными мысами и пластинами из сплава по бокам — такое нынче можно было увидеть разве что в нордских гробницах на драуграх, но никак не на живых. Окинув фермера горделивым взглядом с ног до головы, женщина вздёрнула острый подбородок и с чувством собственного достоинства произнесла:

— Коли не нужна тебе была наша помощь, что ж ты орал на всю округу? Справлялся бы сам. Учти, Пелагио, за такие выкрутасы мы из принципа оставим его тут разлагаться.

— Только попробуйте! — огрызнулся Пелагио, и на его немолодом, изрезанном морщинами лице отразился искренний ужас. — Нет бы подальше от фермы его увели, герои сраные, вы же меня без урожая оставили… Тьфу!

— Чего горланите на всю округу? — Мерида решила вмешаться: как бы ни была задета гордость победителей великана, а фермера ей стало жаль.

— Да вот, защитнички наши меня так защитили, что я теперь всю зиму буду голодать! — запричитал Пелагио, так умоляюще глядя на Мериду, будто она могла убрать тело великана в одиночку. — Ох, за что ж беда-то такая на мои седины…
Мериде, с юности седой, было особенно забавно слышать такое от имперца, у которого на голове не наблюдалось, несмотря на немалый возраст, ни одного седого волоса.

— Эйла, пошли, — велел рыжеволосой женщине один из её спутников, здоровяк с квадратной челюстью и огромными тёмными кругами под усталыми глазами. На секунду их с Меридой взгляды недобро встретились.

— Раз такой деловой, вот пусть сам и разбирается, — настоял он, и вся честная компания вояк собралась прочь.

— Да что ж вы за люди-то такие, какого даэдрота ему, в самом деле, с этим великаном делать? — возмутилась Мерида, уперев руки в бока. Её, разумеется, никто не послушал.

— Ох, от Соратников в последнее время больше проблем, чем помощи, — запричитал Пелагио. — И что только о себе возомнили? «Мы придём на помощь, если плата достойная»… Тьфу!

— Да тише ты, расплевался… Постой, Соратники!? — Мерида ушам своим поверить не могла. — Нет, дружище, что-то ты путаешь. Уж у Соратников-то всяко должны быть представления о чести.

— Да ничего я не путаю, ты тоже умная такая нашлась! — взбрыкнул фермер и от досады яростно пнул ногу мёртвого великана. — Соратники, грю, они и есть, кто ж ещё?

— Ёб твою мать… — раздалось вдруг у них за спинами.

Они синхронно обернулись и увидели тощего, патлатого парня со шрамом от когтей на левой щеке, который нервозно поправил наплечный мешок и неловко одёрнул и без того длинноватые рукава робы, глядя на поверженного гиганта.

***

Дорогу до Вайтрана Лодур на этот раз провёл в полной прострации и очнулся от состояния бродячей сомнамбулы только после спуска на равнину. До этого мысли его бродили далеко-далеко и проделали немалый путь: от заснеженных пустошей Винтерхолда, где остался лежать дорогой сердцу мертвец, до лесов Сиродила, где приходилось порою ночевать прямо на голой земле, а затем обратно в Скайрим, в Хелген, в огонь и хаос, в пахнущую страхом, и потом, и кровью толчею, над которой раздавался громогласный драконий рык.

«Почему же дракон до сих пор больше не появлялся?» — вопрос этот жалил усталый ум, но оставался без ответа, ведь откуда вообще Лодуру было знать, не сжигала ли крылатая бестия прямо сейчас, пока он брёл до Вайтрана, например, Солитьюд? Или тот же Винтерхолд. Или любой другой город. А может, дракон вообще летел в имперскую столицу. Поди, разбери, откуда и зачем он явился и чего хочет.

От смутных, спутанных дум его отвлекло журчание Белой реки и яркий свет полуденного солнца. В глазах заболело и потемнело; Лодур прикрыл их рукой, сощурился, но головы не отвернул — взглянул, как мог, на Магнусов луч. «Если есть правда в том, что солнце и звёзды — это отверстия во тьме Обливиона, через которые свет и магия Этериуса проникают в Нирн, выходит, все мы любуемся каждодневно на главный источник всей магии этого мира и даже не помышляем об этом». Этериус казался ему таким далёким и таким близким одновременно. «Интересно, смотрит ли на нас кто-нибудь с той стороны?» — этой мысли он улыбнулся едва-едва и продолжил путь по каменистому бережку Белой реки, чувствуя, как даже сквозь подошвы сапог наминает стопы жёсткая галька.

Со стороны медоварни Хоннинга доносился знакомый сладкий, приторный запах с лёгкой примесью солода, и Лодур, как всегда похмельный и жутко нервный перед очередной встречей с ярлом Вайтрана, испытывал жгучее желание заглянуть в таверну при производстве и пропустить стаканчик-другой. Пока он договаривался с совестью, ноги донесли его до фермы, за дальним забором которой стояла мельница, неспешно ворочая обветшалыми лопастями. И вот тут-то Лодур очнулся и глазам своим не поверил, потому что узрел мёртвого, чтоб его, великана.

— Ёб твою мать… Вот тебе и всходы, вместо капусты-то… — протянул он, тяжело сглотнув. Аромат мёда сменился металлическим запахом крови, и Лодур снова вспомнил о разбойниках у входа в руины Ветреного пика, и ещё о Хелгене, об оторванной ноге Берты из Драконьего Моста, о мёртвом палаче со стрелой в глазу, а потом и вовсе — холодный, потемневший от времени и грязи каменный пол Миддена глубоко под Коллегией, где железистый запах смешался с удушающей гарью. Он поймал себя на мысли о том, что постоянное чувство тошноты, от страха ли, отвращения или от бурой гнили, уже порядком измучило его.

Великанов Лодур вблизи никогда не видал, потому что в его родном Винтерхолде их не водилось, равно как и в Сиродиле. В основном они обустраивали лагеря и пасли мамонтов на территории Вайтрана и Истмарка, чуть реже встречались на болотах Хьялмарка и морозных равнинах Белого Берега. А Лодур, хоть и родился в северной провинции, даже не во всех владениях Скайрима бывал, а если и бывал, то в основном проездом. О том, что, согласно одной легенде о Херморе и Чернильном Коте*", любопытство сгубило каджита, Лодур знал прекрасно, но всё равно не устоял — робко, бочком шагнул ближе к почившему исполину. И тут же пожалел об этом: разлагаться тело ещё не начало, но от спутанных, жёстких волос великана и его серой, дряблой кожи, висевшей на массивных костях иссохшими складками, исходила такая гадкая вонь, что Лодур тут же понял: мыться великаны вряд ли любят.

— Да ты-то ещё кто такой!?

Угольно-загорелый имперец средних лет вытаращился на него с искренней злобой: Лодур, очевидно, оказался не первым любопытным.

— Я, э-э-э… так, мимо шёл. Вы не серчайте. Просто… такое не каждый день увидишь.

— И слава богам! Иначе хозяйству моему пришёл бы конец!

— Да вот, говорит мне добрый человек, что Соратники защитили его от великана, — засмотревшись на мертвеца, Лодур даже не сразу заметил высокую, крепкую беловолосую женщину в железной кольчуге, — а с телом помочь не пожелали. И огород, видишь, пострадал.

Лодур кивнул: от забора, в самом деле, одни доски остались, а капусту всю подчистую раздавило великаньей тушей. Разломанные кочаны истекали соком и пропитывались кровью, грязной от примеси рыхлой земли.

— Мда… сочувствую, — буркнул Лодур себе под нос и отчего-то мигом ощутил тяжесть драконьего камня, тянувшего вниз наплечный мешок. И чего он, в самом деле, влез? Шёл бы себе дальше. А то припрягут ещё помогать.

— Вот вы все, ёб вашу мать, сочувствующие, filii canes*""! — ругался Пелагио на всех известных ему языках. — А как помочь, так хрен допросишься!

— Кабы нам сюда мага, конечно, — рассудила беловолосая женщина, потирая задумчиво подбородок. — Вот тогда бы мы легко справились. Была у нас в отряде магичка, так мы с её помощью даже неслабые такие валуны ворочали при надобности. Владела она чарами какими-то, поднимала предметы то ли силой мысли, то ли ещё как. А мы с ребятами силу прикладывали, как получалось.

— Телекинезом, что ли? — поинтересовался Лодур и тут же осёкся: помалкивать бы ему, ох, помалкивать бы!

— А тебе откуда знать? Ты, что, маг?

— Маг. — Соврать у Лодура духу не хватило. — А в каком это таком отряде у вас магичка была?

— В легионе, — запнувшись на секунду, пояснила женщина.

— Ага.

— Звать тебя как?

— Лодуром.

— А меня Меридой. Вот что, Лодур, давай-ка применяй этот ваш телекинез.

***

— Вот это, конечно, тяжеленная туша…

Пока они с Меридой ворочали тело великана в степь, Лодур весь облился потом и теперь еле ноги переставлял. Они с Меридой медленно шагали к вайтранским воротам.

— Что-то хиленький из тебя маг, — беззлобно смеялась Мерида, наблюдая за тем, как он пыхтел и отдувался, то и дело вытирая взмокший лоб.

— Да я, знаешь, в чарах школы изменения как-то не силён…

— Понятия не имею, о чём ты. — Мерида беззаботно пожала плечами. Лодур, глядя на неё, диву давался: в ней, наоборот, силищи было столько, что она и не устала ничуть. Только невероятной красоты коса, белая-белая, как снег на вершине Глотки Мира, заметно растрепалась. Мерида вообще была, вопреки своей медвежьей мощи, очень хороша собой.

— Ну, если я маг, это ещё не значит, что мне любые чары легко даются… а, впрочем, не вникай.

Когда они избавили беднягу Пелагио от проблемы с великановой тушей, Мерида предложила вместе дойти до Вайтрана, и Лодур, порядком утомлённый размышлениями о драконах и неприятными воспоминаниями, которые мучали его каждый раз, когда он оставался наедине с собой, легко согласился. После тяжёлого физического труда, правда, уже совсем ни о чём не думалось.

— Значит, ты норд, но при этом колдун… Вот так-так. — Мерида поглядывала на него с плохо скрываемым любопытством. — Я, честно говоря, знакома только с одной нордской магичкой.

— Вообще-то не колдун, а маг. Есть разница. У меня, говорят, в предках были бретонцы, — беспечно отмахнулся Лодур. — Уж не знаю, правда это или нет.

— Ну, росту ты точно не бретонского, — хохотнула Мерида и со всей силы хлопнула его по плечу.

— Эй!

— Чего пищишь?

— Рука у тебя больно тяжёлая.

— Нордская.

— Ах вот как, значит…

Они громко рассмеялись и теперь уже беседовали совершенно непринуждённо.

Мерида рассказала Лодуру, что прибыла из Солитьюда: она-де устала воевать, решила поселиться на нейтральной территории и как раз подумывала присоединиться к Соратникам, но теперь, после их сомнительной выходки с Пелагио и великаном аж засомневалась.

— В общем, наверное, поселюсь пока тут, найду работу какую, а там видно будет.

— А я, пожалуй, доеду всё-таки до дома, — вздохнул Лодур, почёсывая левую щеку. — Я в Винтерхолде вырос. У меня там брат остался… надеюсь. Если не уехал, конечно. Меня пять лет дома не было.

— Приличный срок.

— Угу. Я в Сиродиле учился.

— Вот оно как. Понимаю. Я бы тоже в нынешние-то времена из имперской провинции постаралась поскорее убраться.

— Да не в этом дело. Не то, чтобы меня кто-то тыкал в мою откровенно нордскую рожу, там всем в основном наплевать. Просто как-то не сложилось у меня там.

— И такое бывает.

Веселье сменилось резко накатившей печалью — каждый, пожалуй, кручинился о чём-то своём. В городские ворота путники входили в полном молчании.

— Не знаешь, где тут можно остановиться? — спросила наконец Мерида, когда они оказались на главной площади. Вайтран по-прежнему пестрел яркими красками, от разноцветных тентов над торговыми прилавками до изумрудной зелени редких деревьев.

— В «Гарцующей кобыле», — Лодур указал в сторону трактира. — Тут, вон, рукой подать.

— А ты?…

— Да я… кхм, во дворец мне надо, — Лодур поймал себя на том, что ему отчего-то почти стыдно говорить об этом, как будто от сомневался, что ему вообще поверят. — Я, понимаешь, с поручением от ярлова придворного мага.

— Что ж, тогда удачи тебе, Лодур из Винтерхолда. — Мерида с готовностью протянула ему руку. — И спасибо за помощь.

— Д-да не за что…

— Может, свидимся ещё. Я по дороге видела кузницу при оружейной лавке. Если удастся устроиться туда подмастерьем, найди меня там, как соберёшься уезжать. Повидаемся напоследок.

Лодура подкупала её сдержанная, но очень при этом тёплая улыбка, так что он легко согласился.

— Вот и славно, — Мерида махнула ему рукой на прощание. — Бывай здоров.

— Угу. Тебе того же.

***

Драконий Предел встретил Лодура непривычной тишиной.

Первый визит запомнился ему напряжённым спором; громкие, возмущённые голоса ярла Балгруфа и его приближённых переполняли тронный зал, перекрикивали друг друга яростно, распирали балки. Теперь же длинный дом будто дремал: ярла в тронном зале не оказалось, его управителя-имперца тоже нигде было не видать, только дети носились с громким топотом оголтелых кагути по галерее второго этажа.

— Осалил, осалил!

— Нет, Фротар, не-ет, не честно!

— Да что ты ноешь всё время, Дагни, ты уже достала!

Послышался гулкий толчок.

— Ай! Дура, чего пинаешься!?…

Лодур детей не любил, будь они хоть ярловы, хоть не ярловы — всё одно шумные, раздражали его страшно. Посему он поскорее проскользнул направо, в лабораторию Фаренгара, однако уже на пороге замер в изумлении.

Придворный маг оказался не один; за его столом, бесцеремонно разложив крупный рулон пергамента поверх его записей, стояла невысокая фигура в кожаных доспехах с кучей ремешков, подсумков и карманов. Лодур мгновенно опознал в неизвестном третьем женщину, но лица её не видел — оно было скрыто капюшоном.

— Видишь? Терминология времён по меньшей мере Первой эры! — восторженно чирикал Фаренгар, едва не приплясывая вокруг своей таинственной собеседницы. — Это наверняка копия гораздо более древнего текста, чем можно было бы подумать. Мне нужно сверить её с поздними источниками, конечно, но… Ты представляешь, какое это сокровище, если он был действительно написан в период Войны драконов?

— Я рада, что твоя работа не стоит на месте, — резко оборвала его женщина в капюшоне, — но мои наниматели ждут не дождутся более… материальных результатов. Времени у нас в обрез.

— Поверь, я делаю всё, что в моих силах! — Фаренгар откровенно занервничал. — Вон, даже ярл наконец-то сообразил, что в это исследование положено вложиться! Одна беда, его протеже, которого мы послали на Ветреный пик, куда-то запропастился, и…

На этом этапе разговора Лодур многозначительно кашлянул и уставился на Фаренгара в упор. Тот тоже вперился в него неверящим взглядом и растерянно развёл руками:

— Ну надо же! И бывает же такое! Только я о тебе вспомнил, и ты тут как тут!

— Ага. Дополз, отплёвываясь от бурой гнили, — мрачно проворчал Лодур и бесцеремонно сгрузил тяжёлый наплечный мешок прямо на стол. Фаренгар вздрогнул и тут же прикрыл нос и рот капюшоном, не сводя с Лодура испуганного взора.

— Я уже не заразный, — куда более миролюбиво пояснил тот, и Фаренгара, очевидно, попустило. Его гостья же лишь выпрямилась, но более не шелохнулась; Лодур не видел её глаз, только тонкие суховатые губы, но был отчего-то уверен, что рассматривала она его очень пристально. Он молча кивнул на мешок, и женщина медленно развязала узел стягивавшей ткань верёвки, расправила мешок пошире и вынула на свет, проникавший приглушённо сквозь решётчатое окно с толстыми полупрозрачными стёклами, каменную скрижаль. Солнечные лучи заструились по желобкам неровно выбитых линий. Женщина громко, судорожно выдохнула, бережно перевернула скрижаль, и взволнованным взглядам всех троих предстал клинописный текст.

— Глазам не верю… — У Фаренгара даже голос задрожал. — Это и вправду он… Драконий камень! А ты, парень, не такой уж хиляк, как кажется! Подумать только… Прошу тебя, Де…

Женщина громко цыкнула на него, и Фаренгар осёкся. Лодур мигом понял, что личность незнакомки раскрывать ему не собираются, и деликатно отвёл взгляд.

— Пожалуйста, дай мне подержать его в руках! Хоть немножечко, — взмолился Фаренгар, и женщина со снисходительной усмешкой выпустила скрижаль из рук. Фаренгар принял артефакт на руки бережно, будто младенца.

— Выходит, ты была права! Клянусь Акатошем, где бы ты ни добыла сведения о Ветреном пике, всё правда, до единого слова! — Он взглянул на мрачную гостью почти с нежностью и даже не огорчился, получив в ответ очередную презрительную ухмылку. Лодуру вновь показалось, что, выказав достаточно снисхождения Фаренгару, женщина в капюшоне уставилась на него. Он ответил ей тем же.

— Неплохо. — В голосе её звякнули задорные нотки, но затем она вновь повернулась к придворному магу:

— Пришли мне копию, как расшифруешь. Я бы хотела…

— Фаренгар! Вот ты где! Скорее, ты нам нужен!

Все трое обернулись как по команде: прямо за спиной у Лодура материализовалась данмерка-хускарл, которую он видел при ярле во время первого визита в Драконий Предел.

— Боги всемогущие, Айрилет, что стряслось? На тебе лица нет, — обеспокоился Фаренгар. Лодур разглядывал сначала бледную, злющую, запыхавшуюся Айрилет, затем повернул голову на голос мага, а когда стал выискивать незнакомку, обнаружил, что её уже и след простыл. «Вот те на! Куда же она отсюда деться-то могла!?»

В следующую же секунду, впрочем, всем стало всё равно, потому что Айрилет наконец отдышалась, убрала с потного лба непослушные пряди растрёпанных рыжих волос и прорычала с досадой:

— У северной сторожевой башни видели дракона!

Лодур почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Дракон. Если он летит на Вайтран, город совсем скоро постигнет судьба Хелгена.

— Ты там тоже понадобишься! — рявкнула на него Айрилет, и Лодуру стало совсем дурно. Он отчаянно не хотел второй раз за месяц наблюдать, как люди будут метаться и гореть в драконовом пламени.

Chapter Text

Суматоха началась мгновенно.

Лодур и глазом моргнуть не успел, как в тронном зале появился ярл Балгруф и принялся громогласно распоряжаться. Всполошилась стража, забегали слуги, заметался туда-сюда с поручениями управитель-имперец. Оказалось, Айрилет позвала Фаренгара на помощь с драконом, не советуясь по этому поводу с ярлом, и тот остался недоволен.

— У меня «запасных» придворных магов нет. Ты останешься здесь.

— Но как же… как вы не понимаете, ярл Балгруф, шанс посмотреть на настоящего дракона выпадает даже не раз в жизни, а ещё реже! — протестовал, бурно жестикулируя, раздосадованный Фаренгар.

— Помереть от драконьего огня, знаешь ли, тоже можно всего раз в жизни, — желчно ответствовал ярл без тени улыбки. — Никаких возражений.— Но как же я отыщу способ побороть дракона, если мне даже не позволяют его изучать!?

— Я сказал, никаких возражений.

— Позвольте мне всё-таки вмешаться, мой ярл, — аккуратно, но настойчиво начала Айрилет. — Ни я, ни мои бойцы ничего не знаем о драконах. Нам нужен опытный человек, который подметит со стороны то, чего мы не заметим в пылу боя. Фаренгару совершенно не обязательно сражаться с нами бок о бок, но его знания…

— Я не стану рисковать своим придворным магом, сколько раз мне нужно это повторить? — напряжённый взгляд Балгруфа встретился с твёрдым, спокойным взором Айрилет. — Фаренгар может понадобиться здесь, если сдержать дракона не удастся, и он полетит на Вайтран. Лодур, подойди ближе.

«Вот оно что… Придворным магом ты рисковать не станешь, а вот заезжим — сколько угодно», — грустно подумал Лодур, делая шаг вперёд. Айрилет смерила Балгруфа недовольным взглядом, и её лисьи красные глаза стали ещё уже обычного, отчего серокожее лицо с острыми чертами и неестественно длинным подбородком сразу показалось Лодуру злым. Всё-таки есть в данмерах что-то даэдрическое, подумалось ему — не зря они считаются проклятой расой.

Он шумно выдохнул в попытке унять гулко бьющееся сердце и шагнул вперёд.

— Я слушаю вас, мой ярл.

До сих пор он пребывал в отупелом мороке. Когда Айрилет притащила его к Балгруфу, он совсем растерялся и с трудом соображал, что происходит и что ему делать. Только выхватывал боковым зрением обрывки общей картины. Вот явились воины Айрилет, одетые в крепкие стальные пластинчатые латы с нагрудниками, украшенными узором ветра Кин — вероятно, бойцы из личного хирда ярла. Вот двое дружинников, которые доселе охраняли массивные двери Драконьего Предела снаружи, привели запыхавшегося стражника из северной сторожевой башни. Вот Фаренгар метнулся к себе в лабораторию — он что-то бормотал, но Лодур не разобрал ни слова. Теперь чувства наконец вернулись к Лодуру, и хотя все остальные эмоции по-прежнему давило сосущее под ложечкой чувство страха, деваться было некуда. Он даже не злился на Балгруфа — наоборот, прекрасно его понимал: куда разумнее рискнуть жизнью человека, за которого не отвечаешь как за гражданина своего владения и который к тому же уже видел дракона лично. «Вероятно, им кажется, что я чуть ли не драконоборец, раз я выжил… Плохо дело, но куда же мне деваться?» — обречённо думалось ему. Айрилет, явно недовольная таким раскладом, ушла в другую часть зала — краем глаза Лодур заметил, что она взялась расспрашивать стражника, примчавшего со всех ног в город с вестью о драконе.

— Никогда ещё не видел, чтобы кто-то или что-то двигалось так быстро! — от драконьего рёва вояка, похоже, слегка подоглох, потому что орал как оглашённый. — За секунду из вот такой вот крошечной точки в небе до здоровенной твари!…

— Я понимаю, Лодур, ты и так уже сослужил мне верную службу, а я смею просить тебя ещё об одной услуге. — От голоса Балгруфа Лодур вздрогнул, а ярл, похоже, заметил его испуг и оттого несколько смягчился. — Но для Вайтрана это сейчас вопрос жизни и смерти. Я отправлю Айрилет с отрядом воинов к северной сторожевой башне. Ты должен пойти с ними. Нам очень повезло, что ты был в Хелгене и наблюдал повадки этого дракона…

— С вашего позволения, мой ярл, я уносил ноги и молился Девятерым, чтобы этот дракон не спалил меня заживо, — не выдержал Лодур, повинуясь приступу непонятно откуда взявшейся смелости. — К сожалению, мне о драконах известно не более, чем вашим людям. Если бы дракона из Хелгена удалось забороть, я бы в первую очередь поведал вам, как именно имперцы это сделали, но…

— Ты понял, что я имею в виду, Лодур. Пойдёшь с Айрилет. — Голос Балгруфа звучал по-прежнему настойчиво, хоть и без прежних властных, холодных ноток. — Боевых подвигов я от тебя не требую и своих людей тоже посылаю не на смерть и не за славой. У меня нет ложных надежд на то, что небольшой отряд принесёт мне голову дракона, который полмесяца назад без особого труда спалил целый город. Наблюдай и постарайся выжить, чтобы потом рассказать мне об этом драконе всё, что успеешь заметить. Тебе ясно?

— Если я что-то и знаю о драконах, мой ярл, — тихо ответил Лодур, — так это что просто наблюдать и отсидеться в стороне у меня не выйдет. Особенно в чистом поле под драконьим огнём.

Взгляд Балгруфа потяжелел, но ярл ничего не сказал — лишь махнул в сторону, давая понять, что разговор окончен и Лодуру пора пойти прочь.

— Провентус! — окликнул ярл своего управителя. Лысоватый имперец мигом материализовался перед троном в покорном полупоклоне.

— Да, мой господин?

— Отправь гонца к Соратникам**. Денег не жалеть, заплатить им за помощь с драконом, сколько попросят.

— Слушаюсь, мой ярл.

По пути через город от Драконьего Предела к воротам они с Айрилет и вверенными ей людьми видели, как начальник стражи собирал вайтранских блюстителей порядка на главной площади и отдавал приказы в попытке наскоро организовать оборону на случай появления дракона. Охровые перевязи стражников, натянутые поверх кольчуг, сбились от суеты и быстрого бега. Жители попрятались по домам, позакрывали на замки двери и оконные ставни. Многие предпочли воспользоваться предложением управителя Драконьего Предела и переждать беду в подвалах дворца — земля, железо и камень горят гораздо хуже дерева. Город будто вымер у Лодура на глазах. Вот ещё секунду назад он тревожно гудел на разные лады: «храни нас Акатош, только бы не прилетел в город!» — «тётенька, тётенька, мне идти некуда, пустите к себе» — «да будь проклят этот дракон, почему его не ловили всё это время, куда смотрел совет ярлов!?» — «это всё происки Талмора, говорю тебе!» — «Мила, быстрее, укроемся во дворце!» — «мамочка, дракон всех нас съест?» — «ох, горе мне, горе, что же станется с моим прилавком на рынке!?» — а в следующую секунду повсюду воцарились тишина и пустота. Только ветер гонял по мощёным улочкам пожухлые листья давно засохшего дерева Златолиста, да одинокий жрец фанатично проповедовал у статуи Талоса перед длинным домом ярла:

— Ужасный и могущественный Талос! Мы, твои никчёмные слуги, славим тебя! Только твоей милостью и щедростью достигнем мы просветления! Наши слова во славу тебе, ибо мы такие же, каким был ты!…

«Едва ли поможет теперь нам хоть Талос, хоть ещё кто… Хелгену, вон, никто не помог», — обречённо подумал Лодур, рассматривая заросшее, изрытое оспинами лицо проповедника с огромными карими глазами-плошками, устремлёнными к небу в искреннем порыве души.

— Воистину, любовь. Любовь! Даже будучи человеком, великий Талос заботился о нас…

— Не отвлекайся, — велела Лодуру Айрилет: заглядевшись на проповедника, он слегка отстал от отряда. — Не обращай внимания на Хеймскра. Только и умеет, что панику наводить. У него, похоже, с головой не всё в порядке.

— В нынешние времена, знаешь, я его даже понимаю.

— У нас с ним много проблем.

— Из-за поклонения Талосу?

— Да. Ярл Балгруф сохраняет нейтралитет и не признаёт ничьей власти, ни имперской, ни Братьев Бури, но официально Скайрим всё ещё часть Империи и обязан подчиняться Конкордату Белого Золота. Я изумлена, что нас до сих пор здесь всех не перерезали как еретиков. Балгруф отказывается сажать Хеймскра в темницу и сносить статую Талоса. По-человечески я его понимаю. Я и сама уехала из Морровинда из-за, скажем так, религиозных распрей***. Но безопасности ради было бы лучше… сам знаешь.

— Да… знаю, — мрачным эхом повторил Лодур. Ему стало ужасно любопытно, что именно Айрилет имела в виду — неужто до сих пор исповедовала веру в Трибунал? — но допытываться было бы невежливо. Да и не ко времени.

— Расскажи мне, Лодур, что ты видел в Хелгене, — потребовала Айрилет, когда они уже пересекли торговую площадь и направлялись к воротам. — В первую очередь о драконе, конечно.

Лодур тяжело вздохнул.

— Ну… он длиной от носа до хвоста с четыре дома, извергает изо рта огонь и может пробить каменную стену мордой, даже не поморщившись. И людей заглатывает как семечки. И… я не уверен, что это действительно так, я головой приложился, пока убегал, но мне показалось, что он умел не только… дышать огнём.

— То есть?

— Как бы сказать… В общем, он…

— Лодур! — окликнул вдруг его знакомый голос, и у Лодура немного отлегло от сердца: он понятия не имел, как объяснить, что дракон с помощью какой-то магии заставил камни валиться с неба. Со стороны «Гарцующей кобылы» к ним стремительно шагала Мерида; ветер безжалостно выдирал белоснежные волосы из толстой косы; крепкий стальной молот бряцал грозно о надетую поверх рубахи кольчугу.

— Это ещё кто такая? — нахмурилась Айрилет.

— Всё хорошо. — Лодур даже улыбнулся едва-едва. — Это друг.

— Госпожа хускарл? — поинтересовалась Мерида. — Я слышала, у сторожевой башни видели дракона. С вашего позволения, я бы хотела помочь. Думаю, сейчас не может быть лишних бойцов.

Айрилет придирчиво осмотрела её с ног до головы.

— Справедливо. Как зовут тебя, воительница?

— Мерида, дочь Манфрида. Из Рощи Кин.

Лодур залюбовался на её лицо с крупными, грубоватыми чертами, рассмотрел россыпь бледных веснушек на носу, заглянул неловко на долю секунды в ясные светло-карие глаза; уверенная, волевая красота Мериды утешала его. В её присутствии ему становилось не так одиноко, как прежде, и чувство это приятно заворочалось под сердцем, где-то в самом низу похолодевшей груди.

Айрилет молча кивнула, давая понять, что Мерида может пойти с ними, и Лодур заулыбался. Мерида тепло улыбнулась ему в ответ.

Соратники уже ждали их на выходе из города — сговориться с ними, как выяснилось, удалось мгновенно, потому что битву с драконом они все до единого восприняли как повод стяжать славу и сочли делом чести. Помимо уже знакомых лиц — рыжеволосой женщины с нордским боевым раскрасом на лице и двух чернявых громил-близнецов — в отряде, который вёл историю якобы от знаменитых пятисот воинов легендарного Исграмора, правителя первого людского королевства в Тамриэле, состояло ещё человек двадцать пять. Числом — скорее, команда стандартного нордского корабля, но никак не легендарная Исграморова дружина. Впрочем, Лодуру доводилось слышать, что каждый из Соратников якобы стоил десятка воинов. Хирд Балгруфа не мог похвастаться такой богатой историей, но зато людей у ярла было больше: вместе с Айрилет отправили четыре десятка, а в городе осталась ещё сотня****.

Хускарл подошла к статному старцу с длинной белоснежной бородой — вероятно, Предвестнику, вождю Соратников — и наскоро обменялась с ним положенными любезностями. С этого момента ей стало, разумеется, не до Лодура: она принялась вводить в курс дела Соратников, а затем собрала всех вместе у ворот и ловко забралась на дозорную башенку, чтобы сказать пару слов своим людям, прежде чем вести их в бой.

— Никто из нас раньше драконов не видел и не собирался с ними сражаться. Но теперь бой с ним неизбежен. Это вопрос чести. Этот дракон угрожает нашим домам, нашим близким…

— Чего балаболить, пошли бы уже и убили, а то до Вайтрана долетит, пока она болтать будет, — тихо возмутился один из Соратников-близнецов, тот, что покрепче и пошире в плечах.

— Фаркас, — укоризненно обратился к нему белобородый старец, закованный в отменную сталь. Громила нехотя замолчал, хотя немало товарищей его, судя по лицам, готовы были его поддержать.

Теперь стало особенно хорошо видно, что народу забороть дракона отрядили немало, но Лодур всё равно сомневался в успехе. В Хелгене даже имперский генерал не смог организовать оборону. Конечно, тогда дракон напал неожиданно, но всё-таки…

— Как думаешь, это всё тот же, что сжёг Хелген? В Вайтране только о нём и судачили.

Мерида поравнялась с Лодуром и отвлекла его от невесёлых дум.

— А ты думаешь, их больше одного? — нервно поинтересовался он и машинально поскрёб левую щёку.

— Когда-то Скайрим населяло множество драконов.

— Лучше бы это был тот же самый. — От мысли о том, что огнедышащих ящериц, способных сжигать города за считанные часы, может быть много, Лодура аж в пот бросило. — Хотя… даже не знаю. Может, и не лучше.

Следующие несколько мгновений они молча слушали Айрилет:

— Но сейчас на кону не только наша честь. Только подумайте — это первый дракон, который появился в Скайриме за много веков. Убив его, мы прославимся…

— Почему ты решила пойти с нами? — вдруг поинтересовался Лодур у Мериды. Красивые карие глаза её изумлённо расширились; она растерялась.

— А ты?

— Я был в Хелгене. Мне выбора не давали.

Мерида охнула и, помешкав немного, ответила откровением на откровение:

— А я была на войне.

Лодур не потребовал от неё дальнейших объяснений — он и так всё понял. Наверняка в Вайтране хватало тех, кто бежал от противостояния сил Империи с Братьями Бури. В том числе и дезертиров. А спрашивать, от какой именно из сторон убежала Мерида, Лодуру совсем не хотелось. Она вроде упоминала что-то про легион, но Лодур решил, что выяснить точнее лучше потом — если они вообще после встречи с драконом живы будут.

Ободряющая речь подошла к концу. Лодур так и не уловил ничего, кроме отдельных фраз, но точно знал, что, будь иначе, слова Айрилет всё равно ничуть бы его не утешили. Всю дорогу он не мог оторвать глаз от солнечного диска на ясном небе, разрезанного почти напополам струйкой вязкого тёмного дыма, который вился над северной сторожевой башней. Когда они проходили под каменными шипами-воротами, украшенными витиеватой резьбой, Лодуру почудилось, что шипы эти зажали несчастное солнце в тиски так сильно, что оно вот-вот лопнет и зальёт весь мир светом из самого Этериуса.

Как только они добрались до места нападения дракона, Лодур задохнулся от запаха гари, уткнулся носом в собственный локоть и громко закашлялся. Горше всего чадило длинное знамя с гербом Вайтрана, закреплённое над входом, но куда страшнее выглядела земля вокруг башни, угольно-чёрная, выжженная до основания. Стражники, выжившие в стычке с драконом, с надсадным кашлем спешно захлопывали горящую кромку лопатами, кто-то даже наловчился затаптывать сапогами, лишь бы огонь не помчался дальше по полю и до самого леса. Лодур представил себе, что бы началось, сгори в драконовом огне поля Вайтрана, и содрогнулся.

Они с Меридой и большей частью солдат бросились на помощь. Дракон, похоже, улетел — если бы на Вайтран, они бы давно уже заметили, но ящер, как и в Хелгене, исчез, будто и не бывало. До Лодура запоздало дошло, что, вернись дракон назад, защищаться было бы нечем: его собственная огненная магия сделает только хуже, а в остальных двух направлениях школы разрушения он далеко не так хорош. Проверяя себя, Лодур подмораживал огненную кромку, которая упрямо расползалась волнами дальше по полю.

— Улетел на запад, туда, к Рорикстеду, — докладывал Айрилет уставший начальник гарнизона. — Больше мы его не видели. Поле тушить бросились. А то эта тварь так все посевы сожжёт, чтоб ему пусто было, сволочи эдакой.

Огонь наконец погас; Лодур с Меридой синхронно разогнулись и вытерли потные лица, но лишь больше размазали сажу по щекам. У Мериды слегка закоптился ещё и боевой молот, которым она плашмя заколачивала пламя. Все вояки, включая разодетых в добротные и дорогие доспехи Соратников, растерянно озирались по сторонам, не понимая, как быть — раз дракон удрал, так, стало быть, и по домам?

И тут небосвод сотряс знакомый рык, и Лодур пригнулся, закрывая голову руками.

— Храни нас Кинарет! Вон он, возвращается! — крикнул начальник гарнизона. Хором лязгнули мечи; все приготовились к бою, и только Лодур не мог заставить себя выпрямиться и сражаться бок о бок с остальными. Сердце заколотилось так яростно, что ему показалось, будто он сейчас умрёт, не дождавшись дракона.

— Вставай же, — раздражённо шикнула на него Мерида, схватила за предплечье и резким рывком подняла на ноги. Лодур уставился в небо, широко распахнув глаза. Огромная чёрная точка стремительно приближалась к башне, обретая постепенно чёткие очертания — знакомые и незнакомые одновременно.

— Это не тот дракон…

— Что? — не разобрала Мерида.

Лучники распределились вокруг башни и натянули тетивы.

— Это не тот дракон! — Лодуру едва хватило воздуха на эти слова; вернее, не так — воздуха в лёгких, наоборот, стало будто бы слишком много. — В Хелгене был другой!

— YOL-TooR-SHUL! — прогремело над ними, и Лодуру второй раз в жизни почудилось, будто на него падает небо. Пламя взвилось над крышей; горелое знамя с хлопком рухнуло на разбитые ступени лестницы перед входом. Дракон тяжело приземлился на верхушку сторожевой башни, вцепился громадными когтями в зубцы с бойницами и легко раскрошил их. На землю посыпались камни.

«Наблюдать и постараться выжить», — повторял Лодур про себя наказ ярла. Наблюдать и постараться выжить… и что же ему, спрятаться за ближайшим камнем и понадеяться, что беда обойдёт его стороной? Соблазн был велик, но он всё не мог оторвать глаз от дракона: местами выщербленная, неопрятная чешуя цвета подгнившего дерева, белёсая мембрана крыльев — нет, этот ящер совершенно точно не нападал на Хелген. Тот был другой: чёрный как ночь, весь шипастый — и глаза ярко-алые, жуткие, будто все даэдра разом смотрят на тебя из тёмных глубин Обливиона.

— Цельтесь по крыльям! — гаркнула Айрилет. — Нельзя позволить ему вновь улететь!

Лучники осыпали дракона градом стрел; одна из Соратников, рыжеволосая женщина, которую Лодур видел ещё на ферме бедняги Пелагио, ринулась в башню с намерением, видимо, подняться на крышу. Воодушевившись — «а ведь и я чем хуже?» — Лодур быстро сотворил защитные чары и прицелился в дракона ледяным шипом.

Дракон щурился и извивался под напором стрелков; большая часть стрел отскакивала от толстой чешуи и лишь редкие долетали до тонкой кожи на крыльях. Каждый раз, когда стрела прорывала её, раздавался звук, похожий на стук дождевых капель о ткань палатки, глухой и резкий. Один из ледяных снарядов Лодура вдруг попал в крыло и продырявил его, и ящер с пронзительным воем взвился в воздух. Воинов на земле обдало огнём, все бросились врассыпную — Лодур и сам едва успел спрятаться за башней. Ему не хотелось смотреть, погиб ли кто-то из тех, кто стоял рядом с ним, ведь дракон отреагировал именно на его атаку, — но он слышал крики и задрожал всем телом. Он был не в силах сдвинуться с места, его пригвоздило страхом к каменной кладке башенной стены. Он вспомнил Хелген.

«И, как тогда, в Хелгене, им сейчас нужен целитель», — напомнил он себе. И заставил себя оторваться от разогретых пламенем камней.

— Глядите! Эйла! — вдруг крикнул кто-то, и все, включая Лодура, замерли, обратив взоры на крышу башни.

Рыжеволосая Соратница всё-таки добралась до вершины; она не успела застать дракона врасплох, но прицелилась и выпустила стрелу ящеру прямиком в глаз. Время будто замедлилось, когда Лодур наблюдал за ней; с уверенной точностью натянула она тетиву своего лука, закованного в стальной гриф с узорами Кинарет, и каждая мышца её сильных рук напряглась, напружинилась в ожидании нужного момента. Зазвенела певучая тетива; стрела свистнула, прорезала хрупкую роговицу, впилась в узкий «змеиный» зрачок — и дракон заметался в небе, описал вокруг башни несколько кругов, завертел остроносой головой, заскрежетал от боли. Глаз лопнул, и кровь окропила крышу башни, и рыжую лучницу, и даже Лодуру на лицо попало несколько капель

Он судорожным жестом стёр её, будто она заразна, и побежал прочь от башни, видя, что дракон вновь набрал воздуха в лёгкие, чтобы опалить обидчицу огнём. Самое время помочь остальным. Сейчас, пока рыжеволосая Эйла отвлекла дракона на себя.

— YOL-TooR-SHUL! — прогремело совсем близко, опасно близко, и Лодур споткнулся, и грохнулся оземь, и ударом из него выбило весь дух, но при этом в груди запульсировало что-то в ответ на могучий драконий Голос; звало назад; тянуло к нему.

Точно так же, как в руинах Ветреного пика у Стены Слов.

Уши заложило от внезапного грохота; Лодур вдохнул пепла с земли, перевернулся на спину вопреки боли в груди и силился рассмотреть поле боя за приступом удушливого кашля.
В воздухе рябило от жара. На выжженной траве тут и там лежали мертвецы; начальник гарнизона распростёрся на лестнице — умирая, он смотрел в небо, откуда пришла беда, широко распахнутыми глазами. Большая часть погибших пострадала от огня и жара, сварившись в собственных же доспехах. Лодур зря торопился. Некого было спасать, кроме себя.

Дракон приземлился за башней и теперь яростно клацал зубами в попытках укусить противников, завывал и плевался пламенем, размахивал крыльями и массивным толстым хвостом. Ярлов хирд потерял больше всего людей, но был и многочисленней Соратников; они напоминали муравьёв, облепивших всем роем жертву во много крат больше их самих. Лодур поднялся и ринулся на подмогу; горло жгло и скребло от горелой пыли, но боль в груди поутихла. Он наскоро самую малость исцелил себя чарами, но большую часть остававшихся ещё у него магических сил приберёг для дракона.

Когда он домчал, остальные, наоборот, снова ринулись прочь кто куда от очередного громогласного Крика. Лодур кое-как протёр глаза от пепла и постарался прицелиться в истекавшую кровью левую глазницу дракона, из которой до сих пор торчала стрела Эйлы. Попасть электрическим разрядом в цель ему не удалось, но морду чудовища всё же задело, и дракон с раздражённым фырчанием захлопнул пасть, чуть наклонил нос к земле и выдохнул дым, затряс головой с тёмными изогнутыми рогами. Айрилет, растрёпанная, в покорёженных доспехах, воспользовалась его замешательством и попыталась вонзить меч ему в нос, но тут же получила ответный удар в грудь, отлетела от дракона и пропахала спиной землю, подняв густое облако пепла. Её меч остался торчать у ящера в носу, но вошёл неглубоко. Лодур задумал повторить трюк с электричеством, но прицелиться уже в меч, однако вновь сплоховал — дракон постоянно отвлекался на других бойцов и непрестанно двигался. Где-то справа раздался треск: Лодур повернулся на звук и увидел Мериду, которая с такой силой ударила молотом по драконьему хвосту, что древко надломилось, и молот стал совершенно бесполезен.

Соратники орудовали в основном секирами — вероятно, в память о знаменитой Вутрад, секире Исграмора. Остро заточенные лезвия жалили драконовы бока, и даже широкие крылья не помогали дракону отбиться — их изрезали в ошмётки мечи воинов из ярлова хирда. Казалось, ящер вот-вот умрёт, но он вдруг расправил истерзанные крылья, взмахнул хвостом, и не один десяток бойцов повалился на землю. В ту же секунду точный удар, нанесённый секирой одного из Соратников-близнецов, прорубил слой нежной чешуи на брюхе; дракон выгнул длинную шипастую шею к небу и заревел.

У Лодура сжалось сердце; почему-то — во имя Исмира, да почему, почему? — ему стало жаль это могучее, древнее существо. Оно умирало и оплакивало свою погибель так, словно едва родилось на свет, недавно выбралось из первородной тьмы и теперь вынуждено было туда возвратиться. Горло сдавило, глаза слезились то ли от досады, то ли от пепла; и тем не менее, на этот раз Лодур прицелился как следует.

В эту же секунду все увидели, как на спину раненого дракона ловко забралась Мерида; лишившись своего оружия, она решила доделать чужое дело — явно рвалась к голове, чтобы вонзить меч глубже ящеру в челюсть.

— Мерида, осторожно!

Разряд электрического тока попал прямиком в меч Айрилет, застрявший в драконьей переносице, за секунду до того, как Мерида сделала ещё один шаг. Дракон хрипло заскрежетал и на выдохе проговорил очередные Слова, которые ошеломили всех, кто был на поле боя в тот день.

— DOVah-KiiN…

Мерида, дождавшись, пока чары не перестанут действовать, вцепилась в рукоять обеими руками и с натужным рычанием навалилась на меч. Он поддался не сразу — застрял накрепко в драконьей челюсти, вонзился в толстую чешую, но спустя пару попыток наконец гадко хлюпнул и проскользнул глубже. Горячая кровь хлынула Мериде на руки, и она вскрикнула от боли, но ладоней не разжала до тех пор, пока не убедилась, что нанесла дракону смертельный удар*". Руки у неё пугающе дрожали; на белоснежной коже проступили волдыри. Когда она спрыгнула с драконьей головы обратно на землю, Лодур шагнул к ней и сотворил целебные чары — пальцев Мериды на несколько мгновений коснулся мягкий желтоватый свет, и ожоги постепенно подсохли и сошли. Лишь один косой рубец остался на тыльной стороне правой ладони уродливым напоминанием о том, что они только что совершили.

Все в оцепенении неверяще уставились на исполинскую тушу с пустой глазницей и окровавленной мордой. Лодур в полной тишине, прерываемой лишь лёгким шелестом ветра, провёл кончиками пальцев по белёсой, облезлой чешуе.

— Неужели… у нас получилось? — К поверженному ящеру, прихрамывая, плелась Айрилет. — Выходит, их можно убить?… Драконов можно убить!

На мгновение в воздухе вновь повисла тишина, но уже в следующую секунду разбилась на тысячи осколков под натиском оглушительного крика нескольких десятков могучих нордских глоток.

Случилось невозможное. Они схлестнулись в битве не на жизнь, а насмерть с чудовищем из старинных легенд, которого никто во всём Тамриэле не видывал вот уже как несколько веков — и победили.

Лодур отшатнулся от драконьей туши; он наконец понял, как сильно устал. Хотелось лечь прямо на землю, закрыть глаза и больше никогда их не открывать, слиться с землёй, рассыпаться в пепел — но тут он вдруг судорожно вздохнул, ощутив глубоко в груди знакомое пение.

Оно волновалось, бурлило внутри, жаждало вырваться на свободу могучим Словом — таинственное «FUS», обретённое в руинах Ветреного пика, почувствовало рядом родственную душу. Оно ухватилось за нечто невидимое, за самый воздух, за самую суть мира, за плетение энергии, сочащейся из Этериуса.

Яркий тёплый свет озарил почерневшее от пепла место недавней битвы. Свет исходил от драконова тела; кожа и чешуя поверженного ящера истончились на глазах, кружась в воздухе как ошмётки горелой бумаги, обнажая массивные желтоватые кости. Все, и Соратники, и воины ярла сделали несколько шагов назад, и только Лодур, зачарованный неведомым светом, стоял как вкопанный, пока ветер не подхватил неведомое сияние и не укутал Лодура в сверкающий кокон, который пульсировал отзвуками далёкого, неясного, но мощного Голоса.
Лодур не запомнил ни секунды из тех, что он провёл в бережных лучах света, но чувство после запомнил на всю оставшуюся жизнь. Он будто очнулся от долгого сна, и в груди у него свернулось что-то горячее и живое, обманчиво кроткое, способное сотрясти целый мир, стоит только приказать. Это ощущение пьянило и кружило голову, и на несколько секунд Лодур почувствовал себя столь сильным, что исцелился ото всякого страха. Он возвратился в мир из колыбели таинственного света, но для него всё ещё не существовало ничего, кроме этого самого света и яростного жара в груди.

Что-то переменилось в нём — но ненадолго.

Прилив сил резко прошёл, и он упал на колени, не выдержав того, что с ним случилось — чем бы оно ни было.

— Подумать только… — единственный выживший из гарнизона сторожевой башни шагнул к Лодуру и протянул испуганным, едва не плачущим голосом:

— Выходит, ты… Довакин?

Лодур с трудом поднял голову и уставился на него отупелым взглядом.

— Что ещё за…

— Это и сказал дракон, ведь так? — тихо спросила Мерида. — «Довакин». Выходит, он так назвал именно тебя?

Все со сложными лицами смотрели на Лодура, и он, и без того жалкий, согнувшийся в три погибели на земле, больше всего на свете мечтал, чтобы все они просто разошлись прочь и позабыли о нём. Смысл слов Мериды только теперь медленно доходил до него, пока наконец не придавил его к земле окончательно.

Он? Довакин? Да быть того не может.

— Нет. Нет-нет-нет, это… это какая-то ошибка. — Голос его надломился, пока он неуклюже поднимался на ноги на глазах у всей толпы. — Это невозможно, нет.

«Когда воцарятся беспорядки в восьми частях света…»

— Довакин? — нахмурилась Айрилет. — Это ещё что такое?

Лодур мысленно возблагодарил её за склонность во всём сомневаться.

«Когда Медная Башня пойдёт и время преобразится…»

— Драконорождённый, — глухо ответил стражник из башни, по-детски трогательно обнимая свой помятый шлем. — Человек с драконьей кровью.

«Когда триблагие падут и Красная Башня содрогнётся…»

— Тот, кто способен овладеть искусством Голоса, поглощая души драконов, — кивнула Мерида.

Шоровы кости, а она-то куда!?

«Когда Драконорождённый Государь утратит свой престол и Белая Башня падёт…»

— У нас есть только один способ это проверить. — В разговор вмешался белобородый Предвестник. Он задумчиво глядел на Лодура, будто оценивал, может он оказаться героем из нордских сказаний, или всё-таки кишка тонка. И от этого взгляда Лодуру стало ещё хуже.

«Когда на Снежную Башню придут раскол, бесцарствие и кровопролитие…»

— Но ведь… он же не… Слов-то он не знает, наверное? — вяло возразила Мерида. И тут Лодур понял, что вообще-то знает одно.

«Проснётся Пожиратель Мира, и Колесо повернётся на Последнем Драконорождённом».

Всё сошлось. Дракон в Хелгене, морок у Стены Слов на Ветреном пике, настойчивое «FUS», пульсировавшее в мозгу, норовившее вырваться из груди. Лодур ощущал себя так, будто это ему в голову вонзили меч, а затем ударили по нему магическим током. Он либо ничего не соображал, либо наоборот вдруг понял слишком многое.

И тут жар, поселившийся недавно у него в груди, разлился по всему телу, затрепетал, разросся, чтобы затем сконцентрироваться где-то в глотке и взорваться грохочуще.

— Что за ерунду такую вы все несёте? — возмутилась Айрилет, но тут же вздрогнула и отпрянула подальше, потому что Голос, подобный драконьему, вновь сотряс воздух и небо над северной сторожевой башней.

— FUS!

Драконьи кости, ставшие, на счастье всех остальных, единственным препятствием на пути могучего ту’ум, сотрясло, и они с тяжёлым перестуком посыпались наземь. Лодур чувствовал себя так, будто и его хребет вот-вот рухнет, устав поддерживать слабое, никчёмное, дрожащее от страха тело.

— Выходит… в легендах всё правда? — зашумели ярловы воины.

— Довакин…

— Подумать только! Самый настоящий!

— Эдак никакие драконы не страшны!

Лодур беспомощно озирался по сторонам, но никто не обращал внимания на его растерянность. Все лишь требовательно глядели на него в ожидании новых невиданных чудес, а он мечтал провалиться сквозь землю и больше никогда, ни за что не видеть белого света. В мозгу вертелся один-единственный вопрос: «Почему я?».

— Довольно, — властно велела Айрилет. — Все эти нордские сказки можно обсудить позже. Важно другое: мы сегодня убили дракона — вот это я понимаю. Ойле! Отправляйся немедленно к ярлу и сообщи ему добрые вести.

— Слушаюсь! — Выживший из гарнизона кивнул и уныло побрёл по заметённой пеплом дороге назад в Вайтран.

— Кодлак. Соратники оказали Вайтрану неоценимую услугу. Вы имеете полное право явиться к ярлу Балгруфу и потребовать обещанной награды. Остальные — со мной, у нас много раненых. Лодур!

Лодур никак не отреагировал; он слышал Айрилет, но не сообразил, что зовут его.

— Лодур!

На второй раз до него всё же дошло, что нужно повернуться, но мыслями он всё равно оставался очень далеко от сторожевой башни, выжженного поля и приказов хускарла.

— Да очнись же ты! Людям нужна твоя помощь. Ты сможешь подлатать моих воинов?

— Идём, Лодур. — Мерида мягко взяла его за плечо, и Лодуру вдруг захотелось обнять её. — Со всем остальным разберёмся позже. Пошли.

Он повиновался и шёл, куда скажут, лечил, кого велено, и даже почти унял дрожь во всём теле, но вдруг, когда на закате все наконец собрались возвращаться в город, грохотнуло снова, на сей раз с востока, со стороны Глотки Мира, самой высокой горы во всём Скайриме. И в грохоте этом все вновь различили два знакомых слова:

— DOVah-KiiN!

И Лодур, измотанный битвой, магически истощённый и напуганный до полусмерти, рухнул на покрытую пеплом землю без чувств.

Chapter Text

В «Смеющейся крысе» яблоку было негде упасть: весь Солитьюд вечером семнадцатого числа Огня Очага праздновал Конец страды почти на месяц позже положенного. Из-за траура по верховному королю Торугу никаких торжеств нельзя было устраивать целый год, так что теперь столица Скайрима гуляла как в последний раз*.

На площади у главных ворот в честь окончания сбора урожая устроили танцы, и все барды из Коллегии развлекали публику там — Марций выходил из таверны пару раз, чтобы немного проветриться и отдохнуть, и оба раза слышал, как компания в доску пьяных нордов грозилась набить кому-то из музыкантов морду, если те немедленно не сыграют им в очередной раз «Времена произвола». В тавернах вечером Конца страды оставались играть немногие: каждый бард знал, что с такой концентрацией нетрезвых людей на дюйм вероятность отхватить тумака за неправильно или не к месту исполненную песню возрастала в разы. На площади, конечно, тоже, но там и убежать было проще. В общем, играть для посетителей «Крысы» в итоге согласилась только одна пришлая босмерка — вроде как путешественница, в Солитьюде проездом, так что бояться ей было нечего: отработает вечер, и поминай как звали.

Как только Марций её увидал, так сразу понял: огонь-девка. Волосы рыжие, пышные, мягкие, наверное; фигурка тонкая — большинство босмерок вообще выглядят словно куклы из тонких древесных веточек, но у этой оказалась на удивление красивая, заметная грудь и округлые, аппетитные бёдра. Марций уже успел представить себе, как с упоением трогает и целует все её прелести и поначалу в себе даже не сомневался — на него и так пол-города вешалось — но эта штучка оказалась с гонором и чуть не подняла хай на всю таверну. Марций со владельцем «Крысы», Корпулом Винием был очень дружен, а потому к его увещеваниям прислушался и оставил босмерку в покое. Да и опасно всё-таки в глазах барда ронять репутацию легиона: уж эти-то не сдержатся и точно что-нибудь мерзкое потом сочинят.

Пришлось довольствоваться малым и бархатно шептать на ухо Эрди, простоватой служаночке из Синего дворца, всякие непристойности, сидя у стойки трактирщика. Девица, тощенькая, курносенькая, вечно нечёсаная, с абсолютно пустыми глазами, дурная и совершенно пьяная, звонко хихикала, сидя у него на коленях, а Марций уже и не знал, как от неё отвязаться. Мыслями он всё равно то и дело возвращался к босмерке, которая как раз затянула новую песню — Марций в Скайриме такой ещё не слышал:

Горит пожар, горит,
Со мною сердце говорит
На языке любви горячей и шальной.
«Прощай», — кричит: «Прощай
И голос мой не вспоминай,
Ведь я сегодня ухожу в последний бой»…**

— Ах, услада для ушей каджита! Не то, что нор-рдские пьяные вопли.

К Марцию подсел Тарр’джей, и тот мигом смекнул, что это его шанс.

— Ну всё, красавица моя, хорошенького понемножку. — Он легонько щёлкнул Эрди по носу и помог ей встать. — Свидимся ещё сегодня, ладно, душа моя? Дай-ка мне поболтать с добрым другом.

Та мигом надулась.

— Ну котик! Ты мне обещал!

— Обещал, моя радость, конечно, обещал. — Марций широко улыбнулся и взглянул на неё невероятно нежным, самым что ни на есть влюблённым взглядом, на какой только был способен. — Дай мне минутку.

Он приобнял её за талию как можно ниже, почти касаясь пальцами бёдер, и Эрди громко взвизгнула от удовольствия, с упоением поцеловала его и наконец ушла.

— Да неужели, — облегчённо выдохнул Марций, как только она протиснулась сквозь толпу и скрылась за спинами двух здоровых нордов, настолько потных, что рубахи у них промокли насквозь, а запах стоял такой, что дышать было нечем.

— Ещё ничего и не стр-ряслось, а у тебя уже усталый вид, — съехидничал Тарр’джей, усмехаясь в усы. — Каджит глазам своим не вер-рит, неужто ты тер-ряешь хватку?

— Я их таких навидался вдоволь ещё дома в Сиродиле. — Марций вяло отмахнулся, взял со стойки свою кружку с элем, сделал глоток и поморщился. — Какая дрянь.

— Ну а что ещё они могли пр-родавать на массовые гуляния? — Каджит пожал плечами, отчего-то довольно жмурясь и дёргая ушами. — Кор-рпул, чай, не дур-рак всё-таки. Ему ещё зиму жить и тор-рговать, а с поставками нынче напр-ряжёнка.

— Да уж… Я, честно говоря, так надеялся, что всё это кончится, — поделился Марций, уныло глядя на каменный пол, тут и там заляпанный пятнами от эля. Хотелось верить, что только от эля.

— Ну-ну, выше нос, др-ружище, — миролюбиво промурчал Тарр’джей. — Каджит тебе сейчас р-раскажет интер-ресную истор-рию. Судьба занесла каджита тут намедни в очень-очень неблагополучный нор-рдский гор-род, где-то… кажется, на север-ро-востоке, ну знаешь, Виндхельмом вр-роде называют, коли каджит ничего не путает. Каджит в последнее вр-ремя очень-очень плохо запоминает названия.

— Да ты там уже, похоже, прописался, шельмец. Запоминает он плохо, ага, как же, — улыбнулся Марций и усилием воли всё-таки допил отвратительный дешёвый эль. — Тьфу, пропасть, ещё хуже стало…

— Так вот, каджиту было очень-очень любопытно поглядеть да пор-распр-рашивать, как живёт в этом гор-роде люд честной, и знаешь, что каджиту сказали? Что пар-ршивее некуда. Р-ресурсов у яр-рла местного не хватает, беднота да гр-рязь, люди стар-раются бегом бежать из Виндхельма. Вот такие дела, др-ружище.

— Думаешь, меньше будут его поддерживать? Он же вроде как растрезвонил всем уже, что от дракона спасся, — невесело усмехнулся Марций.

— Спасся, да сбежал, а не ср-разился. С его-то Голосом, — возразил Тарр’джей, и раскосые изумрудные глаза его задорно блеснули в полутьме таверны, освещаемой лишь несколькими подсвечниками на три свечи каждый. — А тут ещё объявился этот якобы нор-рдский гер-рой. Как его, бишь… Довакин.

— Да непонятно ничего ещё с этим их Довакином, — отмахнулся Марций. — Вроде как был, да сплыл, ни слуху от него, ни духу. Возможно, тоже кто-то из учеников этих старцев с Ветреного Пика, как бишь их там… Седобородых. А они обычно, насколько я знаю, во внешний мир носа не кажут. Им дела нет ни до Ульфрика, ни до Талмора, ни до чего, хоть конец света наступит, они даже не почешутся.

— Как знать, как знать. — Тарр’джей многозначительно покачал головой. — Может, и ер-рунда, да люди в Виндхельме ер-рунде этой очень-очень вер-рят. И многие уже думают, что Ульфр-рик не так уж силён, как кажется, р-раз теперь у Скайр-рима снова есть Довакин.

Будто подслушав их разговор, рыжая босмерка наиграла на лютне хорошо знакомый всем Скайриму мотив и запела строки, которые с младых ногтей были известны каждому норду:

Бесстрашный герой с сердцем воина в груди
Вернётся однажды в эпоху тревог,
Он Криком могучим врагов победит,
И весть пронесётся о славе его…***

Голос её, мягкий, с едва заметной сипотцой — всё-таки она пела уже целый вечер — лился подобно мёду в уши. Несмотря на усталость, она почти не фальшивила, а ведь многие другие барды и в менее загруженные и напряжённые вечера то и дело давили петуха. «И всё ж таки хороша, чертовка», — думалось Марцию, и он жалел, что за толпой почти её не видел: «Взглянуть бы ещё разок хоть одним глазком на эту фигурку, ну точь-в-точь точёное деревце, разве не прелесть?»

— К тому же, вон, генер-рал тоже очень-очень заинтер-ресовался этим Довакином, — заключил Тарр’джей и, заприметив наконец бедного хозяина таверны, который разрывался между посетителями и ругал на чём свет стоял своего бездельника-сына, знаком попросил у него кружку эля.

— Ох, посмотрим. — Марций поднялся и тут же пожалел о том, что вообще притронулся к этому пресловутому элю: на вкус дрянь редкостная, но в голову ударил порядком. — Пойду-ка я прогуляюсь. А то здесь дышать совсем нечем.

— Иди-иди, — каджит ехидно посмеивался. — Взгляд-то уже блуждает. Ты, кажется, здор-рово напился, др-ружище. Ай-яй-яй, как же так, ведь тр-рибун Кор-рвус у нас гор-рдость легиона.

— Это ты-то меня поучать будешь, что ли? — Марций наконец-то вполне искренне рассмеялся. — Напомнить тебе, как мы после прошлой попойки тебя тащили через пол-Солитьюда, а ты, сволочь такая, ещё и блевать вздумал прямо у порога Зала мёртвых?

— Зато мёр-ртвые в кои-то век р-развлеклись. — Каджит без тени стыда повёл плечами. — Чай, скучно вот так лежать костьми в гр-робу, а?

— Ой, да иди ты, засранец, — Марций почувствовал, что голова у него немного встала на место, и направился к выходу из таверны.

— И тебе не хвор-рать, — промурлыкал Тарр’джей, отхлебнул эля из кружки и тут же уляпал усы в пене. — Эх, пр-рав ты был, др-ружище. Гадость р-редкостная…

Марций протиснулся к дверям, долго объяснялся с суетным пареньком, который случайно врезался в него и облил его мёдом, а потом, уже на улице долго застирывал рубаху у корыта с водой, которое славный, предусмотрительный Корпул Виний благоразумно поставил у входа в «Крысу» на случай, если кому поплохеет. Со стороны площади всё ещё доносился радостный гомон и нестройные песни бардов, которые, конечно, не упустили возможность наклюкаться вместе со всеми. На этом этапе праздника обычно до попадания в ноты дела уже никому не было, и уж что-что, а это не зависело ни от провинции, ни от национальности — насколько Марций помнил, оно и в Сиродиле так было.

Жил да был Рагнар Рыжий — героем он слыл,
Как-то раз он в Вайтран ненадолго прибыл…

В день Конца страды во всём Тамриэле танцевали до упаду, пили до беспамятства и развлекались, как могли. Особенно тут, в Скайриме накануне наступления долгой, суровой зимы.
Даже теперь. Будто ничего и не произошло.

Марций тяжело вздохнул и зажмурился, пытаясь прогнать навязчивое наваждение: с момента происшествия в Хелгене прошла уже не одна неделя, и если первое время ему хватало других забот —  то дальняя дорога, то лихорадка, будь она неладна, то история эта с отцовским письмом, — то в последние дни он всё чаще вспоминал о случившемся. Сон он с тех пор потерял, пожалуй, совсем. Будто у памяти освободилось время, чтобы потерзать его как следует. Его запоздало догнали кошмары о том, как перепуганных людей перемалывало в драконьей пасти в кровавую кашу, давило тяжёлыми каменными глыбами, отвалившимися от раскуроченных крепостных стен. И безжалостно рубило мечами мятежников, которые никого не щадили, убегая из города. В тот день Марция залило кровью имперского лучника, которому отрубил руку один из Братьев Бури.

Стараясь отвлечься на любую ерунду, лишь бы не думать о Хелгене — да хоть, как его однажды учил сослуживец-данмер, погибший при форте Храгстад, скрибов посчитать: раз, два, три, четыре… — он вновь натянул застиранную на груди рубаху и ополоснул лицо. Пять, шесть, семь, восемь… это ведь тот самый данмер — как же звать-то его было? — которому ухо распорола как-то раз разведчица Братьев Бури. Он её ещё потом поймал и пытал с особым тщанием, как только узнал, что она родом из Виндхельма. Уши ей отрезал по кусочкам. А потом вывернул у неё всё из карманов, раздел её донага — а на следующее утро выяснилось, что и данмер, и разведчица пропали. Он объявился через два дня. Её так и не нашли — но Марцию как командиру форта Храгстад как-то раз местные охотники, бледные от ужаса и отвращения, принесли жуткую находку, которую обнаружили в лесу: отрезанные женские груди, завёрнутые в старое тряпьё.

При мысли об этом Марция всё-таки стошнило. Вот тебе и отвлёкся.

— Тьфу, блядь, нажрутся, убирай потом за ними! — Мимо проходил раздосадованный старик, один из работников Виния. — А ну, пшёл отсюда!

— Да не ори ты… — Марций с трудом разогнулся и снова умылся, тяжело дыша. — Сейчас, голова гудеть перестанет.

— Целый город бухает как не в себя… — не унимался дед.

— Да пошёл ты на хер, старый брюзга, — не выдержал Марций и как мог поспешил уйти под громкие недовольные вопли старика.

По крайней мере, теперь паршивый эль не ворочался в желудке с противным жжением. Туман из головы, правда, никуда не делся — наоборот, стало почему-то только хуже, и Марций, сам до конца не понимая, что за упрямство понесло его не отсыпаться, а бесцельно бродить по городу, решил дойти аж до Синего дворца.
Ночь выдалась тёплая. Чем дальше он отходил от ворот, тем тише становилось вокруг — жители города, кто не отправился спать, всё ещё бурно отмечали либо в «Крысе», либо на площади, и на улицах Марцию лишь изредка встречались или одинокие прохожие, которые, пьяно раскачиваясь, искали дорогу домой, или небольшие компании, которые продолжали пить, праздновать и громко петь.

Солитьюд раскинулся на мысе, со всех сторон окружённом высокими горами, и казался плотью от горной плоти из-за серого кирпича, которым город застроили ещё в Третью Эру после разгромной Войны Красного Алмаза. Плюсом такого расположения стали неприступность и свежий горный воздух, а вот большим минусом — по крайней мере, так Марцию показалось на нетрезвую голову — сильное эхо. На подходе к Коллегии бардов, он услышал сидевшего на лестнице у входа средних лет мужика с красным от выпивки лицом, ещё когда впереди, за крутым склоном, где дорога резко уходила вниз, виднелись только шпили здания. Мужик громко горланил шутливую переделку старинной хаммерфелльской баллады под громкий женский смех — когда Марций поравнялся с ним и его спутницами, то мигом распознал в женщинах ночных бабочек из местного борделя.

Орк выпил три пива, рыгнул некрасиво
И вымолвил эльфу: «Прощай».
И всё было тихо, ни звука, ни крика,
Но чей-то закончился рай…

«Это ж надо было так текст испоганить», — с досадой отметил про себя Марций и усмехнулся, на всякий случай отвернувшись, но поучать мужика не стал — прошёл мимо, тихонько напевая оригинальную балладу:

— Жила была дева прекрасней заката зимой на старинном Строс М’Кай… И каждое утро глядела куда-то в морскую туманную даль…

Впереди, в самом конце центральной улицы замаячили синие башни королевского дворца. Марций уже не раз бывал там и больше всего впечатлился в первый визит, когда им по прибытии провела экскурсию сама ярл Элисиф. Под конец она вывела их с Туллием и Рикке через восточные ворота прямо на край мыса, и у Марция дух захватило от вида на реку Карт, впадавшую на севере в Море призраков, вечно закутанное в туман, и на подёрнутые зловещей дымкой морфальские болота, раскинувшиеся на соседнем берегу. Солнце тогда клонилось к закату, и небо заалело угрожающе ярко, и Марций ни разу не усомнился в том, что именно этим городом в разные века правили и коварная некромантка, и безумец, отменивший смерть, и наивный юноша, у которого на роду была написана гибель от могучего Голоса одного из скайримских ярлов.

Вот бы теперь туда попасть опять, да только кто ж пустит. И к лучшему: Марций был совсем не уверен, что шальной, разгорячённый паршивым элем ум не подскажет ему прыгнуть вниз, чтоб о прибрежные скалы Карта — и дело с концом.

— Стояла на скалах на самом краю, а взгляд ее — за горизонт… И тихо ей волны шептали: «Люблю». Однако ей нужен лишь он. — Марций присел на широкую ограду клумбы у входа в Зал мёртвых, решив, что именно с этой точки на Синий дворец, до которого оставалось рукой подать, открывался самый приятный вид. — Внизу рокотал непослушный прибой, и ветер смеялся над ней: «Оставь ты надежду, погиб он давно, я видел, хоть мне ты поверь»…

И от ярко-синего цвета шпилей и куполов дворца да от дурацкой, в общем-то, заунывной песни вдруг защемило в груди, и захотелось — какая глупость — даже поплакать. Так бы, наверное, и случилось, уже и слёзы навернулись на глаза, но тут Марция отвлекло монотонное бормотание — откуда ни возьмись, совсем рядом у входа в переулок нарисовался грязный пожилой босмер в рваной салатовой рубахе и непонятного цвета холщовых штанах, босой, со спутанной козлиной бородкой и совершенно безумным взглядом.

— Завитки мыслей пронизывают всё вокруг, и они же удерживают нашу реальность от распада…

Босмер не собирался ни сворачивать в переулок, ни идти по главной улице — ходил кругами и без остановки бубнил себе под нос:

— Система — в твоём безумии, а твоё безумие есть система и мелодия… Поскольку твой дар творчества многим без надобности, благословение твоё во втором твоём даре, ибо его у тебя в избытке…**** О, мой господин! Я нашёл кость! Кость! Я принёс её тебе, но мне по-прежнему отказывают…

— Эй, бродяга, — окликнул его Марций. — Слышишь меня? Ты, это, как, в порядке?

— А? Что это? Что это!? Мой господин, ты заговорил со мной!? — засуетился босмер, и Марцию пришлось встать и тронуть его за плечо.

— Эй, тихо. Никакой я тебе не господин. Что с тобой стряслось?

Он понятия не имел, какого скампа ему сдался этот бродяга, но вид у босмера был настолько несчастный, что Марцию захотелось хоть как-то облегчить его, очевидно, тяжёлые душевные муки.

— Вот, дружище, возьми. — Он вынул из кармана пару монет и протянул их нищему. — Всё-таки праздник сегодня. Иди хоть, поешь.

— О, милый человек, спасибо тебе! — Суетливый босмер низко поклонился ему, продолжая безостановочно тараторить: — У тебя большое, доброе сердце! А у меня большое и совсем, совсем недоброе горе… Мой господин покинул меня. Покинул своих людей! И он остаётся глух ко всем моим словам… Теперь он даже не хочет меня видеть. Говорит, я мешаю ему отдыхать!

— Так тебя, что, с работы выгнали? — Из его быстрого монолога Марций не понял почти ничего. — Или хозяин твой, может, с перепою тебя обижает?

— Так много лет прошло… — сетовал босмер, полностью игнорируя любые вопросы. — Ты ведь поможешь нам? Да? Да, добрый человек?

— Да объясни ты нормально, кто же твой господин? И чем я-то могу тебе помочь?

Марций уже ругал себя за то, что ввязался в эту странную историю: в конце концов, сам он был пьян, не очень твёрдо стоял на ногах и уже с некоторым усилием заставлял себя членораздельно говорить, а босмер вполне мог и не быть ничьим слугой и оказаться просто ненормальным. Не тратить бы времени на него да пойти проспаться.

— Мой господин… Мой господин — свобода! Мой господин…

Эльф заговорщически блеснул глазами и прошептал, наклонившись к Марцию:

— …безумие.

— Да что б тебя… — Тот развёл руками и попытался уйти, но босмер прытко преградил ему путь из переулка обратно на центральную улицу.

— Прошу тебя! Без моего господина я никто! Да, он обидел меня, обидел до глубины души, но я должен…

— Ну и чего не уйдёшь тогда от своего господина, коли он тебя так обидел? — раздражённо пробормотал Марций, пытаясь его оттолкнуть.

— Ты не понимаешь! — настаивал босмер. — Без него я не свободен. Без него я обречён. Вся его империя погрузится в хаос!

— Да какая к скамповой матери империя, что ты городишь, безумный ум?…

— Кость! Ключ ко всему — кость!

— О Девятеро, дайте мне сил…

Марций устало провёл рукой по лицу, а босмер всё прыгал вокруг него, выкрикивая совершенно случайные, никак не связанные между собою фразы. От его визгов да от проклятого эля, выпитого в «Крысе», в голове совсем помутилось, веки потяжелели — но уже в следующую секунду морок как рукой сняло, потому что босмер выхватил из маленькой котомки, привязанной к обтрёпанному поясу, самую что ни на есть настоящую тазобедренную кость.

Марция будто обдало ледяной водой.

Он дико вытаращился на жуткий трофей в руках бродяги и, заикаясь, выпалил:

— Т-ты… ты где это достал? Откуда это у тебя?

— Да кость, говорю же тебе! — с досадой протянул босмер, явно обижаясь, что его собеседник так ничего и не понял. — В последний раз мой господин отправился навестить друга в Синем дворце, но ярл слишком пресный человек для него, нет! К ней бы он не пошёл. Запретное крыло! Он пошёл туда, чтобы поговорить со старым другом… Сказал, что они не пили вместе чаю уже пару сотен лет. Вот, понимаешь? Кость! Без неё в Крыло Пелагия тебе не войти.

Он пихнул чей-то таз в руки ошалевшему Марцию, и прежде, чем тот осознал, что произошло, исчез, будто его и не было.

— Ёб твою мать!… — Марций бросил кость на клумбу, отряхнул руки и потряс головой, всё ещё не понимая, привиделся ему этот чудак или нет. Спустя несколько мгновений он осторожно шагнул к заросшей клумбе и пригляделся: может, и кость ему привиделась? Тогда можно было бы легко списать всё это безумие на пьяные видения и со спокойной душой отправиться спать. Однако кость по-прежнему нагло лежала в кусте паслёна, пожелтевшая и выщербленная местами от времени.

«Я, что схожу с ума?» — в отчаянии подумал Марций. Вот уж, воистину, нынче ночью «спящим» в Зале мёртвых ничуть не скучно, когда у них под боком творятся такие странные дела!

Тут до Марция донеслось нестройное пение, и он поймал себя на том, что голова у него пухла уже и от песен, и от бессвязного бреда, которым его нагрузил полоумный бродяга, и от эля, которым он нагрузился сам.

— Пил старый пират от зари до заката, и пил он, конечно, не чай… И в пьяном угаре кричал он: «Эй, твари! А ну-ка, еще наливай!»…*"

Голос показался Марцию знакомым, и вскоре он сообразил, что в его сторону брёл тот самый краснорожий мужик, который горланил на лестнице Коллегии бардов. Только теперь он был один — либо уже получил желаемое от жриц любви, либо так и остался с носом — и развлекал себя сам. В руке у него Марций заметил только что початую бутылку крепкого сиродильского бренди.

— Постой… рожа у тебя знакомая. — Поравнявшись с Марцием, мужик остановился и принялся усердно (насколько позволяло опьянение) всматриваться в его лицо. — Откуда я тебя знаю?…

— Да, может, в городе виделись где, — выдохнул тот, всё ещё с трудом приходя в себя после беседы с безумцем.

— Выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули, дружище! — заключил мужик после тщательного анализа его внешнего вида. — Мне кажется, тебе не помешает выпить.

— Возможно…

— Давай по одной!

Они устроились на том же месте, где Марций прежде сидел и любовался дворцом; тазобедренная кость неизвестного мирно покоилась на клумбе прямо между ними. За «одной» последовала «вторая», потом «третья», а потом мужик раскатисто захрапел, а Марций впоследствии извлёк из своей дырявой памяти об этом эпизоде лишь то, что довольно долго разговаривал с костью, которую теперь уже бережно и любовно взял в руки и осторожно поглаживал. А кость, кажется, многозначительно молчала в ответ.

Он запомнил ещё кое-что: от кости доносился отчего-то непривычно сильный запах паслёна — обычно даже сами цветы так ярко не пахли, а от кости так несло трупной вонью, будто её только что отделили от разложившейся плоти.

Что произошло дальше, Марций наутро помнил совсем уж смутно — следующие воспоминания его относились к предрассветным часам того же дня, но учитывая то, насколько безумными они были, он не мог с уверенностью утверждать, что не принял за реальность приснившийся ему спьяну очень яркий и подробный сон.

Вполне реальной казалась встреча с Эрди у стен Синего дворца. Бедняжка, заплаканная и печальная, мигом переменилась в лице, как только увидела Марция, и решила, что он пришёл туда искать её. Настоящей причины он тогда ей, вероятно, не сказал, а потом уже и сам объяснить не смог бы. Их с Эрди до сего дня не связывало практически ничего; из всех слуг во дворце Марций хорошо её запомнил, только потому что при каждой встрече она жадно глядела на него и делала порой такие непристойные намёки, что даже ему становилось неловко. И вот, в то омерзительно ясное, до дрожи холодное утро Эрди наконец получила желаемое, а Марций то ли ей подчинился, то ли вынудил её подчиниться себе — а может, и то, и другое сразу. Когда он обнимал её там, у дворцовой стены, беззастенчиво водил руками по сухонькому, бледному телу и сжимал осторожно в широких ладонях её маленькие острые груди, она прошептала ему на ухо, тяжело, горячо дыша:

— В Запретном крыле… нас там никто не увидит…

А может, именно ради этих слов Марций и поддался ей?

Эрди провела его в закрытую часть замка, где примерно с середины Третьей Эры никто не жил, потому что именно там обитал некогда Пелагий III, прозванный Безумным. Пожалуй, самый эксцентричный Император Тамриэля, издавший декрет об отмене смерти и прославившийся совершенно непотребными выходками вплоть до публичных попыток самоубийства. Неудивительно, что за комнатами, в которых он и сходил постепенно с ума, ещё будучи Верховным королём Скайрима, закрепилась дурная слава. Именно об этой части Синего дворца и говорил Марцию безумный босмер, вручивший ему кость неизвестного бедолаги.

Именно там, среди давно рассохшейся мебели, обвешенной паутиной и устланной толстым слоем вековой пыли, Эрди любила его, а он её не любил.
Всё произошло слишком быстро, слишком неловко; Марций быстро отстранился, Эрди быстро заснула, но заснула счастливой. От блаженной улыбки на её лице — о, это он запомнил отлично — ему стало не по себе, и он, неизвестно сколько пролежав на пыльном полу рядом с безмятежно спавшим, излучавшим животное счастье телом, вновь немного протрезвел и отправился исследовать Запретное крыло. Под боком у Эрди, подобно мёртворождённому ребёнку их с Марцием мимолётной нелюбви, осталась лежать чужая, усыпанная рубцами и коричневыми гнилыми пятнышками тазобедренная кость.

Крыло Пелагия нынче больше напоминало склад, чем жилые помещения. Видимо, помимо мебели, которая стояла там изначально, туда стаскивали ещё и старую из других частей дворца. Из-за этого казалось, что кто-то намеренно выстроил целый лабиринт из столов, стульев, буфетов, сервантов и полок — не протолкнуться. Пространство Запретного крыла вообще будто нарушало законы геометрии: слишком много непривычно закруглённых поворотов, слишком много лестниц, слишком нестандартные, будто вечно находившиеся в движении, менявшиеся формы комнат. А может, конечно, думалось Марцию, просто не нужно было мешать эль с сиродильским бренди.

Когда он в очередной раз завернул куда-то вправо (он почти всё время заворачивал вправо, в глубь крыла) и поднялся по очередной узкой лестнице без перил, которая вывела его в абсолютно прямой, широкий и свободный коридор, ему немного полегчало. Даже дышать стало проще, несмотря на пыль, кружившуюся в лучах солнечного света, которые пробивались упорно сквозь толстые стёкла высоких стрельчатых окон и оставляли на полысевшем, некогда кроваво-красном ковре клетчатые следы. Никаких больше головокружительных поворотов и виляний между горами мебели в тесных до удушья комнатах — только прямой и ясный путь вперёд, в пыльную, затянутую паутиной неизвестность.

Марций тогда — почему-то в этом он был уверен впоследствии едва ли не более всего — вспомнил, как ещё в детстве, лет, пожалуй, в шесть-семь совершил очень похожий по степени вероломства и нетерпимости к тайнам поступок. До войны с эльфами в отцовском доме в Имперском городе, сколько он себя помнил, всегда было светло. Сципий Корвус практически во всех комнатах велел сделать высокие, широкие окна и ужасно раздражался, когда слуги полностью закрывали их шторами. Практически в любую комнату детям разрешалось беспрепятственно входить, и только одна дверь на третьем этаже, в самом конце коридора вечно оставалась заперта. Отец запрещал даже приближаться к ней и ключ прятал в ящике своего стола в кабинете. Корнелий слушался отца беспрекословно — безукоризненно послушный, горячо любимый и зубодробительно ненавистный старший брат — а вот Марцию не терпелось улучить момент попасть в таинственную комнату с тех самых пор, как он о ней впервые услышал. Он знал от отца, что там некогда жила первая супруга Люция Корвуса, их знаменитого предка времён конца Третьей Эры. Женщина эта — какая удивительная перекличка с Пелагием! — была безумна, и вспоминать о ней не любили: её тяжёлое помутнение рассудка и некие связанные с ним ужасные события считались несмываемым пятном на репутации семьи.

— Мы её потомки, ты разве не знал? — будничным тоном заявил как-то Марцию Корнелий, когда он попробовал заговорить с братом о запертой комнате и о безумной родственнице, имени которой никто никогда не произносил. — Я слышал как-то разговор отца с господином Мотьером. У Люция Корвуса не было детей во втором браке. Только дочь от первой жены.

Слова брата лишь больше распалили воображение Марция. С детства непослушный и перечивший отцу по любому поводу, «неправильный» сын, погубивший собственную мать умершую в родах, он чувствовал необъяснимое родство с таинственной безумицей, которая, поговаривали, любовью своей чуть не свела с ума и самого Люция. Того самого Люция, на которого, по словам отца, Марций был так невероятно похож.

Случай проникнуть в запретную келью умалишённой, впрочем, представился по печальному поводу. Во время бойни в Имперском городе, учинённой армией королевства Саммерсет, бедный Корнелий бесследно исчез — скорее всего, конечно, погиб, ибо как выжить семилетнему ребёнку в охваченных огнём городских руинах, по улицам которых, говорили, буквально струилась кровь? С тех пор Сципий Корвус стал сам не свой, и в доме их почти не бывало больше яркого света, и окна вечно прятали за тяжёлыми шторами, а правила стали строже. И вот тогда-то, достигнув возраста, в котором погиб его брат, Марций и решился на кражу ключа от запертой двери. Уж если считал отец, что выжил — как обычно — не тот, так и терять было нечего. Да и при вечно зашторенных отныне окнах, в приятной, бережной полутьме куда проще оказалось пробраться в отцовский кабинет.

Комната на третьем этаже была такой же пыльной, как и Крыло Пелагия, только гораздо меньше. Крошечная каморка, в которой тоже бесформенной, гротескной грудой стояла друг на друге старая мебель, ржавел сундук с изъеденными молью платьями, догнивал матрас на колченогой кровати. Только один предмет привлёк тогда внимание маленького Марция — на противоположной от двери стене висел большой портрет женщины невероятной красоты. Её тёмные волосы, пышные, длинные, кудрявые, извивались змеями, беспорядочно рассыпались по плечам. В лице её, мраморно-бледном, с аккуратными тонкими губами и острым подбородком, привиделось Марцию что-то хищное: узкий, скруглённый нос и глубоко посаженные раскосые глаза делали её похожей на ястреба. Она глядела на Марция так внимательно и недобро, будто готовилась сорваться с полотна, распустить крылья, взлететь и ринуться прямо на него.

С тех пор, как он увидел это изображение, мрачное, выполненное в тёмных густых тонах, прошло уже много лет, а помнил он женщину с портрета так ярко, будто только вчера выкрал ключ от комнаты из ящика отцовского стола. Его ещё тогда выпороли как следует.

Было ли это последствием выпитого или же таинственными происками каких-то мистических сил, но Марцию показалось вдруг, что впереди мелькнуло на долю секунды знакомое хищное лицо, и тёмно-карие глаза блеснули, глянули в его сторону из-под тонких  бровей вразлёт так же недобро, как ему привиделось там, в маленькой тёмной комнате отцовского дома. Чужой плащ вспорхнул на мгновение и скрылся вдалеке, за новым поворотом. Марций устремился туда.

А потом всё вокруг закружилось и завертелось; в висках заныло и застучало, к горлу подступила липкая тошнота. Не в силах больше сделать ни шага, Марций закрыл глаза, зажмурился как можно крепче, чтобы унять головокружение. В ушах нарастал громкий,  омерзительный, выжигающий дотла внутренности гул. Когда шум этот стал совсем уж невыносимым, и Марций рефлекторно вновь распахнул глаза, чтобы отыскать источник звука, его наконец-то перестало кружить и тошнить, и он испытал ясную и безмятежную осознанность. Ему стало спокойно и хорошо. Никакой боли, никакой тревоги перед лицом неизвестности. Он почувствовал себя как дома.

Вот только оказался он, конечно, отнюдь не там.

— КАКАЯ ГРУБОСТЬ! — громко воскликнул неизвестный голос, и взгляд Марция окончательно прояснился.

Открывшуюся его глазам картину он видел ясно, как день, и от ощущения абсолютной трезвости рассудка его обуял нечеловеческий страх. Пожалуй, только безумцы могут быть свято уверены в том, что такие вещи реальны и возможны.

Значит, он определённо сошёл с ума.

Chapter Text

Обнаружил себя Марций на лесной поляне, сплошь поросшей пожухлой, утоптанной травой. Деревья, утопавшие в обрывках предрассветного тумана, уже сбросили листву, однако складывалось впечатление будто её всю тщательно убрали, потому что на земле не лежало ни одного сухого листочка. От поляны в глубь леса вели три тропы, увенчанные грубыми арками из здоровенных каменных глыб.

Прямо по центру одним из узких краёв к Марцию стоял, жалобно покосившись, колченогий длинный стол, точь-в-точь как в обеденной зале Синего дворца, но старый, местами облезлый и потрескавшийся. Тем не менее, он ломился от яств: на серебряной посуде, слегка почерневшей от времени, лежали и копчёный лосось, и стейки из мамонтового хобота, и тушёные крабовые ноги. В изящных фарфоровых позолоченных пиалах дымилось эльсвейрское фондю*, а в прозрачных хрустальных салатницах поблёскивала неясная мешанина из подозрительного вида зелёной слизи и клубней, похожих на морровиндские пепельные бататы. Отдельного внимания заслуживала менажница, в которой лежали маринованные плоды неизвестной природы и совершенно немыслимого вида: продолговатые розовые, крупные и мясистые, с шершавой шкуркой; пухлые изумрудные с пузырящейся кожицей; мелкие и сухонькие болотно-зелёные с красными прожилками; круглые ярко-фиолетовые с синим отливом, сплошь покрытые шипами, — таких причудливых Марций никогда не видывал. А в центре стола была выложена башней примерно дюжина кругов сыра. Его тут вообще хватало в самых разных формах, видах и кондициях, от козьего до эйдарского, от огромных кругов до тонкой нарезки, от твёрдого до плавленого. Почти ко всем блюдам был также сервирован сырный соус в продолговатых остроносых соусницах. Вероятно, тот, кто накрывал стол, был от сыра просто без ума.

Приглядевшись к соусницам, Марций заметил на них престранные гравировки в виде трёхголового бородатого человека. Головы — как театральные маски: одна кричит с широко распахнутым ртом, вторая глубоко печалится, третья то ли злится, то ли смеётся. Марций и не задумывался никогда о том, что эмоции эти так похожи.

Несмотря на то, что, судя по количеству посуды, сервирован стол был для множества гостей, пировать явились только двое, если не считать, конечно, самого Марция, которого пока к столу никто не приглашал. Двое мужчин устроились прямо посередине по обе длинные стороны стола. Справа сидел тщедушный низенький человечек с мышиным лицом и маленькими глазками. Взгляд его лихорадочно бегал по сторонам. Он выглядел измождённым: щёки запали, кожа иссохла как у обезвоженного. Светлые сальные волосы затянуты в тугой хвост на затылке. Человечек сидел, обхватив себя руками за плечи, но, стоило только Марцию сделать к нему шаг, тут же… исчез? Марций проморгал от неожиданности. В самом деле, исчез! Испарился с лёгкой дымкой, будто и не бывало.

Второй же пирующий — о, если первый готов был от страха слиться с травой, то второго трудно было не заметить. Очевидно, он делал всё для того, чтобы выделяться из толпы. Это был высокий, статный старик с растрёпанной седою шевелюрой, вытянутым лицом, острыми скулами и тонкой козлиной бородкой — и вообще весь он выглядел так, словно о него можно было порезаться. В отличие от своего гостя, который довольствовался деревянным креслом, он восседал на массивном железном троне, вроде тех, что Марций видел с отрядом в одном из нордских курганов Рифта. Старик обладал редким качеством ничуть не теряться на фоне своего немыслимого камзола, правая половина которого была яркого лилово-розового цвета, а левая — медного. Помимо шокирующей расцветки, камзол украшали витиеватые золотистые узоры, похожие то ли на крупные листья, то ли на схематичные глаза; точно такие же оплетали длинные, крепкие ноги, затянутые в тёмно-фиолетовые узкие брюки. Стиль узоров как будто бы походил на эльфийский, но Марций разуверялся в этом тем больше, чем дольше разглядывал одежду незнакомца. В какой-то момент ему даже почудилось, что листья-глаза умеют моргать, но он списал это на хмельную одурь от крепкого бренди. Тяжёлое всё-таки дело — праздновать.

Причуды костюма старика на этом, впрочем, не заканчивались. Он явно был ценителем изящества, несмотря на кричащие цвета: из-под высокого, пышного ворота камзола, похожего на раскидистые листья папоротника с золотой оторочкой, виднелся накрахмаленный ворот рубашки и шёлковое жабо, из рукавов выглядывали кружевные манжеты. На ногах залихватски красовались высокие кожаные сапоги с широкими отворотами. Строго говоря, в Сиродиле так разоделся бы только шут, а уж в Скайриме…

— Просто вопиющая, совершенно непотребная грубость! — взвизгнул старик, и Марций мигом оторвался от созерцания его чудаковатого наряда. — Неужто нельзя уже приютить старого друга лет на десять-двадцать!?

Судя по перекошенному от гнева лицу, незнакомец был страшно недоволен внезапным исчезновением своего собеседника. Он подскочил с трона и с угрожающим видом шагнул вплотную к Марцию.

— Я… — Марций аж лишился дара речи от его внезапной отповеди и с трудом собрался с мыслями, чтобы задать вопрос:

— Что происходит? Где я?

— Где-где, — раздражённо передразнил старик. — Внутри разума Пелагия, бестолочь!
Незнакомец прекратил поедать Марция гневным взглядом, сделал шаг назад и обиженно отвернулся, сложив руки на груди. В воздухе повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь стрёкотом сверчков, которые ярко мерцали в туманном мороке всеми цветами радуги.

«Вот тебе раз. Поговаривают, конечно, спьяну и не такое причудится… Всё, с завтрашнего же дня ни капли больше в рот не возьму!»

Марций беспомощно наблюдал, как выражение искренней ярости на лице старика постепенно сменяется изумлением, как разглаживаются его морщины, а фактурные угловатые брови медленно ползут вверх. Любопытство затмило злобу; он всё же снизошёл до того, чтобы взглянуть на Марция снова, и даже подмигнул ему.

— Так это, что, твой… первый раз?

Рот старика широко распахнулся, обнажив крупные белые зубы, и он засмеялся так громко и пронзительно, даже повизгивая, что у Марция заложило уши. И пока он наблюдал за этой смеющейся бородатой головой, до него вдруг дошло, что же показалось ему в шутоватом незнакомце самым странным и жутким.

Его глаза. Ярко-жёлтые глаза с кошачьими зрачками, которые смотрели Марцию в самое нутро.

«Ох и заигралась же со мной Вермина нынче ночью!»

— Вермина? — Смех старика резко оборвался, и вопрос прозвучал даже растерянно. — Помилуй. Она скучная женщина, скучнейшая из всех лордов даэдра! Ни в жизнь на такое не способна. Только и знает, что копается в чужой памяти да шьёт из неё лоскутные одеяла, никакой фантазии.

— Я… ведь не говорил этого вслух? — ошалело поинтересовался Марций, чем довёл старика до очередной истерики.

— Ой, умора, дружище! Ты, получается, совсем сбрендил, раз не различаешь уже сна и яви, домыслов и реальности. Крышей поехал, да?

— А вы?

Марций решил, что терять ему уже нечего: если воистину Вермина, владычица кошмаров, дурила ему голову, наутро всё пройдёт, как не бывало. А если нет… да разрази его Девятеро, а что вообще это ещё может быть, если не безумный сон?

— Я? Ха! Изумительно! — Старик захлопал в ладоши и вновь зашёлся надрывным шутовским смехом. — Это не вопрос, а золото, прямо-таки комплимент! Ты быстро учишься, ещё немного — и за своего сойдёшь!

— С кем вы говорили? — Марций даже в увольнении всегда носил при себе кинжал и по привычке потянулся к рукояти на поясе, но ничего не обнаружил и невольно осмотрел себя. При нём не только оружия не оказалось — привычная одежда его тоже невесть как сменилась длинным стёганым кафтаном, наброшенным на кожаный жилет с меховой оторочкой и просторную рубаху. Даже ремень оказался другой, пошире да поновее.

«Кинжала жаль… и защищаться нечем».

— С Пелагием Третьим, разумеется! — Столь вопиющее незнание базовых вещей старика, похоже, оскорбило, и он с манерным отвращением оглядел Марция с ног до головы. — Хвала… уж не знаю, кому там хвала, но повезло, что хоть явиться на званый ужин тебе ума хватило не в тряпье, а в приличной одежде. Ну-с, продолжим светскую беседу, дурья голова, давай, соображай! Правилам хорошего тона ведь тебя учили, золотой мальчик? Хоть про декрет Пелагия-то ты знаешь?

— Не имею ни малейшего понятия.

Марций сделал вид, что слушал, и постарался напустить на себя как можно более беззаботный вид: облокотился о ближайший стул, заозирался по сторонам, якобы из праздного любопытства, постарался сделать лицо попроще. Нужно было оценить обстановку — ведь мало ли, чего ждать от сумасшедшего! А в том, что собеседник его не в себе, Марций был абсолютно уверен. Сон или не сон, а даже во сне терять хватку — не дело.

— Всё-то тебе объяснять, как дитя, как дитя… — сетовал старик. В руках у него материализовался — Марций готов был поклясться, что до этого руки незнакомца были свободны — длинный посох чёрного дерева, увенчанный навершием в виде всё тех же лиц, что и на сырных соусницах. Марций вдруг поймал себя на мысли о том, как же эти лица похожи на его чудаковатого собеседника.

«Бывают ли вообще сны такими… Такими?»

А какими, в самом деле, должны быть сны, подумалось ему.

— Так слушай же о гениальности Пелагия, мой наивный невежа! — Старик взмахнул посохом, и Марцию на секунду почудилось, что сейчас его будут бить, прямо как в отец его в детстве колотил, если он не учил уроков; он напрягся и приготовился защищаться, но удара не последовало, и от сердца у него отлегло. — Будучи при смерти, он — и это гениально! — взял и… запретил смерть! Взял и запретил! Смерть! Вне закона! Во голова, а!? Так что не плачь ты по своему кинжалу! Чай, коли смерть под запретом, никого не убьёшь и сам не помрёшь.

— Так ведь Пелагий-то всё равно умер. — Марций выдавил из себя улыбку, но старик с кошачьими глазами шутки не оценил: сощурился зло и аж напрягся весь, будто хищник, приготовившийся к прыжку. Марций бы ничуть не удивился, если бы у старика отросли длинные когти, а волосы на затылке встали дыбом.

— А кто тебе это сказал?

— О смерти императоров в учебниках истории вроде бы пока ещё не врут.

— Да ну? — Старик по-детски капризно скривил губы. — В день, когда мы начнём верить имперским учебникам истории, Нирн схлопнется, голубчик!

Мозг Марция судорожно соображал. Вездесущий туман не только закрывал обзор, но и заволакивал разум, просачивался внутрь черепной коробки и мешал думать. С каждой секундой Марций всё явственней чувствовал себя так, будто надышался скумных паров.
«Сплошной лес, куда ни глянь. И ни коня, ни телеги поблизости. Коли этот ненормальный добрался сюда со всей своей утварью… может, и не лес вовсе? Но в Солитьюде не найти ни одного поместья, даже самого зажиточного, с такими большими парками. Коли бы в Имперском городе, так можно было бы поверить… Нет, не узнаю этого места. Но если уж не лес, то какую дорогу ни выбери, всё равно куда-нибудь добежишь…»

— Вот это верно подмечено. — Старик кивнул и вновь широко улыбнулся, но крупные белые зубы на сей раз показались Марцию мелкими заострёнными клыками. Туман в голове развеялся мгновенно; всё тело его вновь напружинилось в ожидании атаки, но тут же обмякло, как только старик одним молнеиносным прыжком вновь оказался к нему вплотную и схватил его за голову. На лоб Марцию словно льдину положили, столь обжигающе холодной оказалась шершавая ладонь. Ногти старика больно впивались ему в скальп.

— Беги, кролик, беги! — Кошачьи глаза сузились, и Марций, встретившись с этим иномирным взглядом, почувствовал, как ноги его подкосились. Резкий порыв ветра закачал деревья, шумел так гулко, что в ушах заныли барабанные перепонки. Туман сгустился и почернел, тяжёлыми клубами застелился по сухой траве, и Марций перестал что-либо различать, кроме морщинистого лица прямо перед собой. Лицо это стало вдруг текучим, переменчивым; натягивая, истончая отчего-то вдруг смуглую кожу до предела («ведь был же бледный!»), расширилась челюсть, отрастил горбинку нос, насупились и сползли ниже, к самым глазницам брови.

— Беги и не оглядывайся, солдат, беги, пока сердце не разорвётся…!

Неживой, будто кукольный лик генерала Туллия гремел так громко, что Марций едва не оглох.

— У Пелагия…

Иллюзия вдруг рассеялась, и Марций понял, что стоит на лесной тропе, усыпанной осенней листвой, которую резво подхватывал лёгкий, ненавязчивый ветер. Солнце пробивалось упорными лучами сквозь всё ещё не полностью голые ветви многочисленных деревьев, нависших над дорогой — и даже немного грело. По медовому цвету листвы, ясному небу и душистому запаху Марций мигом распознал, где он.
Рифт. Дивный край, кровавый край.

Он захотел обернуться в поисках жуткого старика, но сию же секунду ветер загудел угрожающе, и непроглядный туман наплыл снова, стоило лишь взглянуть себе за плечо. Марций резко повернул голову обратно — морок мигом рассеялся. «Беги и не оглядывайся, солдат». По спине под одеждой катились крупные капли пота и щекотали кожу. Марций сухо сглотнул, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

«Ладно. Поиграем по твоим правилам».
Какое-то время он просто осторожно шагал по тропе, прислушиваясь к чириканью редких птиц и шелесту ветра, пока не вышел к торчавшей прямо посреди жиденькой рощицы деревянной сигнальной башне с покатой крышей и каменным фундаментом. У входа на древке, врытом в землю, развевалось знамя Империи, такие же знамёна свешивались по двум сторонам башни из средних бойниц на вершине. Охраны ни внизу, ни на верхнем этаже Марций не разглядел.

«Будто вымерли все», — от этой мысли у него затянуло где-то в солнечном сплетении. Он чувствовал опасность. «Затишье бывает только перед бурей», — так часто говорил генерал Туллий. У Марция не было поводов ему не доверять.

— Ну прям уж, все. — Насмешливый голос старого безумца одуряюще звонко раздавался будто бы одновременно с неба и откуда-то изнутри черепной коробки. — И потом, коли бы вымерли, остались бы… ну, положим, хотя бы кости! Как от снежных китов**. Вот уж кто действительно вымер так вымер, не прикопаешься. Получается, можно сказать, что любая империя строится на костях…

И тут до Марция дошло.

Сторожевая башня Шора. Она пала первой за несколько часов до того, как Братья Бури атаковали форт Гринвол.

Он ринулся в башню. Внутри у самого входа лежал посиневший от трупного окоченения легионер со вспоротым брюхом. Его кишки напоминали паука, разорвавшего мягкую плоть, чтобы вырваться наружу из мясной темницы. Ещё одного Марций нашёл на лестнице — ему недоставало головы.

— Норды когда-то истребили снежных эльфов и снежных китов — вот так ирония, отчего-то не любо им было всё снежное. — Голос в голове всё не унимался: — По названию, должно быть, выбирали. А потом раскочегарились и ещё драконов поубивали. Скайрим весь построен на тысячах, десятках тысяч костей… Теперь твоя ненаглядная империя строится в том числе на костях нордов. А эльфы с радостью построят свою империю на ваших костях. Получается круговорот империй… нет, не так. Круговорот костей в природе!

Руки Марция до хруста сжались в кулаки; гнев поднялся удушающей волной до самого горла, которая слилась с быстрым биением сердца и запульсировала гадкой тошнотой.

— Заткнись, — угрюмо прорычал он сквозь зубы.

— Это пожалуйста. — Старик, тем не менее, всё говорил и говорил, и Марцию хотелось его прихлопнуть. — Только вот кто ж тебя, горемычного, направит в таком случае, м?

Взгляд Марция зацепился за записку на столе в углу слева от входа. Почерк и текст показался знакомым:

«Лейтенант Арминджер,

Сообщаем, что отряд повстанцев наступает на ваши позиции. Будьте наготове. Подкрепление в пути».

В груди разлился холод и зажал сердце в удушающие тиски.

Он лично написал её***.

Наверху мелькнул знакомый силуэт маленького человечка с мышиным лицом и сальными волосами, и Марций, ловко перемахнув через труп на лестнице, помчался следом.

— Ай, красавец, ноги длинные, прыткие, любо-дорого смотреть! — комментировал старик, и Марций вообразил, как его кулак врезается с хрустом в наглую бородатую рожу. — Беги, беги по дороге снов, кролик, беги! У вас с Пелагием так много общего. Он и вовсе с детства страдал от кошмаров. Итак, верный рыцарь-протектор спасает императора от жутких проявлений его собственного разума! Или своего собственного… В общем, история, достойная хорошей поэмы!

Раздался грохот металла, и тело Марция потяжелело. Его парадный костюм во мгновение ока сменился чернёными латами с золотым драконом на груди.

«Как в Хелгене», — только и успел подумать он.

На вершине башни маленький человечек забился в угол под столом, залитым кровью, и обнимал синюшную отрубленную голову с неестественно искривлённым распахнутым ртом. Он дрожал и обливался потом, глядел на Марция умоляюще — и тут оба услышали сигнальный рог. Человечек зажмурился и захныкал, а Марций резко обернулся к лестнице — и вовремя.

Из тёмного тумана, который, оказалось, всё это время следовал за ним и сожрал уже и медово-полынный Рифт, и лестницу, и мёртвые тела, вышли трое солдат Братьев Бури в оружием наперевес.

— В бой! — скомандовал назойливый голос в голове, и Марций выхатил из ножен на поясе меч, которого ещё совсем недавно при нём не было. Оборотом вокруг своей оси ловко увернулся от удара двуручного топора одного из повстанцев; левым локтем врезал прямиком в шею второму и столкнул его обратно во тьму — о падении возвестил тошнотворный хруст; едва успел отразить атаку третьего — мечи лязгнули друг о друга, и Марций отшатнулся к широкой бойнице, едва не вывалившись наружу. Внизу клубился непроглядный туман. Очередной удар топора пришёлся совсем рядом — лезвие раздробило деревянные перила, и Марций воспользовался моментом, чтобы с силой вонзить меч противнику в бок. Клинок прошил и без того паршивую кольчугу — «Вечно-то у тебя, Ульфрик, солдаты одеты скамп знает во что…», — и Марций перевалил через перила истекающего кровью противника. Чёрный туман сожрал его без остатка и заглушил крик.

— Svanar skivrar****! — рыкнул вражеский мечник. Он оттеснил Марция к столу, под которым сжался в комок вместе с мертвою головой маленький человечек, и тот отчаянно закричал. Марций повалился на столешницу и выронил меч — его тоже присвоила прожорливая тьма, которая подбиралась всё ближе, всё выше. Вершина башни теперь казалась одиноким плотом в бескрайнем туманном море.

— Какая драма! Какой накал страстей! — набатом гудел в голове безумный голос. — Неужели наш рыцарь терпит поражение?

«Кинжал».

На этот раз верный кинжал действительно оказался на месте. Он уверенно воткнулся противнику в шею, и на лицо Марцию брызнула горячая кровь. Сквозь узкие отверстия на забрале он всё равно видел, как широко распахнулись глаза неизвестного норда.

Маленький человечек под столом надрывно, невесело засмеялся. Мёртвая голова выпала у него из рук и покатилась по деревянному полу.

А потом тьма поглотила всё.

Марций в этой тьме перестал различать даже убитого мятежника — показалось лишь, что шлем с его головы свалился, и по плечам рассыпались тёмными змеями на удивление длинные волнистые волосы, но лица Марций разглядеть не успел. Ему стало душно. Из лёгких будто выкачали весь воздух; он тщетно открывал рот как рыба, выброшенная на берег, но всё равно задыхался.

— Мелкая, ничтожная смертная букашечка! — Бородатая голова с кошачьими глазами вынырнула из темноты так внезапно, что по телу Марция прокатилась дрожь. — Каждую тысячу лет одно и то же, одно и то же… Людишки страшатся потери контроля, гибели тела и гибели разума, но убивают, убивают, убивают друг друга без разбора… Но скажи: тебе ведь понравилось?

С давящим на уши шумом тьма рассеялась, уползла, и Марций оказался на уже знакомой поляне с накрытым столом. Старик в причудливом камзоле крепко держал его за горло, но тут же резким рывком наклонил к земле и отпустил. Кашель раздирал глотку так сильно, будто в нутро Марцию затолкали бешеную кошку; его чуть не стошнило.

— Отвечай, когда тебя старшие спрашивают!

На спину Марцию опустился посох чёрного дерева, и, судя по силе удара, доспехи снова исчезли. Он охнул и упал на колени. Старик склонился над ним и нарочито ласково проворковал:

— Понравилось, говорю?

— Ах ты ебанутый сукин сын!

Марций с непонятно откуда взявшейся прытью подскочил и хотел вновь схватиться за кинжал, но оружие тоже испарилось, как и броня. Растерянный и смертельно уставший, он отшатнулся от старика, обливаясь холодным потом; прохладный ветер колол разгорячённое лицо сотнями крошечных игл.

Старик расхохотался и вальяжной походкой вернулся к своему железному трону. Деловито уселся за стол. Указал Марцию на соседнее место, которое ранее занимал пугливый человечек с мышиным лицом и сальными волосами.

— А ты прямо щедр на комплименты! Такое и отметить не грех. Садись. Угощайся.

— Кто ты такой и что за херня здесь творится? — не унимался Марций. Сердце его колотилось в горле, глаза застила гневная пелена — он не разбирал перед собой ничего, кроме наглой рожи с кошачьими глазами.

«Грёбаный псих. Ножи… на столе должны быть ножи. Я должен от него избавиться и выбраться отсюда!»

Ни одного ножа на столе не оказалось.

— Снова здорово, — с усталым разочарованием протянул старик и взмахнул посохом. Стул исчезнувшего гостя, стоявший перед Марцием, описал полукруг по правую сторону от него и ткнулся ему под колени сзади. Слабость взяла верх, надавила на плечи, и Марций грузно опустился на сидение.

— Так-то лучше, — удовлетворённо кивнул старик и обвёл рукой разноцветные причудливые яства на столе. — Ни в чём себе не отказывай.
Марций проигнорировал его просьбу.

— Что тебе нужно? Зачем я здесь?

— Ну, голубчик мой, полноте, полноте! Ты, вон, ежовика отведай с пюре из корня пробочника и соусца сырного не забудь! Сыр плесенью — самый изысканный. Алоказию попробуй, вина из Нью-Шеота выпей. Расслабься.

Есть совсем не хотелось, да и вид странных плодов аппетита не добавлял. Вместо того, чтобы угощаться неведомой дрянью, Марций в упор уставился в жёлтые кошачьи глаза. Старик помрачнел — на его вытянутом лице оставила печать смертельная обида.

— Вот, значит, как? Не по нраву гостю дорогому моя щедрость? Ты говорил о костях с моим слугой, ты вломился в мой дом, ты потеснил моего друга за этим столом, а теперь нос воротишь!? Довольно! ДЕРВЕНИН!

Он стукнул посохом по земле, и Марций поднялся из-за стола, услышав сдавленное квохтанье: рядом с железным троном откуда ни возьмись материализовалась рыжая курица. Ещё одного взмаха посоха хватило, чтобы курица обратилась в сухонького пожилого босмера в рваной и грязной салатовой рубахе. Только теперь Марций заметил, что бородка у него была точь-в-точь, как у безумца с жёлтыми глазами.

— Так это…

— МОЛЧАТЬ! СИДЕТЬ! — завопил старик и ещё одним ударом посоха о землю вынудил тело Марция опуститься на стул против его воли. Он больно приложился копчиком о деревянное сидение.

— Хозяин! — подобострастно запричитал босмер и упал на колени. — Мой драгоценный хозяин, велика щедрость твоей души, спасибо, спасибо тебе, хозяин, ты вернулся ко мне!…

— Вот! Гляди, неразумный, как положено себя вести! — Старик вцепился в Марция взглядом, полным злобы и ненависти, и велел своему безумному слуге, даже не взглянув на него:

— Принеси, Дервенин, особое блюдо для особо непокорного визитёра. Марш!

Босмер испарился с громким хлопком и тут же возник по левую руку от Марция с таким же резким звуком. Тот вздрогнул.

«Как бы проснуться… Надо же было так накидаться, чтобы снилась подобная чертовщина! Ох, бедовая моя голова… Это ж как мне будет паршиво наутро?»

— Уж от этого-то, мил дружок, ты вряд ли откажешься, а? — сквозь зубы процедил старик, положил посох к себе на колени и упёрся локтями в подлокотники трона, соединив широко расставленные пальцы рук перед собой.

Босмер поставил перед Марцием медный поднос с пузатой крышкой и торжественно поднял её. В ту же секунду душераздирающий женский крик раздался над поляной, и Марцию стало дурно.

На подносе лежали на подложке из старого тряпья аккуратно отрезанные женские груди.

Кончик посоха коснулся стола, и яства мигом приобрели ужасающий вид: в сыре закопошились черви, причудливые плоды обратились гнильём, в эльсвейрском фондю омерзительно булькнул глаз, мухи зажужжали вокруг протухших мамонтовых хоботов и рыбных стейков, а вместо тушёных крабовых ног на серебряных тарелках заизвивались почерневшие кишки.

Марций вскочил, опрокинув стул, и попятился прочь от стола под недобрый смех хозяина, но его тут же вновь поглотила тьма.

Как только туман отступил, и появилась возможность дышать и видеть, сердце Марция пропустило несколько тревожных ударов. Он узнал «Flores Vini» — публичный дом в паре кварталов от разгромленного здания Арены*". В бархатной полутьме полукруглого зала, нарушаемой лишь приглушённым тёплым светом морровиндских трёхсекторных фонарей, мимо Марция проплывали неясные, чуть расплывчатые фигуры девушек в невесомых струящихся платьях из органзы. Они вальяжно полулежали в креслах, обитых бордовой замшей, и игриво приветствовали гостя, выглядывая из-за высоких эльсвейрских пальм и валенвудских папоротников в металлических кадушках.

— Похоть толкает порой на удивительные вещи, — громыхнул голос старика в голове. Марций невольно вздрогнул в ответ на предложение одной из девушек, которая протянула ему светящийся цветок коды. Усмехнувшись при виде его дёрганой реакции, она вплела растение в собственные волосы, и голубоватый отсвет озарил её лицо.

— Но ведь ты же не… как там звали этого данмера? — издевательски гундосил голос. — Ах, точно… ведь ты же не Авос, правда же? Ты совсем другой, ты бы никогда, ни за что…!

«Не слушай его», — уговаривал себя Марций; от напряжения лицо его запылало, он ощутил биение жилки на правом виске: «Не слушай. Нужно отыскать выход. Нужно проснуться».

— Тебе нужно вернуть на место Пелагия, дурья голова! — рявкнул голос. — Ты спугнул моего гостя, вот и ищи! Даёшь ему подсказки, даёшь, а он ни в какую, ой, что ж делать-то, делать-то чего?…

«Ах вот оно что… Он меня не просто стращает, а посылает на поиски».

В противоположной, полукрулой стене зала чётко посередине виднелся дверной проём, ведущий на второй этаж, в спальни. Впереди мелькнула знакомая белобрысая фигурка.

«Вон он! Что он тут вообще делает, чтоб его…»

— Ну не одним же вам, красавцам, срывать все цветы! — съехидничал голос. — Впрочем… неприятно это признавать, но в твоих рассуждениях есть — какое мерзкое слово! — здравое зерно. По правде говоря, нынче ты такой разумный, что аж скучно. Видишь ли, Пелагий многое ненавидел. Убийц, диких собак, нежить, чёрный хлеб… смерть, вот, тоже не жаловал. Но яростнее всего он ненавидел себя, о, как он усердствовал в этом увлекательном деле! Любо-дорого смотреть, честное слово.

«Ненавидел себя… Ненавидел себя. От мятежников спасти — ещё куда ни шло, но с этим-то что поделать? Не под девицу же мне его силой подкладывать!» — мысль эта Марция даже рассмешила. Ох, и видели бы его сейчас сослуживцы! Тарр’джей вообще ещё месяц бы над ним потешался.

У самой двери наверх Марция окружили девушки в полупрозрачных одеждах. Он отступил на шаг назад, предупредительно выставив руки перед собой, но голос в голове только расхохотался, пронзив виски ноющей болью.

— Нет-нет-нет, дружочек, ты же сам пытаешься играть по правилам. Правила подобных мест тебе известны как никому другому.

Он ощутил под ногами мягкий ворс хаммерфелльского ковра, уже в который раз оглядел себя и почувствовал, как заливается краской. Безжалостный хозяин причудливого сна оставил его совершенно нагим.

«Что за бред!?»

— Ой, милок, не смеши! Ну, чего стесняешься? Как позволить жёнушке командира Марона на тебе попрыгать, так ничего тебя не смущало…

Марций ничего не мог с собой поделать — прошло уже десять лет, а он по-прежнему нет-нет, да вспоминал о Вероне и ни секунды не злился на неё, хоть его и отправили воевать в северную глушь из-за связи с нею. Благодаря протекции отца изначально он поступил на службу в Пенитус Окулатус, личную императорскую охрану, но командир Марон не простил ему страсти к своей молодой супруге, которую на тот момент только-только привёл в дом вскоре после смерти первой**". Он застал Верону и Марция прямо у себя дома на супружеском ложе: Верона с громкими, томными стонами скакала на любовнике и в первые несколько мгновений даже не замечала ошалевшего мужа, который стоял в дверях и постепенно наливался кровью от гнева.

Вдруг как по волшебству сладостное воспоминание возникло перед ним — у одной из девушек оказалось точь-в-точь такое же миловидное личико сердечком, ясные голубые глаза, невинная улыбка и ямочки на щеках, непослушная кудрявая прядка, вечно падающая на чистенький лоб.

— Выбери меня, — ласково проговорила она и взяла Марция за руку. Он отстранился.

— Нет, меня, — затребовала ещё одна блондинка, только старше, не такая загорелая и румяная, как Верона; лицо властное, гордое, а на шее — кулон с камнем глубокого синего цвета. Знак Дибеллы. Хельга!

— Нет же, миленький мой, я, я тебе подойду! — Вечно растрёпанную приглуповатую Эрди он узнал с трудом, такой она, оказывается, могла быть красивой, если приведёт себя в порядок. Только жалобный взгляд забитой попрошайки остался прежним.

Остальные лица тоже были ему знакомы — чьи-то имена он вспомнил мгновенно, чьи-то не сумел, как ни напрягал память, но мог с уверенностью сказать, что все эти женщины совершенно точно побывали с ним в постели. Лишь одно лицо, мраморно-бледное, с хищными, ястребиными чертами показалось Марцию одновременно знакомым и незнакомым, но он быстро о нём забыл.

Его бросило в жар; в паху запульсировало настойчиво, по телу прокатилась приятная дрожь; все мысли сосредоточились на Вероне. Марций никогда не признавался в этом ни единой живой душе, но порой на месте других женщин, которых ему доводилось знать, он по-прежнему представлял её.

Даже нынешней ночью, когда он занимался любовью с Эрди.

Верона во второй раз взяла его потную ладонь в свои, и теперь он не отказал — послушно отправился за ней на второй этаж, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на неё сию же секунду. Разум заволок тяжёлый туман; думать стало невозможно, да и не нужно. Он весь сводился теперь к страсти, к требованию затвердевшего члена, прилипшего к животу.

Лукаво подмигнув Марцию, Верона затащила его в ближайшую спальню и бросила на кровать. Он распахнул объятия, и она с небольшого разбега прыгнула на него, целовала его лицо, ласкала его в паху мягкими, тёплыми руками, и Марцию вдруг подумалось, что не было никакого командира Марона, и никакого Скайрима, и никакого Ульфрика Буревестника. Всё это — один долгий кошмар, который наконец остался в прошлом, и они снова вместе, и всё будет хорошо.
Верона устроилась поудобнее у него на бёдрах, и Марций затрепетал, ощутив, как его член вошёл в её влажное лоно; блаженная улыбка озарила его лицо, и он прикрыл глаза, наощупь касаясь её аккуратной острой груди. Она припала губами к его шее и застонала; её горячее дыхание обожгло его кожу. Когда губы её в очередной раз коснулись его губ, он открыл глаза, чтобы налюбоваться вдоволь на её лицо…

Верона замерла, и кожа как воск стекала с её лица, обнажая ярко-красные мышцы.

— Боги!…

Марций с отвращением оттолкнул её, но перед глазами всё закружилось, завертелось — и вот, он уже стоит в дверях полностью одетый и смотрит на то, как Верона — его Верона — сидит верхом на другом мужчине и улыбается ему, целует его, ласкает его.

Лицо соперника становится переменчивым. Командир Марон глядит не на жену, а на Марция, и во взгляде его читается презрение победителя к проигравшему.

Лохматый Авос с хищным оскалом лапает груди Вероны грубыми узловатыми пальцами.

Маленький человечек с мышиным лицом осторожно, неверяще касается её лица и отчего-то вдруг угольно-чёрных волос…

«А он тут при чём?»

Туман вновь сомкнул свои удушливые челюсти, и Марция потянуло назад, во тьму, в неизвестность, дёрнуло резко, приложило спиной обо что-то твёрдое — от боли и хруста собственных позвонков он, похоже, на несколько секунд забылся.

«Можно ли потерять сознание во сне?…»

Открыв глаза, он понял, что лежит на пыльной земле, а над ним ярко алеет закатное небо, расколотое сотнями ветвей. Он поднялся, превозмогая боль в мышцах, как после целого дня тяжёлой работы, и осмотрелся — прямо перед ним высилась простая каменная арка из трёх здоровенных продолговатых глыб, которая вела всё на ту же поляну с длинным столом и железным троном.

— Да твою же мать…

Нехотя Марций поплёлся туда, разминая плечи и спину. Ему было больно идти, больно шевелить конечностями и больно думать. Его мутило как с похмелья — так оно, в общем-то, и было. Он страшно устал.

— Ну-ну, мил дружочек, что, помотало тебя? Помотало горемычного, — запричитал с озабоченным видом его мучитель, правой рукой держась за подбородок. — Что же нам с тобой делать, таким несчастным? А! Придумал!

— Пожалуйста… хватит уже… придумок.

Марций плюхнулся напротив него, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Только теперь сообразил, что снова одет, и возблагодарил за это всех существующих богов.

«Даэдра с тобой, безумец… Делай, что хочешь, только отпусти».

— Что хочешь? А что ты хочешь? И что я хочешь? Вопрос!

— Ничего… ничего не хочу. Мне нынче не до вопросов.

— Головушка разболелась? Ну, это немудрено, так кутить, чтобы с песнями, плясками, женщинами да славной дракой! Ну-ка, выпей. Давай, давай, глотай. Полегчает.

Усилием воли Марций заставил себя разлепить глаза — над ним нависло тёмное от падавшей тени лицо с острозубой ухмылкой и ярко-жёлтыми глазами. Старик всунул ему в руку рюмку с подозрительной чёрной жидкостью и велел:

— Пей.

И Марций повиновался.

Желудок тут же скрутило; рот склеил горький вкус чернил, гнили и прогорклого масла. Не прошло и секунды, как вся эта дрянь запросилась обратно, но вместо неё Марция с тяжёлыми спазмами выворачивало густым туманом. Последним, что он увидел, была фигура старика с жуткой улыбкой и отстранённым взглядом, и поляна вновь скрылась за всепожирающей тьмой.

На сей раз она перенесла Марция в узкий длинный коридор, выстланный тёмно-бордовым ковром с тонкими золотистыми полосами по бокам. На стенах, выкрашенных в карминовый цвет, между широкими полукруглыми пилястрами красовались портреты мужчин в имперских доспехах разных эпох и женщин в причудливых туалетах. В золочёных подсвечниках, висевших по обе стороны каждой картины, горели свечи, и только в конце коридора, у закрытой белой двери со слегка облупившейся краской было темно.
Марцию почудилось, что сердце его на секунду остановилось. В горле запершило, на глаза навернулись невольные слёзы. Отцовский дом. Он не был здесь десять лет, а теперь стоял в том самом коридоре с портретами своих предков и запретной дверью.

Неужели по этому месту можно было так скучать?

Марций вынул свечу из ближайшего канделябра и, не обращая внимания на горячий воск, обжигавший кожу, медленно прошёл с ней по коридору. Он осмотрел каждый портрет, провёл свободной рукой по стене — пальцы запахли свежей краской. В былые времена отец каждый год-полтора велел слугам перекрашивать стены и особенно потолок — его коптили свечи, и Марций теперь тоже разглядел привычные грязные следы от сажи над портретами.

Наконец, он остановился у границы полутьмы, захватившей ту часть коридора, где не горели свечи — всего несколько шагов до заветной двери.

«Но ведь у меня нет ключа…»

И тут его осенило.

«Кость! Ключ ко всему — кость!»

Ну конечно! Он должен вернуть Пелагия на место.

Впервые за всё это время Марций вспомнил о тазовой кости, которую отдал ему Дервенин у Зала мёртвых — и по велению его разума кость тут же появилась у него в руке. Всем его мытарствам пришёл конец, теперь он знал это, и на душе полегчало. Ушла любая боль, он задышал полной грудью и рассмеялся легко и радостно.

«Так вот оно, твоё место…»

Другой, правой рукой он держал свечу, но теперь задул её и бросил на пол. Свет ему более без надобности — глаза его видели ясно как никогда. Крестец идеально подходил по форме, словно рука мастера бережно обработала его специально для этого момента.

— Мой умница, мой разумница Дервенин! — Голос хозяина в голове звучал уже привычно и почти не мешал. — Как он ловко придумал с Залом мёртвых. В самом деле, такое разнообразие костей!

— А почему именно кость? — с усмешкой спросил Марций вслух, легко вставив кончик крестца в дверной замок.

— Очевидно, потому что из костей получаются лучшие инструменты, — услужливо пояснил хозяин. — Особенно музыкальные, конечно, но и другие тоже ничего*""".

— Выходит, империя должна состоять сплошь из одних музыкантов.

— Вот мы и добрались до ещё одного декрета Пелагия, мой друг!

— О музыкантах?

Замок послушно щёлкнул и дверь отворилась. Марций ожидал увидеть знакомую с детства крошечную каморку, заваленную старой мебелью, в которой ржавел сундук с изъеденными молью платьями, догнивал матрас на колченогой кровати и тоже висел портрет — большой портрет женщины невероятной красоты…

— Да нет же. О костях. — Темноволосая женщина с ястребиным лицом медленно повернулась к нему, когда он застыл на пороге. — Пелагий постановил, что будет жив, покуда хоть одна кость его не лежит в могиле*"""". Так что врут твои историки. Вот мы и докопались до истины.

Её голос звучал неестественно, будто одни и те же связки говорили одновременно и фальцетом безумного старика, и глубоким, слегка потёртым женским голосом. Забывший себя от изумления Марций с трудом сделал шаг вперёд на негнущихся ногах и едва не споткнулся на ровном месте. При виде сошедшей с портрета красавицы он позабыл, как дышать.

«Не может этого быть! Как живая… Боги всемогущие, как живая!»

— Вы…?

— Как же похож на моего Люция… Был бы жив мой сыночек, выглядел бы как ты, — нежно проворковала женщина и раскрыла руки. Марций, повинуясь неведомому порыву, сделал ещё один шаг, но как только объятия сомкнулись, из лёгких его вышибло воздух.

— Бедный, бедный маленький Марций. — Женщина осклабилась, и глаза её вспыхнули ярко-жёлтым. — Вот только сыночка-то своего я убила, он истёк кровью прямо у меня на руках. Я принесла его в жертву Матушке и тебя, тебя принесу!…

— Отпусти, ведьма! — Марций изо всех сил пытался освободиться, но мрачная красавица в чёрном балахоне обладала поистине железной хваткой. Он извивался в её душащих объятиях и леденел от страха. Сзади захлопнулась входная дверь. Чёрный туман засочился из всех щелей.

Вот и конец. Ещё немного, и он задохнётся. Глупая, какая глупая смерть!

— Ведьма? — Она громко рассмеялась, широко распахнув острозубый рот. — Меня часто так называли. Не дрожи, жертвенный кролик, тебе не пришла ещё пора умирать…

Еле двигая левой рукой, Марций нашарил на поясе спасительный кинжал, схватился за рукоять («Как вовремя появился, боги, как вовремя!»), кое-как вынул его из ножен и ткнул наугад. Ярко-жёлтые глаза женщины беспомощно расширились. Тонкие губы распахнулись, изо рта хлынула гнилая чернильная кровь. Голова безвольно повисла, и Марций собрался было её оттолкнуть, но мертвячка тут же вскинулась, снова растянула губы в жуткой зубастой улыбке и вперилась в него немигающим взором.

— Прочь! Я призову тебя, когда придёт время.

С неистовым смехом она сама оттолкнула Марция — он пробил спиной дверь и пропахал хребтом несколько метров по коридору. Ему почудилось, что дверь превратилась в грубую каменную арку, но слишком быстро утонула во тьме. Заляпанный сажей потолок завертелся у него перед глазами, но тут же скрылся за дымной завесой. Иногда тьма пропускала обрывки фраз или отсветы лиц.

— Ты лучший из всех Септимов, что когда-либо сидели на троне. Ну, не считая этого Мартина, но он взял и обернулся драконом, а это неспортивно... Знаешь, я видел всё это омерзительное дельце. Отличные времена! Бабочки, кровь, лис, отрубленная голова... Ах да, и ещё сыр! Умереть можно…*""""" — рассказывал старик в шутовском камзоле маленькому человечку с мышиным лицом за дружеским чаепитием.

«Беги, солдат, беги, пока сердце не разорвётся!» — гремело поплывшее воском лицо генерала Туллия.

Откуда-то сверху послышался томный вздох Вероны.

Хищное лицо с жёлтыми кошачьими глазами вынырнуло из тьмы, нависло над Марцием и прошептало:

— …когда придёт время.

Он подскочил с громким криком и ещё несколько минут не мог осознать, что проснулся в холодном поту утром восемнадцатого числа Огня Очага в пыльном коридоре Крыла Пелагия в Синем дворце. Рядом с ним почему-то лежала оставленная накануне подле Эрди старая, изрытая сколами тазовая кость неизвестного мертвеца.

Chapter Text

Дорога обратно до Драконьего Предела для Лодура прошла как в тумане. И без того тихие беседы солдат Айрилет казались ему и вовсе бесконечно далёкими — он запомнил только треск догоравшего знамени с белым конём и беззаботное чириканье птиц над выжженной землёй, которые вместе с запахом гари и дыма сопровождали его до самого Вайтрана, даже когда остались далеко позади.

Когда он задумал вернуться домой из Сиродила, то и представить себе не мог, чем это решение для него обернётся.

Все его мысли и чувства сконцентрировались, вопреки противно ноющим порезам, ушибам и ожогам, в одной-единственной точке — где-то в груди, где ещё недавно клокотало заветное Слово; мощь, которой он пока не в силах был управлять. Крик, казалось, разворотил ему лёгкие: при каждом вдохе их рассекало болью будто лезвием остро наточенного меча. Горло саднило как у шахтёра, больного гулким кашлем. Лодуру повезло, что Мерида, когда он уже пришёл в себя и с горем пополам помог ей и людям Айрилет с ранеными, во всеуслышание поинтересовалась у него:

— Ты как?

А ему хватило ума сказать всего два слова:

— Горло болит.

После этого все понимающе покачали головами, и больше никаких вопросов ему никто не задавал.

Несмотря на утомительный бой и недавний обморок, Лодура по приказу Айрилет сразу же по прибытии в город поволокли к ярлу. Мерида ушла с Соратниками — Лодур, конечно, рад был бы её компании, но ничуть её не винил. Куда ей после такого триумфа ещё податься, как не в Йоррваскр.

«Вот бы ей стать Довакином», — угрюмо думал он, тяжело поднимаясь следом за дружинниками ярла по высокой каменной лестнице к Драконьему Пределу: «Тогда всё было бы на своих местах».

Его не оставляла надежда, пусть и слабая, на то, что вся эта история с Голосом окажется попросту случайностью. Им даже в Коллегии говорили, что древние нордские руины пока изучены плохо. Как знать, что за магия скрывается внутри — а ведь на Лодура очевидно повлияло Слово со стены в руинах Ветреного пика. Может быть, он больше не сможет кричать? «Вдруг оно… ну… одноразовое?» — судорожно раздумывал он под шарканье собственных кожаных сапог по старым шершавым камням. Он, ей-Акатоше, согласен был пережить позор (вот уж к чему не привыкать!) и войти в историю «ложным Довакином», только бы не оказаться настоящим. Потому что в последнее не верилось — а вот первое было бы очень даже в его духе. Настолько, что он бы даже не обиделся.

«Интересно, расскажут ли они ярлу… Да уж всяко расскажут. Нет, это всё точно какая-то ерунда!» — Лодур столь истово убеждал себя в этом, что аж вскинулся и с особенным пылом топнул ногой по последней ступеньке: «Нужно так и сказать. Этого не может быть. Это ошибка. Никакой я не Довакин. Я…»

Он остановился и замер, чувствуя себя под сводом галереи, тянувшейся к дверям Драконьего Предела, маленьким как крупинка песка в Море Призраков.

Кто, в самом деле? Бродяга? Мелкий воришка? Маг-неудачник? Вот поэтому-то и не мог он просто вдруг взять и оказаться Довакином. Таких стремительных возвышений из грязи в князи попросту не бывает. Ну, разве что в сказках.

Его пугало только то, что он, как и любой норд, рассказы о людях с драконьей кровью, способных поглощать души летающих ящеров, знал даже слишком хорошо.

«И воззвали к нему Седобородые, и имя Хьялти в тот день услышал весь Скайрим».

Лодура передёрнуло. И ведь догадался же до сравнения аж с самим Тайбером Септимом — вот дурак. Стоя на вершине лестницы, ведущей к ярлову дворцу, он обернулся назад и взглянул на «крылатый» шлем статуи Талоса, который был когда-то смертным человеком и возвысился сначала до императора, а затем… Вот, какими должны быть Драконорождённые. Тайбер Септим, Талос Атморский, Хьялти Раннебородый, бог, за человеческую сущность которого высокие эльфы так и ненавидели Империю, тоже был Довакином.

— Эй, ты где там!?

Его окликнула Айрилет. Оказалось, он уже сильно отстал.

«Не "тоже", а просто был», — тут же поправил себя Лодур и поспешил следом за воинами из ярлова хирда.

— Подожди здесь, — велела ему Айрилет, когда они миновали массивные деревянные ворота и наполовину прошли обеденный зал с длинными столами. — Я доложу ярлу о случившемся. Потом сможешь подойти.

Лодур мелко кивнул и прикрыл глаза. Он смотрел в дальний конец зала, где сидел на троне ярл Балгруф Старший в окружении придворных, по громким голосам понимал, что беседа шла, мягко говоря, оживлённая, но вновь выпал из реальности и не разбирал ни слова. Рези в лёгких подутихли, горло так сильно уже не болело, и он наконец немного расслабился. Больше всего на свете хотелось упасть хоть вот прямо на пол и заснуть; конечности не слушались, веки налились тяжестью, черепную коробку словно набили пухом. Лодур уже почти впал в блаженную полудрёму, как вдруг в груди затянуло, заворочалось знакомое чувство.

Он с ужасом осознал, что кричать, похоже, всё-таки не разучился.

— Так значит… они действительно звали Довакина? — Ошеломлённый голос ярла Балгруфа прорвался к нему сквозь пелену тревоги. — Сейчас же его ко мне!

Лодур не стал заставлять его ждать и медленно подошёл к трону — вместо него перед глазами возникла окровавленная плаха из Хелгена. Он послушно поклонился под тяжёлым взглядом ярла, но так и не смог заставить себя взглянуть ему в лицо.

— Почему ты молчал? — сурово поинтересовался Балгруф, нахмурив густые светлые брови.

— Я не знал, — честно ответил Лодур, и сердце его ухнуло в желудок.

«Решил, что я скрыл от него свои… способности? С какой стати?»

— Послушай меня, Балгруф, — заговорил мужчина, которого Лодур раньше не видел, и потому аж разогнулся, чтобы его разглядеть. Они с ярлом были очень похожи — оба рослые и широкоплечие, светловолосые, у обоих крупные, широкие носы и серо-голубые глубоко посаженные, маленькие глаза, — только этот брился налысо, а бороду перехватывал снизу узким золотым кольцом с тонкой, ювелирной резьбой.

— Если этот человек действительно Довакин, это объяснило бы его успешную экспедицию на Ветреный пик. Как и то, что он выжил в Хелгене. Но раз Седобородые только узнали о нём, вряд ли он где-то учился. Да и драконы вернулись совсем недавно. Брат, ты устал и рубишь с плеча. Он не лжёт тебе.

От его слов у Лодура отлегло от сердца, и он тихо выдохнул. Балгруф внимательно выслушал говорящего и неспешно покачал головой.

— Ты прав, Хронгар. Я делаю поспешные выводы. Прости мне мою гневливость, Лодур. Мы все нынче многое пережили.

— Ты ведь понимаешь, что именно сейчас произошло, правда, мальчик? — очень серьёзно спросил Лодура Хронгар, и тот посмотрел ему в глаза так растерянно, будто в самом деле не понимал. А потом по-детски наивно, внутренне надеясь, что это неправда, спросил:

— Меня призвали Седобородые, да?

— Именно, — нетерпеливо прервал их ярл Балгруф. — Не делай вида, Лодур, будто ты не знаешь, что это значит.

— Прошу прощения, мой ярл, — вмешалась Айрилет. — Я не сильна в нордских легендах, но в бою Лодур проявил себя не лучше и не хуже любого мага. Он был полезен, как полезны боевые чародеи, но всё… сверхъестественное свершилось уже после сражения с драконом. Это значит, что нам не обязательно нужен этот ваш Довакин, чтобы избавиться от крылатых червяков.

— Зато всё это значит, что, возможно, вернулся Пожиратель Мира!

По ярлу было более всего заметно, что он измучен, и Лодур так хорошо его понимал, что ничуть не удивлялся его раздражительности. Он и сам с большим удовольствием ринулся бы сейчас в чисто поле и как следует грохнул в небо электрическим разрядом, чтобы выпустить пар — главное только с огнём не играть, потому что смотреть на выгоревшие поля было уже тошно. А потом спать. Или нет: лучше сначала спать, а потом всё остальное.

— Если мы сегодня убили дракона из Хелгена, значит, не вернулся. — Айрилет и бровью не повела. — Не думаю, что Пожирателя Мира вышло бы так легко забороть.

— Нет. — Лодур наконец решился подать голос. — Мы убили иного дракона. В Хелгене был… я не знаю, как это объяснить. Больше. Страшнее. Мы с Бра… — тут он осёкся, заметив, как напрягся Балгруф, и неловко закончил:
— …братьями по несчастью пытались спастись от него в крепости. Дракон пробил стену, прямо мордой, и ему от этого ничего не сделалось, как будто и не тяжелы ему камни вовсе. — Он говорил быстро, сбивчиво и чувствовал, что начинает задыхаться. — Когда он кричал… я не знаю, мой ярл, привиделось мне это в страхе или нет, хотите — не верьте, но когда он кричал, казалось, что камни валятся с неба. А ещё глаза… у него были жуткие алые глаза. Я хорошо их запомнил. Я бы понял, явись он сегодня к сторожевой башне. Нет, мы убили иного дракона. Я точно знаю.

Он замолк, тяжело дыша, и почувствовал, как на лбу выступил холодный пот. Перед ним сидел ярл Балгруф на резном деревянном троне, но вместо ярла и трона Лодур видел, как драконья голова моргает и пялится на него ярко-алым глазом с узким змеиным зрачком, — будто снова оказался на лестнице той самой башни в крепости Хелген.

Остальные тоже ошеломлённо молчали.

— С вашего позволения, мой ярл, это всё равно ещё ничего не доказывает! — наконец заворчал нервозный управитель-имперец. — Какое отношение все эти легенды и пророчества имеют к сегодняшнему дню? Хронгар, ты, по-моему, зря нагоняешь панику. Мы ничего толком ещё не знаем, нас не было в этом несчастном Хелгене, а те, кто был, точно так же ни малейшего понятия не имеют о том, откуда взялся этот проклятый дракон и что ему нужно! Этот мальчик, конечно, многое пережил, но это всё ещё не значит, что он какой-то там… Дуракин*.

«Вот это точно про меня», — подумал Лодур.

— Что ты сказал? — мигом набросился на лысоватого имперца Хронгар.

— Довольно. — Балгруф упредительно развёл руками.

— Сказал, что всё это нордские бредни, — не унимался управитель.

— Нордские бредни? Ах ты имперский невежа, да я тебя…

— Довольно! — рявкнул ярл, и оба наконец замолчали. Лодур вздрогнул. Повисла неловкая тишина, только Хронгар гневно пыхтел да метал в напуганного Провентуса недобрые взгляды. Тот отвечал ему не менее яростными взорами, хоть и был на полторы головы ниже ростом.

Наконец Айрилет прочистила горло и многозначительно посмотрела на управителя. Тот засуетился, согнулся в поклоне и пробормотал:

— Прошу прощения, ярл Балгруф, я не хотел никого обидеть. Я лишь имел в виду, что мы по-прежнему знаем исключительно то, что ничего не знаем.

— Он в чём-то прав, Хронгар, — нехотя согласился ярл. — Но чтобы про «нордские бредни», Провентус, я больше ничего не слышал.

— Как бы там ни было, Седобородые зовут тебя на Высокий Хротгар. — Удовлетворившись таким исходом спора, Хронгар быстро утешился и вновь обратился к Лодуру:

— В последний раз такое случалось несколько веков назад с самим Тайбером Септимом ещё в бытность его Талосом Атморским. Даже если вдруг выяснится, что ты не тот самый Довакин, что должен бросить вызов Пожирателю Мира в конце времён и сразиться с ним, Седобородые оказали тебе большую честь. Тебе нужно отправляться в их монастырь Высокий Хротгар, мальчик. Они объяснят тебе, что к чему, и научат использовать твой дар.

— Верно. Даже Тайбер Септим, и тот учился у них, — согласился Балгруф. Он поднялся с трона, шагнул к Лодуру и хлопнул его по плечу.

— Спасибо тебе за помощь, Лодур. Отныне ты друг Вайтрана, но теперь наши пути расходятся. Надеюсь, не навсегда. А пока всем нужно отдохнуть. Провентус! Распорядись, чтобы нашего друга уложили спать в гостевых покоях, а завтра поутру не забудь о его награде.

— Благодарю вас, мой ярл, — прошелестел Лодур, вновь согнувшись в поклоне, и поймал себя на мысли, что прозвучали для него эти слова — прекрасные, добрые слова! — как приговор.

В очаге посреди зала громко трещал огонь, а одежда Лодура всё ещё пахла дымом и гарью.

***

— Расскажи мне всё об этом драконе!

Фаренгар постоянно болтал Лодуру под руку, пока тот ковырялся с зачарователем посохов**.

— В третий раз?

Лодура раздражали бесконечные расспросы об одном и том же, но он уже пообещал удовлетворить чрезмерный интерес Фаренгара к драконам в обмен на давно сломанный посох, который и пытался теперь привести в порядок, чтобы взять с собой в путешествие.

— Но ты же понимаешь, — взмолился Фаренгар. — Источника лучше, чем ты, у меня уже не будет, раз ты у нас Дов…

— Фаренгар, перестань. Может быть, это ошибка, — жёстко ответил Лодур и мигом почувствовал, как щёки его запылали то ли от злости, то ли от стыда.

В то утро он уже прекрасно понимал, что врёт всем вокруг и самому себе.

Когда он, чистый и душистый после того, как его отмыла накануне вечером в корыте хорошенькая служаночка, лежал без сна с самого рассвета, он только и делал, что вспоминал всё, что ему известно о Драконорождённых. Вновь перечёл Мадрина:

«Норды рассказывают о Драконорождённых героях, которые прославились как убийцы драконов и были способны забирать силу убитых ими драконов…»***

И вот тогда-то признал, что именно это с ним и произошло, и нечего было надеяться на ошибку Седобородых, окружения ярла или самой природы. Сведений ни о каких иных похожих процессах он за все годы обучения в Коллегии в научных трудах ни нордских, ни сиродильских учёных ни разу не встречал. Но мозгами дойти — одно дело. И совсем другое — поверить.

«И всё-таки почему я?» — мучился он.

«Хьялти Раннебородый, он же Талос Атморский, родился либо в Хай Роке, либо на Атморе», — в поисках ответов он битый час цитировал наизусть заученный ответ на один из вопросов экзамена по истории Тамриэля. Крассиус Деций, их преподаватель мистицизма, суровый имперец с орлиным носом, вёл ещё и историю, и на экзамене в том числе устраивал незадачливым студентам опрос по важным персоналиям: называл любое случайное имя из учебника и требовал кратко описать, что это за человек и чем он или она прославились настолько, что удостоились попасть в «Краткую историю Империи». Лодур даже хорошо помнил ночь накануне, которую они с Амдиром просидели без сна за конспектами. «Юность провёл в Скайриме, в чём сходятся все источники его биографии — "Карманный путеводитель по Империи", издание первое года восемьсот шестьдесят четвёртого Второй эры, "Королева-Волчица" Вогина Джарта, том первый, и "Арктурианская ересь"…»

Тут Деций, Лодур хорошо это помнил, покривился, но его не перебил.

«…Вероятно, в этот период был призвал Седобородыми, мастерами Пути Голоса, в монастырь на Высокий Хротгар. Согласно всё той же "Арктурианской ереси", Седобородые нарекли его избранным, которому суждено одержать победу над эльфами, восстановить Империю и править объединённым Тамриэлем…»

Ну нет. Это уже совсем что-то не то.

Так Лодур и маялся несколько часов, переворачиваясь с боку на бок, копался в обрывочных воспоминаниях об уроках в Коллегии — первый Драконорождённый появился в годы Войны драконов, двух Драконорождённых одновременно, вероятно, быть не может, но это не точно, дар Драконорождённых сводится, скорее, к поглощению силы драконов, а не к их убийству… — и в итоге размышления эти так его утомили, что он в сердцах принял решение поступить так, как делал всегда. «Я вернулся в Скайрим, чтобы повидать брата, но до сих пор до него не добрался из-за этих проклятых драконов, имперцев, Братьев Бури и скамп знает кого ещё. К Балгруфу я нанимался на работу ради денег. Своё дело я сделал — если не сказать, сверх меры. Получу деньги, и можно в Винтерхолд. На этот раз уж точно. Уйду из Вайтрана — и поминай, как звали. Никто в здравом уме не полезет на гору проверять, дошёл я там до Высокого Хротгара или не дошёл. Вот и всё. Провентус действительно прав. Никакой из меня не Довакин, и всё это ворожея надвое сказала».

Именно с этой мыслью он утром и собирался, избегал шальных взглядов вчерашней служаночки, получал от Провентуса свои золотые, расшаркивался с ярлом, вздрагивал каждый раз, когда стража или прислуга с уважением и опаской называли его «Довакином», а теперь, вот, рассказывал Фаренгару о драконе****.

Посох в зачарователе бодро затрещал и плюнул искрами, а затем вспыхнул ярким пламенем, и Лодуру пришлось срочно его тушить.

— Мда, похоже, всё-таки починить его не удастся, — задумчиво протянул Фаренгар. — Ты меня извини, я недавно привёл в порядок один помощнее, да только я же на них заказы принимаю, не просто ж так…

— Не извиняйся, я всё понимаю, — коротко кивнул Лодур и поднял с пола свой наплечный мешок, который ранее скинул под стол, подошёл к Фаренгару и пожал ему руку.

— Спасибо тебе за помощь.

— Шутишь? Это тебе спасибо! — засуетился тот. — Ты, если будешь ещё проездом в Вайтране, обязательно заходи… Э-э, ну, если не во дворец, так к Аркадии. Ну… это ты, наверное, тоже понимаешь.

По тому, как Фаренгар зарделся, Лодур, конечно же, всё мигом понял.

— Кстати! Слушай, я совсем обнаглею, если обременю тебя ещё одной просьбой?

— Если это не просьба полезть в очередной курган и достать оттуда очередную богами забытую скрижаль, то нет, конечно, — усмехнулся Лодур. Придворный маг ярла Балгруфа ему был в целом симпатичен.

«Спросить его в ответ о женщине, с которой он беседовал до нападения дракона?»

— Ты меня уже в который раз выручаешь! Слушай, у меня столько поручений сейчас из-за этого дракона, я его кости буду изучать, наверное, пока сам не помру. Можешь отнести Аркадии кое-какие ингредиенты? Тебе ведь всё равно наверняка придётся к ней зайти перед дорогой.

Лодур согласился, но про вчерашнюю таинственную гостью ни одного вопроса задать так и не решился.

***

— Шестьдесят два септима.

Усталая имперка за прилавком ответила на изумлённый взгляд Лодура откровенным снисхождением:

— Десяточку я тебе скостила за услугу.

— Спасибо. — Лодур опомнился, что, в самом деле, принёс ей посылку от Фаренгара, и всё встало на свои места. Её ехидный тон его даже утешил: в городе, в отличие от дворца, его в лицо не знали, а потому принимали за рядового путника.

«Ты и есть рядовой путник», — тут же напомнил он себе.

В «Котелке Аркадии» пахло сушёными травами, тлеющими в очаге дровами и ещё чем-то резким и едким — должно быть, спиртом. Если бы Амдир был рядом, он бы определил все запахи за несколько секунд и совершенно точно сориентировал бы Лодура, что лучше купить. «Чем резче пахнет, тем лучше. Иначе это просто травяной отвар, разбавленный водой. Любое лекарство на запах и вкус — отменная гадость, но чем гаже, тем скорее ты поправишься», — так он говорил. Лодур вспоминал его слова в каждой алхимической лавке, но всё равно чувствовал себя беспомощным: чтобы разбираться в зельях так, как Амдир, нужно было стать Амдиром.

Аркадия, судя по запаху, зелья варила на совесть. Лодуру даже уходить не хотелось — казалось, достаточно просто постоять у её алхимического стола, на котором бурлила какая-то изумрудная жидкость в перегонном кубе, и уже почувствуешь себя лучше. И всё-таки пришлось сказать будничное «всего хорошего», выслушать на прощанье ворчливое бормотание о том, что выглядит он как атаксичный, («И как только Фаренгара угораздило полюбить такую суровую женщину…») и вдохнуть прохладный осенний воздух, стоя на деревянном крыльце.

Вот теперь можно и в Винтерхолд. И никаких Седобородых.

— Довакин!

Перед глазами возникла картинка из недавнего прошлого: женщина со снежно-белой растрёпанной косой окликнула его на оживлённой улице Вайтрана.

— Мерида? Я не… что ты тут делаешь?

— Хотела предложить тебе помощь. Ну, или попрощаться. Как решишь, — мягко улыбнулась она. — Я искала тебя во дворце, но не нашла и решила, что опоздала.

Она положила правую руку на сердце и склонила голову — нордская воительница невероятной красоты в начищенных до блеска доспехах. Только теперь Лодур сообразил, что она тоже собралась в дорогу.

— Довакин, — серьёзно и громко произнесла Мерида, — для меня будет большой честью сопровождать тебя в паломничестве на Высокий Хротгар. Наш Предвестник, Кодлак Белая Грива, дал мне разрешение пойти с тобой.

Лодур похолодел; прохожие заозирались на них, побросав привычные будничные дела, и он мигом понял, что не ходить ему теперь спокойно по улицам Вайтрана. До него долетали обрывки изумлённых шепотков:

— Так вот он какой, этот Довакин…

— Надо же, а на вид обычный парень!

— Что-то он для мастера Голоса тощеват будет…

Обомлевший Лодур не знал, что ответить беловолосой воительнице с пылким сердцем. А он-то собирался позорно слинять! Сделать вид, будто его и не было, и никогда больше не возвращаться — осесть ли в Винтерхолде, вернуться ли обратно в Сиродил, как угодно, лишь бы где-то, где его никто не знал как Довакина. Но теперь, глядя в полные восторга и надежды глубокие карие глаза этой смелой и верной женщины, он понимал, что просто не мог сказать ей: «нет, Мерида, ты не пойдёшь со мной, потому что я не иду к Седобородым». Совесть грызла его: «Ты ведь и в прошлый раз уже сбежал, рассчитывая не возвращаться, Лодур. И где ты теперь?»

Но ведь Лофт, возможно, дожидался его в Коллегии… А впрочем, кто знает? Лодур не решился написать ему за пять лет ни одного письма. Не предупреждал о своём приезде. Не знал даже, в Винтерхолде ли до сих пор его брат. «Быть может, не будет беды, если я отправлюсь с Меридой… Высокий Хротгар, в общем-то, по пути. Так, просто потратить между делом кучу времени на восхождение на самую высокую гору в Скайриме, с кем не бывает…»

Мерида нахмурилась.

— Если ты предпочитаешь держать путь в одиночку, я не стану настаивать, Довакин.

«Да когда же вы все перестанете произносить это ужасное слово!»

Их взгляды встретились — сталь блеснула в карих глазах Мериды и раздробила неуверенность Лодура на мелкие осколки.

— Х-хорошо… Идём. Идём вместе, — выдохнул он, не веря, что добровольно подписывается на такую безумную авантюру.

Мерида просияла.

— Только можно тебя попросить?

— Да, Довакин?

— Не называй меня так, пожалуйста. Просто Лодур. Хорошо?

— Как скажешь, Дов… Лодур.

— Спасибо.

***

— Если пойдём через башни Валтейм, к северо-востоку отсюда, до самого Айварстеда ночевать будет негде, а путь долгий. Через горный перевал между Хелгеном и Ветровой Дугой, конечно, короче, но холоднее. Зато можно будет хотя бы в Ривервуде остановиться.

Такие варианты предложила Мерида, которая знала Скайрим явно лучше Лодура, пять лет не бывавшего дома, — и он, не желая возвращаться в Ривервуд, чтобы там на него никто не глазел, предложил идти через башни.

— Так ты родился в начале года? — улыбнулась Мерида, когда они устроились на ночлег на противоположном от Вайтрана берегу Белой реки, на каменистом склоне. На вершине холма бережные руки древнего норда обтесали да украсили гравировками ветров Кин и созвездия Ритуала ещё один камень-хранитель.

— Это ведь камень знака твоего рождения, да?

— Я родился в ночь с тридцать первого Вечерней звезды на первое Утренней, — невесело усмехнулся Лодур, дотронулся до камня, сидя на корточках перед той его стороной, где тонкими желобками чернело созвездие, и прикрыл глаза. Лгать Мериде, как недавеча Хадвару, ему не хотелось, и на душе у него даже потеплело слегка, когда он сказал как есть.

— Ну, из двух вариантов судьбы, предложенных тебе богами, ты выбрал лучший, — добродушно рассудила Мерида, и жалкие крупицы гордости за себя вновь канули в никуда: Лодур вспомнил, что женщина эта, готовая столь решительно ринуться за ним следом навстречу любым опасностям, просто потому что его назвали Довакином, на самом деле ничего о нём не знала.

— Из двух вариантов судьбы я ничего не выбирал и оказался в полной заднице, — честно признался он. — Если ты думаешь, что созвездие Вора на меня никак не повлияло, то ты ошибаешься. Всякое случалось.

Мерида взглянула на него с укоризной, но перечить не стала. Лодур предпочёл не продолжать разговор. Мысленно он вознёс молитву Джулианосу и даже тут совсем не был уверен, что поступает верно. Но кому ещё было молиться магу, как не богу мудрости?

«Направь меня, бог мудрецов и учёных, на верный путь и даруй мне ясности разума и решимости суждений. Не позволь мне повторить прошлых ошибок, мудрейший, и не оставь меня в самые трудные минуты жизни моей».

Волей ли светлых богов-аэдра или тёмных даэдра, они попали в ловушку на следующий же день.

Старый тракт, тянувшийся от самого Солитьюда по северной границе Вайтрана прямиком в Виндхельм, был ожидаемо не в лучшем состоянии. Сообщение между двумя городами из-за гражданской войны прекратилось, и сторожевые Башни Валтейм, стоявшие прямиком на пересечении границ Вайтрана, Белого Берега и Истмарка, оказались покинуты: ни один из ярлов трёх владений не заявил прав на эти места, поскольку притязания Истмарка или союзного Ульфрику Белого Берега означали бы открытую угрозу нейтральному Вайтрану. Балгруф тоже предпочитал не подвергать опасности своих людей и на Валтейм не претендовал — свои гарнизоны он разместил ближе к столице, на границе Белого Берега, в Белой сторожевой башне, которую Лодур и Мерида видели издалека ещё в первый день пути. На противоположном от неё берегу реки они вышли на тракт и с тех пор покинули безопасную нейтральную зону. Там, где пролегали границы Вайтрана с Белым Берегом и Истмарком, дела обстояли хуже некуда.

Тут и там виднелись брошенные хозяйства. Некоторые дома сожгли, некоторые просто разграбили, но разница состояла лишь в том, обуглены ощетинившиеся обломанными балками руины или нет. Глядя на скелеты домашнего скота, покосившиеся стойла и рассохшиеся стены, Лодур всё более утверждался в решении не уточнять, кто именно повинен в том, что смерть поселилась в этих местах. От греха подальше.

— Из-за этих территорий Балгруф и не стал принимать участия в войне, — пояснила Мерида. — На этом приграничном пятачке быстро начался бардак. Одна из первых крупных стычек между мятежниками и имперскими войсками случилась здесь, в полях у подножия Двуглавого пика сразу после гибели короля Торуга. После этого Балгруф объявил, что ни одну из сторон не поддерживает, потому что благополучие его собственных граждан для него важнее всего. Как видишь, бросаться красивыми словами проще, чем восстанавливать то, что уже повреждено. В этих местах прописались бандиты и мародёры. В последнее время грабят чуть меньше, но будет лучше, если мы побыстрее пройдём северную часть тракта и свернём на юго-восток к Рифту.

— А раньше ты не могла этого сказать? — Лодур затравленно озирался по сторонам: к тому моменту он уже разглядел, что кости у разрушенных домов лежали отнюдь не только коровьи или козьи, и ему стало не по себе.

— Если бы мы пошли через Хелген, там едва ли было бы лучше, — спокойно возразила Мерида, но Лодур видел, как она всю дорогу не отпускала рукояти своего нового молота. — Именно сейчас там наверняка и мародёрствуют. Ты вряд ли захочешь оказаться глухой ночью посреди сгоревшего дотла города, полного стервятников.

И вот, они оказались глухой ночью у сторожевых башен, захваченных головорезами.

— Стоять! За проход придётся заплатить.

Как только Лодур услышал эти слова, у него душа ушла в пятки.

— Чего встали? — нахально поинтересовался у них крупный, пузатый детина с угольно-чёрной косматой бородой. Судя по голосу и характерной походке, он был не слишком трезв — и страшно зол.

Башни Валтейм, похожие из-за своей необычной структуры на узловатые деревья, покрытые каменными наростами-ярусами, стояли по обоим берегам Белой реки, по одной на каждом. В той, откуда грузно вывалился здоровяк, было тихо, а во второй, с которой первая соединялась массивным каменным мостом через реку, явно шла бурная пирушка. В окнах горели огни, и можно было услышать отголоски чужого нестройного пения с соседнего берега.

— Ну, вытрясайте давайте свои кошельки, если живыми уйти хотите, падаль! — Норд громко рыгнул, вытер жирные губы тыльной стороной ладони и вынул меч из ножен. Похоже, незадачливые путешественники оторвали его от ужина. «А перевязь синяя», — с тревогой подумал Лодур, обратив внимание на его доспех: «Неужто Братья Бури заняли башни?»

— Вот тебе и сходили в Айварстед… — тихо выдохнул он и инстинктивно попятился назад. Мерида крепко схватила его за руку и невозмутимо обратилась к толстяку:

— В Скайриме нет платных дорог, и тебе это известно. Если ты солдат Братьев Бури…

— Да какие мы те в жопу Братья Бури? — гоготнул толстяк. — Ты, красотка, язычок-то попридержи. А то придётся тебе им по-другому поработать, всекаешь, да?

— Только если яйца целыми до меня донесёшь. — Мерида пригрозила ему молотом.

— Э, слышь, сука белобрысая, я тебя сейчас так отмудохаю! — Детина с удивительной быстротой для такого грузного тела бросился к сигнальному колоколу, который стоял у входа в башню.

По лестнице уже загрохотали тяжёлые сапоги. Послышались громкие неотёсанные голоса разбойников. Когда толстяку на подмогу из башни вытолкались, бесцеремонно работая локтями, ещё трое, стало очевидно, что одеты они кто во что горазд: кто-то в доспехи мятежников, кто-то — в имперские, а кто-то вообще как придётся.

— Лодур, — вдруг шепнула ему Мерида, которая напряжённо сжала рукоять молота в ожидании атаки. — Ты должен крикнуть. Сейчас же.

— Что…

— Давай же!

— Я не…

— Быстро!

И в эту секунду до Лодура дошло, что совершенно не понимает, как именно у него выходит кричать, — а уже в следующую он обнаружил, что это не имело никакого значения.

Стоило лишь ему подумать о Крике, как знакомая пульсация застучала в голове и в груди, разлилась по телу приступом жара, замерла в горле. А затем, как и в прошлый раз, рокочущее «FUS» разрезало воздух, и мир, показалось, остановился.

Лодур не совладал с собственной силой и отпрянул назад; мощная волна воздуха прокатилась вдаль по дороге и снесла с ног косматого детину и его товарищей.

— Ёб твою мать!

— Будь прокляты эти сраные маги!

Пока разбойники вопили и кряхтели, Лодур с трудом вновь набрал воздуха в лёгкие. Каждый Крик был сравним с ударом веслом по груди наотмашь, прямо как в порту Имперского города, где он работал несколько месяцев после неудачи с поступлением в Университет Волшебства. У одного из местных торговцев рыбой, Верандиса Садри, старого данмера, похожего на сморщенный сушёный батат, водилась дурная привычка поколачивать грузчиков за нерасторопность первым, что под руку попадётся, со всей дури, по хребту или поддых, главное, чтобы побольнее, — но Крики всё равно ощущались ещё хуже.

— Что это за херня!? — не своим голосом просипел громила, которого пришлось поднимать его товарищам: сам он для этого оказался слишком пьян и слишком напуган.

— Не смей так разговаривать с Довакином, ничтожество! — нашлась Мерида и метнула в разбойников такой убийственный взгляд, что у наглого детины вновь едва не подкосились ноги. — Скажи спасибо, что остался жив.

— Мерида, не надо… — зашептал Лодур, но та лишь шикнула на него и продолжила стращать бандитов. Из крепости постепенно выходили остальные, но в бой вступать не спешили.

— Довакину достаточно одного слова, чтобы стереть вас всех в порошок, ублюдки, — истово проповедовала Мерида. — Он один из немногих, кто выжил в Хелгене, и теперь охотится на дракона, который сжёг город. Да будет вам известно, что он не смел даже заговорить с вами, чтобы не подвергать опасности ваши жалкие жизни, настолько силён его Голос, но вы проявили неуважение и получили по заслугам! Не искушайте судьбу, позвольте нам продолжить путь, и мы вас не тронем.

Лодур от страха обливался холодным потом и искренне надеялся, что его вытаращенные глаза бандиты сочтут признаком праведной ярости. Одно дело — самому заговаривать кому-нибудь зубы, а вот напускать на себя важности он никогда не умел.

«Сейчас они поймут, что больше я ничегошеньки не умею, и нам конец».

Крупный детина сдавленно икнул.

— Р-разойдись, остолопы! — скомандовал рослый мужчина с квадратной челюстью и глубоким шрамом на месте правого глаза. — Слышали, кому грю, прочь с дороги, блядь, быстр-ра все обратно в башню, долбоёба куски!…

— Идём сейчас же, — всё так же шёпотом скомандовала Мерида Лодуру, и они покинули место стычки под ошарашенные взгляды незадачливых разбойников. Их одноглазый предводитель тяжело глядел путникам вслед — Лодуру не повезло обернуться и на секунду поймать этот взгляд, — но даже не дал команды напасть со спины или «в крысу» подстрелить их из башни.

— Да морда у него какая-то… не нордская! — долетел до Лодура полный досады возглас косматого толстяка.

***

— Ты сошла с ума! — сорвался на Лодур на Мериду, когда они миновали скалу Гулдун, свернули в лес, перешли мост через реку на месте впадения Чёрной реки в Белую, и  остановились на опушке. — О чём ты вообще думала!? А если бы они оказались посмелее!?

— Не оказались бы, — сурово возразила Мерида. — Любой норд, будь он хоть сто раз пьяницей и подонком, склонит голову перед Довакином. Ульфрику Буревестнику достаточно было даже просто обучаться у Седобородых, чтобы пол-Скайрима пошло за ним и признало его истинным королём. Только учиться, не обладая даром, понимаешь? А у тебя есть дар, Лодур. — Она подошла к нему вплотную и грубо ткнула его пальцем в грудь. — Доселе в Скайриме было две главные силы: имперская армия и Ульфрик. А теперь вернулся Довакин, и это ты. С тобой будут считаться. Сейчас тебя никто и пальцем не тронет. Впервые за сотни лет в Скайриме вновь появились драконы, и даже разбойник, и тот сообразил, что без Довакина его логово в любую минуту может повторить судьбу Хелгена.

— Да как вы все вообще себе представляете, чтобы я охотился на драконов? Мне теперь бегать на своих двоих за ними по всему Скайриму или что? — не унимался Лодур. — И вообще, если бы эти головорезы поняли, что я в ближайшие пару часов больше ни слова этого… Крика из себя выдавить не смогу и толком ничего не умею, они бы придушили нас как цыплят!

Он чувствовал себя так, будто разбил в кровь лоб, пытаясь протаранить каменную стену. Его не слышали и не слушали, и от досады кровь закипала в жилах. Он бы даже с удовольствием крикнул ещё раз, и это подспудное желание только больше злило его и сбивало с толку — настолько, что даже лицо Мериды он видел теперь размыто.

Она же всего этого ничуть не замечала и продолжала спор.

— Коли не умеешь, так научись! Для этого ты и идёшь к Седобородым! Ульфрику потребовалось десять лет, чтобы научиться малой толике того, что ты со своим даром можешь у них подчерпнуть!

«А если я не хочу!?» — заметалась в голове отчаянная мысль, и Лодур едва удержался, чтобы не произнести этого вслух. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. «Странный ты человек, Лодур», — с беззлобной усмешкой говорил ему, бывало, Амдир: «Вроде не назвать тебя смелым, но коли уж загоришься — пиши пропало. Наверное, не зря ты всё-таки пиромант».

Лодура замутило. Он снова почувствовал тот самый запах горелой плоти и истлевших волос, как в подземельях под Коллегией пять лет тому назад. Волна отвращения заглушила ярость, но легче ему не стало.

— Всё равно, Мерида, если так рисковать, до Высокого Хротгара можно и не дойти, — пробурчал он и устало плюхнулся на поваленное дерево, поросшее мхом и чешуйчаткой. Мерида с недовольным видом сложила руки на груди и на сей раз от возражений своих не отступилась:

— Раз так, в следующий раз будешь выпутываться из передряги сам, Довакин.

— Послушай, я же просил, не…

— Видел бы ты свою бледную рожу, когда тебя парализовало от страха. Я хотя бы что-то придумала. Герои, Лодур, так себя не ведут.

— А я и не записывался в герои! — огрызнулся Лодур, вновь подскочил и принялся разводить костёр. Спиной он физически ощущал очередной укоризненный взгляд Мериды, но не решался вновь повернуться к ней и уж тем более с ней разговаривать.

— Боги, Лодур, никого не спрашивают, — тихо произнесла она наконец, прежде чем устраиваться на ночлег. — Если бы можно было всё решить самому, жизнь бы стала гораздо проще. Но это не в нашей власти.

Лодуру стало стыдно, но он ничего не ответил.

Дорога до Айварстеда отняла у них ещё сутки, и всё это время они почти не разговаривали — хотя Лодура постоянно подмывало спросить, почему Мерида за ним увязалась, раз он её так раздражал и вообще, по её представлениям, «неправильно» геройствовал. Лишь раз им пришлось обмолвиться парой слов, когда утром третьего дня на тракте, резко взявшем в гору, им повстречался пожилой норд с мозолистыми ладонями и самыми лучистыми голубыми глазами, которые Лодуру когда-либо доводилось видеть у человека. Звали его Тальсгар, он оказался странствующим бардом и путь держал, напротив, из Айварстеда в Вайтран.

— Распоясались в Рифте Братья Бури после того, как вытолкали оттуда имперцев, — сообщил он, когда Лодур и Мерида спросили его, почему он покинул Айварстед. — В общем, неспокойно там что-то. Не лучшее вы время выбрали для визита.

Судя по тому, что с собой у Тальсгара Странника имелась не только лютня, но и ладный новенький меч, он знал, о чём говорил.

— Так разве, наоборот, не повод барду для заработка? — осторожно поинтересовалась Мерида. — Всего-то спеть пару песен, которыми новые хозяева довольны останутся.

— Я, девица-красавица, во все эти разборки не лезу, чтобы мою Марну мне на голову не надели. Да и вообще, на природе как-то легче поётся.

— Марну? — не понял Лодур.

— Лютню мою.

— Подождите. У неё есть имя?

— А почему нет? — Тальсгар улыбнулся добродушно, но за этим добродушием скрывалось что-то ещё. Неназванная боль, которую Лодур не пожелал ворошить, а потому коротко ответил:

— Красивое.

— Не то слово — бархатный голос Тальсгара прозвучал глухо, но он тут же сменил тему и заговорил как прежде, легко и беззаботно:

— А вообще, я ищу одну скалу. В народе её называют Прыжок Барда. Это где-то в Пределе.

— Далековато, — сочувственно кивнула Мерида. — А почему Прыжок Барда?

— Не знаю. Говорят, если туда прийти и спеть там песню, её отголоски будут слышны до самого Солитьюда. Может быть, поэтому. Однажды я заберусь на эту вершину и сложу песню обо всём, что повидал по пути.

Пока Тальсгар разглагольствовал, Лодур и Мерида сделали недолгий привал, чтобы глотнуть воды и перевести дух. Перед тем, как расстаться и пойти каждому своей дорогой, им — дальше на юг, а Тальсгару — на запад, Лодур засмотрелся в задумчивости на усталое, почти разочарованное лицо Мериды, чуть раскрасневшееся на утреннем холоде; на морщинистое и обветренное лицо пожилого барда с неизменной улыбкой, полной вселенской печали и любви ко всему и ко всем на свете; на торчавшую за деревьями верхушку Глотки Мира, которая становилась с каждой минутой неотвратимо ближе; прислушался отдалённому к шуму Чёрной реки где-то внизу. И вдруг спросил:

— Сможете спеть нам, если я вам заплачу?

В ясных глазах Тальсгара заплясали задорные огоньки:

— Мне вроде бы как раз за это и платят, мальчик.

Лодур вспомнил, что Хронгар, брат ярла, называл его так же. Хоть кто-то не видел в нём мгновенного решения всех проблем.

— Знаете «Придёт Довакин»?

— Кто ж в Скайриме не знает? — Тальсгар деловито уселся на ближайший валун и перебрал на лютне несколько аккордов. — Балладе этой уже не одна сотня лет.

Лодур молча протянул ему десять монет вместо обычных пяти*". Тальсгар мигом сунул их в карман потрёпанного жилета с выцветшей охровой оторочкой и запел под аккомпанемент меланхоличной Марны:

Бесстрашный герой с сердцем воина в груди
Вернётся однажды в эпоху тревог,
Он Криком могучим врагов победит,
И весть пронесётся о славе его*"".

Он глядел вдаль, туда, где упиралась в небо острая горная вершина, и ветер ласково играл с его короткими, залихватски торчащими в разные стороны соломенными волосами, нагло раздувал синюю рубаху, удивительно лёгкую для ранней скайримской осени.

И минет беда, и отступят враги,
Пускай берегутся — придёт Довакин.
Развеется тьма — так легенда гласит.
Я знаю, однажды придёт Довакин…

Мерида подпевала; оказалось, природа наделила её глубоким грудным голосом и хорошим слухом. Только Лодур молчал; он слушал Тальсгара и искренне пытался разобрать в знакомых с детства строках какую-нибудь подсказку, совет, откровение, которого не находил в книге Мадрина, что угодно — но не подчерпнул ничего, кроме того, что уже и так знал.

Когда они с Меридой уже глубокой ночью добрались до Айварстеда (деревушки, на вид ещё меньше и плоше Ривервуда) и сняли комнаты в местной таверне, ему стоило огромных усилий просто лечь спать и не проматывать деньги на выпивку. Уже второй раз за последние недели ему предстояло тащиться в горы без чёткой цели, и он проклинал собственную нерешительность. «Надо было просто слинять», — думал он перед сном. «Ты бы ненавидел себя за это ещё сильнее», — возражала совесть.

Он понятия не имел, что ему делать.

***

— Я всегда мечтала отправиться в паломничество на Высокий Хротгар. — Мерида с наслаждением вдыхала колкий морозный воздух и любовалась на ели, плотно укутанные в снежные одежды. — Даже представить себе не могла, что когда-нибудь эта мечта осуществится. Спасибо тебе, Лодур.

После встречи с Тальсгаром она отчего-то резко смягчилась и стала общаться с Лодуром как прежде. В причинах разбираться ему не хотелось — возможно, дело было в том, что Лодур перед самым восхождением согласился взять у одного из деревенских припасы для Седобородых, — но нравился такой расклад ему определённо больше, нежели угрюмое молчание и периодические укоризненные взгляды.

— Совсем не за что. Ты же знаешь.

— Почему ты так упорно отрицаешь, что твой дар — это не только обуза, но и, может быть, что-то хорошее?

— Для начала, потому что мы не знаем, правда ли это вообще, и…

— Почему же не знаем? Ты упорно цепляешься за версию об ошибке безо всяких причин, но только мучаешь себя. От судьбы не набегаешься.

Лодур открыл было рот, чтобы возразить, но тут же захлопнул его до боли в зубах.

— Да… наверное.

Он ведь и сам часто об этом думал.

— Прости, Мерида.

— За что?

— Мне не стоило так грубо с тобой говорить там, у моста.

— Всякое бывает. Я уже забыла. Будем считать, что тебе просто лень было идти семь тысяч шагов в гору.

— Спасибо. Ты даже не представляешь, насколько ты права.

Они рассмеялись, и Лодуру даже дышать стало легче, хотя подъём в гору временами его просто убивал. У него не переставая болела голова, а воздуха в лёгких скопилось будто бы слишком много.

— Взгляни, — Мерида указала ему на стоявший чуть поодаль от лестницы в гору каменный постамент в виде остроконечной арки с характерными нордскими узорами. В глубине арки скрывалась табличка шириною в пару ладоней с причудливой угловатой гравировкой.

— Древненордский, — мигом определил Лодур, зачерпнул ладонью немного снега, чтобы протереть табличку, и вскоре смог чётко разобрать надпись.

— «Прежде рождения людей Мундус был во власти драконов», — прочла Мерида, и Лодур с изумлением вскинулся на неё: она не совершила ни одной ошибки.

— Ого. Откуда знаешь?

— Моя мать много ходила по нордским гробницам и брала меня с собой, — скромно пояснила Мерида.

— Может, ты ещё и драконий знаешь?

— Нет. Подвинься, пожалуйста, мне не видно, что там дальше.

— «Их слово было Голосом, и они говорили, лишь когда нельзя было молчать», — Лодур перевёл следующую строку, но услужливо пропустил Мериду вперёд. — «Ибо Голос…»

— «…мог затмить небо и затопить землю». Это же начало истории об изгнании Пожирателя Мира, — догадалась Мерида.

— Наверное, поставили при строительстве монастыря, — пожал плечами Лодур.

— Должно быть продолжение. Поищем ещё?

С появлением пусть и маленькой, но ощутимой цели дорога к вершине Глотки Мира стала даже приятнее. У постаментов с табличками они делали привалы и собирали историю воедино, а один раз даже не поленились вернуться самую малость назад, когда сообразили, что явно пропустили кусок. У второго же постамента Лодур догадался переписывать текст и возблагодарил светлые головы книжников за то, что в конце изданий они оставляли пару пустых страниц для заметок, — труд Эмелина Мадрина сослужил ему добрую службу.

— Ты перо и чернила с собой взял? Серьёзно? — недоумевала Мерида.

— Когда-то я был учёным. С тех пор осталась привычка.

— Тогда пиши быстрее, а то чернила замёрзнут.

Полный текст получился таким:

«Прежде рождения людей Мундус был во власти драконов. Их слово было Голосом, и они говорили, лишь когда нельзя было молчать. Ибо Голос мог затмить небо и затопить землю. Люди родились и разошлись по Мундусу. Драконы правили всеми бескрылыми существами. Слабы были люди тех времён, у них не было Голоса. Юные души людей были сильны в Старые времена. Они не страшились войны с драконами и их Голосами. Но драконы криком разрывали им сердца.

Кин воззвала к Партурнаксу, который пожалел людей. Вместе научили они людей использовать Голос. И закипела Война драконов — Дракон против Языка. Люди победили, криком изгнав Алдуина из этого мира. Всем доказали, что их Голос не слабее. Но жертва их была велика.

Кричащие Языки несли Детям Неба победу. Основали Первую империю — Мечом и Голосом. Покуда драконы ушли из этого Мира.

От Красной горы Языки ушли посрамленными. Юрген Призыватель Ветра начал свою Семилетнюю медитацию. Чтобы понять, как могучие Голоса могли проиграть. Юрген Призыватель Ветра избрал молчание и вернулся. 17 спорщиков не могли его перекричать. Юрген Спокойный выстроил дом Свой у Глотки Мира.

Годами молчали Седобородые, произнесли лишь одно имя. Тайбера Септима, ещё юношу, призвали они в Хротгар. Благословили его и нарекли Довакином.

Голос есть служение. Следуй Внутреннему пути. Говори, лишь когда молчать нельзя».

— Здесь говорится не только о Войне драконов, — заключил Лодур, когда они отдохнули у последнего постамента и продолжили путь*""". Впереди маячили две крутые скалы, нависшие над раскрошенными ветхими ступенями.

— Верно. Я немного ошиблась. На этих табличках речь даже не об изгнании Алдуина, а об истории Высокого Хротгара.

— Получается, можно сказать, что Ульфрик Буревестник — из Языков, а я…

— Да. Языки были обычными людьми и учились подолгу, а у тебя…

— Да, да, я понял.

Каждая пройденная ступень на пути к Высокому Хротгару вновь стала ощущаться такой тяжестью, будто Лодуру было не двадцать семь, а семьдесят два.

— Я только не понимаю, что значат последние слова, — вздохнул он.

— Юрген Призыватель Ветра разочаровался в войне и выбрал путь смирения и молчания. Так и появились Седобородые и их монастырь. Думаю, это их главный постулат, и они по-своему правы: дар Голоса — слишком большая сила, чтобы использовать её направо и налево.

— Слышала бы ты себя у башен Валтейм. — Лодур ощутил в жилах знакомое жаркое кипение и не удержался от ехидства.

— Прекрати. Мы это уже обсуждали. Тебе, что, милее было бы сейчас плыть по течению Белой реки с отрубленной головой? И вообще, я же не…

Внезапно землю сотряс нечеловеческий грохот, и Мерида чуть не повалилась на снег — Лодур с трудом успел подхватить её под руку. Казалось, сама гора вступила с ними в спор и зарокотала от напряжения и гнева.

— Что это было? — задохнулся Лодур, и горное эхо завторило ему растерянно: «было, было, было!».

— Понятия не имею. Вроде бы схлыну… А-а-а!

Несколько новых толчков всё-таки свалили Мериду с ног, и она поскользнулась и покатилась вниз по горному склону под тяжестью доспехов и наплечного мешка с их общими припасами. Лодур, нагруженный вторым таким же, ещё более тяжёлым, для Седобородых, не удержал её.

— Мерида!

Он скинул с плеч груз под ближайшее дерево и рванул было ей на помощь, но и сам вскоре оказался в сугробе из-за очередной волны невыносимой тряски.

— Лодур! — Услышав голос Мериды, он хотя бы убедился, что она жива, но ничего не видел: снег залепил ему лицо. Он неуклюже поднялся, наскоро протёр глаза — и тут же онемел от ужаса, потому что Мерида, которая чудом не полетела вниз с горы, уперевшись ногами в здоровенный валун, лезла обратно наверх с криком:

— Лодур, осторожно! Это тролль!

Сердце Лодура ухнуло в пятки от звериного рыка, который вырвался вместе с паром изо рта косматого исполина; гигант раскрошил несколько ступеней лестницы между скалами одним ударом ноги — и уверенно зашагал прямо на него.

Chapter Text

— Драконорождённый, говорите… я так ни до каких драконов не доживу… — ворчал Лодур себе под нос, карабкаясь дальше в гору.

Их с Меридой план был прост как пара септимов: они решили забраться как можно выше по каменистому склону, прямиком к уступу, на котором могли бы без особого риска занять позицию для обстрела. Биться с троллем на равных в опасной близости от крутого обрыва им, разумеется, не хотелось: в лучшем случае их сбросят на острые камни, а в худшем — пришибут и сожрут, не подавившись. Мешки с припасами, которые ужасно жаль было бы потерять, но и волочь наверх тоже совсем не хотелось, они побросали у ближайшего постамента с резной табличкой в надежде всё-таки забрать их, когда разберутся с нежданным гостем и отправятся в дальнейший путь.

— Если не полезешь дальше, точно не доживёшь! — подгоняла Лодура Мерида. Легко ей было говорить! В отличие от хилого, тощего мага, она прыгала по горам как снежный саблезуб. И головная боль от долгого пребывания на немалой высоте её, похоже, не мучила.

Сзади ревел тролль; для скалолазания он оказался приглуповат и неповоротлив, но всё-таки медленно топал наверх — времени, чтобы отпугнуть или (что вовсе было бы чудом) убить его у Лодура и Мериды было в обрез.

— Разрази меня… Шор… что ж ты делать-то будешь… — Лодур пыхтел, злился и с трудом подтягивался на руках, чтобы влезть на уступ. Мериде пришлось помогать и тащить его подмышки, так что вдобавок к досаде на очередное злоключение его поедом ел стыд.

— Вставай давай, забери тебя даэдра! — воскликнула Мерида, глядя вниз, на крупную косматую фигуру, которая неумолимо приближалась к ним с каждой секундой. — Из лука я ничего не настреляю, снежные тролли боятся огня! Пиромант ты, в конце концов, или нет!

Луком Мерида пользовалась в основном для охоты, но в бою управлялась с ним так себе, а потому первый выстрел оказался неудачным: стрела просвистела аккурат между рогами тролля и быстро исчезла за пеленой нарастающей бури. Лодуру прицелиться было очевидно легче: промазать огненным шаром по здоровенной туше — это слишком даже для него.

БА-БАХ! Эхо от взрыва пронеслось по горам, тролль взревел от боли и неистово заколотил себя в грудь здоровенными кулачищами, но больше всего Лодура напугало другое: нечто вдалеке глухо зарокотало в ответ.

— Дракон? — почти с надеждой предположила Мерида.

— Во имя Исмира, только не это…

Лодур сглонтул; ему твари из Хелгена и дракона из Вайтрана хватило на всю оставшуюся жизнь.

— Шоровы кости, ничего не видно! — пожаловалась Мерида; буря, в самом деле, набирала мощь, кусала за щёки острым мелким снегом, и путники всё ещё не околели лишь благодаря заклинаниям Лодура — он набросил на себя и Мериду огненный плащ.

Меж тем тролль внизу окончательно разбушевался: злой от того, что цели его слишком высоко забрались, а магические снаряды жглись и наполняли воздух гадким запахом жжёной шерсти, он в ярости обрушил на камни у себя под ногами сначала один удар могучей лапы, затем второй, третий… Под Лодуром и Меридой задрожала земля, и им пришлось ухватиться друг за друга.

— Прикрой меня! — крикнула Мерида и прицелилась прямиком троллю в темечко: если попасть аккурат между черепными пластинами, возможно, удастся добраться до мозга — толстые кости черепа стрела не пробьёт. Лодур кивнул и постарался отвлечь громилу от вымещения гнева на камнях чем-нибудь ещё — например, огненной руной, которую, он разместил прямо у тролля под ногами. Очередной взрыв и ожог вынудил тролля повалиться на колени. Тетива простенького лука Мериды натянулась до предела, ещё чуть-чуть — и…

Где-то в горах снова зашумело, загудело, но уже гораздо ближе, совсем рядом. Всё вокруг снова задрожало, но теперь тролль точно не был в этом виноват. Лодур и Мерида в ужасе переглянулись и наконец сообразили:

— Лавина!

Не думая ни секунды, Мерида выбросила стрелу, молниеносно надела на себя лук и схватила Лодура за руку.

— Что ты делаешь!? — ужаснулся он.

— Сейчас будем прыгать.

— С ума сошла! Разобьёмся!

— Или умрём под толщей снега. Давай!

Сзади раздавался гул и грохот, и Лодур предпочёл не оборачиваться и не видеть того, что могло их настигнуть. Мерида безо всяких сомнений прыгнула вниз с уступа и потянула его за собой.

Он ожидал болезненного спуска, но всё обошлось: Мерида целилась в огромный сугроб внизу, недалеко от резной таблички, где лежали их вещи. Пока Лодур вылезал из сугроба, отплёвываясь от снега и дрожа от холода, его спутница уже подскочила на ноги, и подхватила припасы.

— Скорее, бежим!

Посреди шума надвигающейся лавины затопало что-то ещё, гораздо ближе — это тролль пришёл в себя и решил, что всё-таки не хочет упускать шанс полакомиться двумя нерасторопными путниками. Не задумываясь над тем, что он делает, Лодур воскликнул заветное:

— FUS!

Мощь Голоса прокатилась по горному склону, и тролль отшатнулся назад.

— Лодур, быстрее!

Мерида больно сжала его предплечье и поволокла прочь — он лишь краем глаза успел увидеть, как тролля накрыло неудержимой волной снега и камней.

Они бежали что было сил, невзирая на крутизну горной тропы и собственную усталость; Лодур на бегу перехватил у Мериды свой наплечный мешок, и они мчались, мчались и мчались, пока не вымотались настолько, что просто упали посреди дороги, привалившись к скале.

— Это ты… здорово придумал, — задыхаясь, выпалила Мерида.

— Я… я и не думал… — честно признался Лодур, точно так же пытаясь продышаться. — Оно само как-то… так получилось.

Какое-то время они сидели молча, только шумно дышали, морщась от рези в лёгких из-за долгого бега и холодного воздуха. Оба страшно взмокли и теперь, обдуваемые порывами надвигающейся бури, рисковали сильно заболеть, но Лодура это волновало мало. Выкарабкались — и будет с них. Остальные проблемы они решат как-нибудь потом.

— Осталось совсем немного, — наконец прохрипела Мерида, взглянув вдаль по дороге сквозь мелкий снег. — Гляди. Уже видно монастырь Седобородых.

Лодур проследил за её взглядом и тоже узрел выстроенную из крупных валунов мрачную крепость, которая издалека казалась ещё одним из множества горных пиков на пути ко Глотке Мира.

— Давай, поднимайся. А то околеем и примёрзнем задницами к камням. — Мерида с трудом поднялась и помогла встать на ноги Лодуру. Конечности их слушались плохо; оставшийся до Высокого Хротгара путь они, по ощущениям, преодолевали даже дольше, чем предыдущий непростой подъём. Лодуру не хватало сил внятно спросить Мериду, как она себя чувствует, а вот его головная боль усилилась многократно и гадко пульсировала в висках, в затылке, в макушке, словно его мозг и череп грозили вот-вот взорваться. Его мутило. Холод пробирал до костей, казалось, его тело вот-вот заледенеет из-за порывистого ветра со снегом и мокрой одежды. Когда они с Меридой кое-как вскарабкались по высокой лестнице ко входу в монастырь, Лодур привалился к стене и прикрыл глаза.

Во имя Девяти, какого даэдрота он вообще согласился сюда тащиться? Зачем ему всё это нужно? Cобирался же в Винтерхолд, вот и нечего было тянуть — даже там было бы не так холодно, как в горах.

— Эй! — Мерида схватилась за крупную ручку-кольцо и что было сил заколотила ею в деревянную дверь. — Откройте! Мы принесли припасы из Айварстеда!

— А они вообще ещё тут? — вяло поинтересовался Лодур. — Местечко неласковое… я бы не хотел тут жить.

— Тут, конечно! Они же звали тебя, — почти обиженно напомнила Мерида. — Эй! Откройте дверь!

Спустя ещё несколько мгновений томительного ожидания тяжёлые дубовые двери наконец приоткрылись, и наружу высунулась высокая худощавая фигура в сером балахоне с капюшоном. Судя по косматой бороде, которую только и можно было различить под этим самым капюшоном, открыл им кто-то из Седобородых. Не произнося ни слова, старик  поразглядывал гостей какое-то время, а затем кивнул и поднатужился, чтобы распахнуть двери пошире.

— Спасибо, — с облегчением выдохнула Мерида. — Мы с припасами от Климмека из Айварстеда.

Старик вновь кивнул и забрал у Лодура наплечный мешок, а в благодарность отдал ему тугой кошель, но по-прежнему ничего не сказал.

— Мы… вас чем-то оскорбили? — не поняла Мерида.

Лодур поначалу не хотел было ей мешать — его устраивало, когда руководил и решал проблемы кто-то другой. Но тут его усталая голова вдруг засоображала и подкинула ему воспоминание о словах с последней резной таблички, которые они встречали по пути сюда:

«Голос есть служение. Следуй Внутреннему пути. Говори, лишь когда молчать нельзя».

— Они не могут, — догадался он.

— Что?

— Они не могут говорить. Как Юрген Призыватель Ветра, помнишь?

Старик активно закивал, подтверждая его слова, и жестом велел им следовать за ним.

Обитель Седобородых встретила путников неласково: людей, помимо своего молчаливого проводника, они пока не повстречали, по помещениям гуляли сквозняки, а в окна, словно прорубленные наскоро, не было вставлено ни стекла, ни даже бычьего пузыря. В коридорах было темно, и нескольких коротких свечей, спрятанных в неровных крошечных выступах по стенам, явно не хватало, чтобы осветить помещения с потолками настолько высокими, словно их строили с расчётом уместить в них целого дракона. Высокий Хротгар весь был, казалось, выстроен из разномастных шероховатых горных глыб, которые неведомая сила сталкивала друг с другом, сдавливала и сплющивала, пока камень под её напором не покорился и не притерпелся друг к другу.

Светлее не стало и в просторном зале, куда их отвёл неразговорчивый старец; освещалось помещение столь же скудно, сколь и коридоры — силами лишь нескольких железных чаш, в которых, дрожа от сквозняка из коридоров, потрескивал огонь. На противоположном от входа конце зала из полутьмы таинственно выглядывали несколько ступеней каменной лестницы, которая вела к очертаниям новых дверей — судя по тому, что веяло от них ощутимой прохладой, наружу. Серпантин, который преодолели Лодур и Мерида по пути сюда, обрывался у входа, но наверняка продолжался за этими дверьми и вёл дальше, на самую вершину горы — на Глотку Мира.

У лестницы, подобные призракам, хрипло шептались на неизвестном путникам наречии ещё трое старцев, все до единого бородатые и одетые в многослойные и оттого словно рваные грязно-серые робы. Едва Лодур и Мерида перешагнули порог, как все трое одновременно, словно по команде медленно повернули головы в их сторону.

— DOVah-KiiN, — прошептали они, но даже едва слышного шёпота хватило, чтобы по залу пронеслась ощутимая волна магической силы, камни крепости задрожали в ответ, а воздух слегка зарябил.

Лодур сглотнул и помялся на месте. Он понятия не имел, что ему делать. Подойти к ним? Сказать что-то в ответ? Как вообще принято общаться с Седобородыми? Кто б знал, они ведь в крепости этой веками сидели, отстранившись от мира…

— Здравствуй, Довакин. — Один из старцев шагнул ближе к источнику света и снял капюшон. Под ним обнаружилось хоть и морщинистое, но вполне приятное, добродушное лицо с окладистой седой бородой, завязанной, по нордскому обычаю, в узел на самом кончике. Кольцом, как у многих нордских мужчин, перехвачена она не была — обычно такими украшениями подчёркивали статус, но Седобородые были известны как аскеты и, вероятно, презирали подобного рода тщеславие.

— З-здравствуйте, — неуверенно пробормотал Лодур и поспешил поклониться, но старец остановил его.

— Нет, Довакин. Это нам должно склониться перед тобой.

Медленно и чинно старец отвесил ошеломлённому Лодуру глубокий поклон, и его примеру тут же последовали остальные трое. Лодур растерянно взглянул на Мериду, которая ободряюще улыбнулась ему и тоже слегка склонилась.

— Меня зовут Арнгейр, — представился старец, когда с формальностями, к великому облегчению Лодура, было покончено. — Добро пожаловать на Высокий Хротгар, Довакин.

— Спасибо. Это… б-большая честь. — Лодуру подумалось, что будет уместно их уважить и сказать что-нибудь эдакое, чтобы им было приятно, хотя на деле не испытывал ни гордости, ни радости — только жуткую усталость и желание завалиться спать хоть вот прямо здесь, на холодном полу.

Вдруг он ощутил лёгкий тычок в бок от Мериды и сообразил, что старик только что назвал ему своё имя, а он в ответ даже не представился.— Меня, э-э… Лодур зовут. А это Мерида. Мой хороший друг

Мерида взглянула на него изумлённо — и тепло.

— Всё так, мастер Арнгейр.

— Мы рады, что ты откликнулся на наш зов, Довакин. — Арнгейр, казалось, улыбаться не умел, но его ясные, удивительно юные светло-голубые глаза прищурились в потаённой улыбке. — Даже если по моим братьям этого не видно, прошу, не серчайте на них. Сила их Голоса столь велика, что они предпочитают молчать, дабы никому не навредить.

— Мы понимаем, — мигом закивал Лодур, давая понять, что ничуть не в обиде. — Прошу прощения… мастер Арнгейр, — он запомнил, как Мерида обращалась к старцу, и просто повторял за ней, — я всё же хотел бы узнать…

— Зачем мы позвали тебя? — мягко закончил за него Арнгейр. — Разумеется, чтобы узреть воочию мощь твоего Голоса — и чтобы учить тебя, если она действительно столь велика, как мы думаем. Но об этом мы поговорим завтра. — Арнгейр упредительно выставил перед собой правую ладонь, стоило только ему заметить, как Лодур открывает рот для нового вопроса. — Сейчас вам нужно отдохнуть.

Позднее, лёжа в полном одиночестве в небольшой комнатёнке в одной из башен — строгие Седобородые выделили им с Меридой отдельные кельи — Лодур даже в полусне никак не мог унять свою тревогу и прекратить раздумывать обо всём, что случилось с ним за последние недели. Он вроде бы стремился в Винтерхолд к брату, но не мог не признаться себе в том, что, скорее, придумывал всё новые и новые поводы не возвращаться в родные пенаты — оттого, должно быть, и ввязывался в приключения одно безумнее другого. Расскажи он кому, что за нынешнюю осень умудрился едва не стащить у имперских солдат кобылу, чудом избежал казни, общался с ярлом Вайтрана, побывал в полном драугров кургане, видел целых двух драконов и дошёл аж до самого Высокого Хротгара, ему бы никто не поверил. И всё-таки…

«Письмо Энтиру, что ли, написать?» — эта мысль посещала его уже не впервые, поскольку напрямую брату писать было страшновато, а вот Энтир, хитрюга-босмер из Коллегии, который прямо под носом у архимага Арена зарабатывал продажей запрещённых магических товаров, единственный не осудил Лодура, когда он покидал Винтерхолд. Уж с ним-то можно было бы держать связь, но Лодуру и на это духу не хватало.

«Да. Надо написать», — твёрдо сказал он себе, засыпая. Вот выяснит сначала, в Коллегии ли вообще всё ещё Лофт, а потом можно и доехать наконец…

Утешая себя подобным образом, он крепко заснул под протяжные завывания горного ветра в коридорах крепости.

***

— DREM YOL LOK, DOVah KiiN.

Арнгейр поприветствовал Лодура на драконьем языке, и Лодур, не зная, что ответить, просто кивнул.

Мерида, вопреки нордской устойчивости к холодам, дрожала у одного из очагов в большом зале и куталась в свой меховой плащ, наблюдая за ним, а сам Лодур стоял перед Седобородыми всего лишь в кожаных штанах, стёртых сапогах и рубахе, и ему всё равно было жарко от волнения.

Рано поутру Арнгейр разбудил их и заявил, что пришло время проверить силу Лодурова Голоса*.

«Сейчас они на меня посмотрят, решат, что Довакин из меня так себе, и отпустят с миром», — эта мысль Лодура даже утешала. Гораздо тревожнее ему становилось от раздумий о том, что же будет, если Седобородых устроит то, что они увидят.

— Сейчас я попрошу тебя продемонстрировать, как ты владеешь искусством Крика, Довакин, — чинно произнёс Арнгейр, и к Лодуру на середину зала вышел ещё один старец, по виду ещё более древний, чем его собеседник. — Мастер Эйнарт стоит прямо перед тобой, чтобы испытать силу твоего Голоса.

— Я… должен кричать прямо… э-э, на него? — с опаской поинтересовался Лодур, порываясь уже отступить на шаг назад.

— Не бойся, Довакин. Пока твой Голос наверняка не навредит ему, — заверил его Арнгейр.

— Давай, Лодур. Мастера Голоса знают, что делают, — подбодрила его Мерида. Ей, похоже, нравилось на Высоком Хротгаре: нынче утром Лодур застал её за внимательным осмотром резьбы на стенах, которой он от усталости доселе и вовсе не замечал. А Мерида заметила. Лодур не раз про себя уже думал, что она стала бы отличной учёной, если бы владела магией и могла поступить в Коллегию. Например, историком.

Он взглянул на мастера Эйнарта — обманчиво хрупкого старика со впалыми и сухими как у драугра щеками — и постарался заглушить навязчивый внутренний голос, который подсказывал ему до последнего сомневаться. Сделал глубокий вдох. Сосредоточился на всё ещё непривычной мощи, которая по-прежнему постоянно пульсировала во всём его теле. Дождался, пока она соберётся в тугой узел в груди.

И освободил её.

— FUS!

Мощь его Голоса не шла ни в какое сравнение с умениями Седобородых, но воздух задрожал, а мастер Эйнарт самую малость отшатнулся. Остальные старцы одобрительно закивали.

— Хорошо. Ещё раз! — скомандовал Арнгейр, и тут Лодур аж захлебнулся воздухом и почувствовал себя охрипшим петухом. У него и от одного-то раза горло болело немилосердно, а тут вот так, сразу…

Он покашлял, продышался и снова собрался с силами. Отчего-то неуверенность его сменилась раздражением — и азартом. Ещё раз, говорите? Ну держитесь.

— FUS!

Во второй раз получилось громче и злее. Мастер Эйнарт, впрочем, оставался по-прежнему непоколебим, лишь слегка напрягся, но не более того. В груди у Лодура забурлило, заклокотало — словно бы маленький дракон поселился где-то внутри и теперь бесновался от того, что может так мало.

— FUS! — воскликнул он в третий раз, не дождавшись команды Арнгейра, и на долю секунды стены крепости запели и задрожали.

Мерида, напряжённо наблюдавшая за его испытанием, вся напружинилась, как снежный саблезуб, приготовившийся к прыжку. Встрепенулись и Седобородые — мастер Эйнарт остался стоять, где стоял, но и он смотрел на Лодура теперь как-то иначе. Как на равного.

— Довольно! — строго велел Арнгейр, и мастер Эйнарт вернулся к своим братьям.

Лодур тяжело дышал: лёгкие словно разрывало от боли, и каждый вдох давался ему с трудом. Он хрипел, свистел и со стороны выглядел, должно быть, смешно, но никто не смеялся.

— Сейчас ты пройдёшь ещё одно испытание, — удовлетворённо заявил Арнгейр, и четверо Седобородых разошлись по разным сторонам зала.

— Что вы… — начал было Лодур, но не успел — его голос потонул в грохоте, подобном горной лавине. Камни, из которых возведены были стены Высокого Хротгара, задрожали и натужно заныли, словно живые. Пламя в очагах заметалось, будто ища спасения, но быстро погасло. Мерида чуть не упала со ступеньки, на которой сидела.

— FUS-RO-DAH! — вторили друг другу четыре Голоса, и Лодур вновь поймал себя на том, что слышит каждое слово, хоть ему и приходилось бросить все оставшиеся силы на то, чтобы попросту удержаться на ногах. Сила Седобородых оказалась столь велика, что сам воздух, напитанный энергией их могучего Крика, давил на Лодура подобно каменному завалу в пещере, подобно лавине, сошедшей недавно с Глотки Мира. Стало нечем дышать, будто на грудь что-то навалилось; в какой-то момент ему почудилось, что кости его не выдержали и захрустели, что эта безжалостная сила сейчас сметёт его будто ураган, сорвёт несовершенную плоть со скелета, обратит его во прах в мгновение ока…

А потом всё закончилось, и Лодур упал на колени, судорожно ощупывая собственные руки и грудь, чтобы убедиться, что кожа и кости его всё ещё целы и на месте. Он не знал, сколько времени его испытывали, но прошла, казалось, целая вечность; он обливался холодным потом и страшно, невыносимо устал.

— Значит, легенды не лгали… По всему видно, ты воистину Довакин, — торжественно провозгласил Арнгейр. — Любой другой на твоём месте мог бы погибнуть.

— То есть… не будь я Довакином… я б с этой горы вообще… не сошёл уже? — ошалело прохрипел Лодур, неуклюже поднимаясь на ноги. К нему подскочила взволнованная Мерида и крепко подхватила его подмышки.

— Ну хватит тебе… Давай, вставай.

Седобородые оставили его вопрос без ответа.

— А дальше… что? — не унимался Лодур, как бы сильно он ни устал. Отчего-то испытание вывело его из равновесия; утром он шёл в зал со страхом, но теперь разозлился и никак не мог унять внезапно накативший на него гнев. «Объяснили бы сразу, чего хотите», — вертелось у него на языке, но грубить Седобородым всё же было бы чересчур. Даже несмотря на то, что они уже не одну сотню лет жили малой группой затворников и почти не вникали в мирские дела, норды Скайрима их уважали за владение древним искусством Голоса, и никому в здравом уме не пришло бы в голову вести себя перед ними столь неподобающим образом.

Да и перед Меридой Лодуру было бы в таком случае, пожалуй, стыдно.

— До вечера ты отдохнёшь, Довакин, — спокойно пояснил Арнгейр, не обращая ни малейшего внимания на его напряжённый тон. — Как только почувствуешь, что восстановил силы, возвращайся сюда, и мы поговорим о том, зачем ты здесь и чему мы можем тебя научить.

— Пошли. Давай, давай. — Мерида уводила Лодура из зала, держа его за плечи, а он всё никак не мог уняться и выжидающе смотрел на Арнгейра и остальных мастеров. — Ну, переставляй ноги, идти-то ты можешь, нет?…

Лодурова злоба поутихла, лишь когда они с Меридой уже сидели у него в келье, крошечное окошко которой выходило на внутренний двор Высокого Хротгара: широкий обрыв, на одном из концов которого стояли кованые ворота — просто ворота, безо всякой в том нужды, почти у самого края, как насмешка над тем, кто может неосторожно шагнуть прямиком в пропасть — а неподалёку от другого конца наверх тянулась узкая каменистая тропка, ведущая выше в горы.

— Ты как? — осторожно спросила Мерида и мягко потрепала его по спине. Лодур её прикосновения почти не почувствовал, потому что кутался в плотное одеяло из медвежьей шкуры.

— Всё хорошо. Наверное, у меня просто мысли за событиями не поспевают.

Они оба тихо рассмеялись, но Мерида быстро вновь посерьёзнела и призналась:

— Мне, может быть, показалось, но… у тебя во взгляде промелькнуло нынче утром что-то очень… недоброе.

Лодур вздохнул и потёр заледеневшие руки. Заметила, значит.

— Я… не то, чтобы злюсь, но… Так со мной бывает, когда я использую свою силу. Странно так об этом говорить, тоже мне, сила… В общем, — он снова сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, чтобы сосредоточиться, — как будто этот Голос и есть гнев сам по себе. Трудно сказать. Вроде причины для него нет, но мне каждый раз очень… н-неспокойно.

— Думаю, ты здесь в том числе для того, чтобы поговорить об этом, — заметила Мерида, заправляя за уши выбившиеся из косы мелкие пряди безвременно седых волос. — Насколько я понимаю, Седобородые призывают Драконорождённых для того, чтобы обучать их. Только представь, как опасен может быть человек, который не знает, как распоряжаться столь огромным даром.

— Мерида, я понимаю. Это как с любой магией.

— А сильно ли Крики похожи на обычную магию?

Лодур крепко задумался.

— Пока что мне кажется… и да, и нет.

— Объясни.

— Ну… смотри, — Лодур устроился поудобнее, чтобы была возможность активно жестикулировать, это ему помогало, когда нужно было много говорить, — для того, чтобы сотворить то, что ты называешь, обычной магией, ты манипулируешь потоками энергии прямиком из Этериуса. Наш Нирн и Этериус, — он показал руками подобие сферы, — разделяет завеса Обливиона. В начале времён аэдра повелись на обман Лорхана и пожертвовали свои силы ради создания Нирна. Даэдра отказались и поселились в Обливионе, но была и ещё одна группа богов, магна-ге. Они сбежали обратно в Этериус, прорвав завесу Обливиона, и так свет и магия Этериуса проникли в Нирн. Это и есть энергия, которую используют маги. Которую использовал, например, я, чтобы сотворить огненный шар, когда мы спасались от тролля. Кто-то с рождения чутко реагирует на энергетические потоки из Этериуса, а кто-то нет.

— Ага.

— Если не очень понятно, то смотри, давай совсем по-простому: для обычной магии тебе важно чувствовать энергию извне, которая проникает в Нирн. Она уже и так есть. Тебе надо ей просто воспользоваться. Кому-то это удаётся проще, кому-то сложнее, но…

— Лодур, я поняла, — нахмурилась Мерида. — Если я не училась магии, это ещё не значит, что я совсем ничего не соображаю.

— Э-э… прости, —  Лодур мигом стушевался. — Меня иногда заносит.

— Ничего. Ты всё хорошо объяснил. А как ощущается твой Голос?

— Я, честно говоря, вообще пока не уверен, но… кажется, я ниоткуда не беру эту силу. Она просто живёт внутри. Как часть меня. Как будто всё время спит, пока я не произнесу нужного слова. Нет, даже не так. Пока я не поразмышляю о нём. Тогда оно сразу просится на свободу, словно требует, чтобы я сказал его вслух… А ещё это звук. В смысле, для других чар тебе не нужны слова в том смысле, в котором они нужны для Криков.

— Пока получается, что всё-таки на обычную магию это не похоже, — уверенно решила Мерида. Лодур даже позавидовал лёгкости её умозаключений.

— Думаю, мне нужно ещё поисследовать этот вопрос, — мягко улыбнулся он.

— Сразу видно, в Коллегии учился.

— Это ты так аккуратно мне сказала, что я зануда?

Они переглянулись и от души расхохотались, так что эхо выскользнуло из пустого оконного проёма и понеслось по горам.

— Ты, главное, береги себя, Лодур, — вдруг серьёзно сказала Мерида. — Любая магия опасна не только своей мощью как таковой, но и тем, что эта мощь может тебе пообещать.

Услышав эти слова, Лодур мгновенно помрачнел и отвернулся.

— Я знаю, Мерида. Поверь, я знаю.

Мерида, видимо, поняла, что задела его за живое, потому что всё остальное время до обеда они провели в молчании.

Вечером Седобородые вновь пригласили Лодура в зал.

— Если ты Довакин, скорее всего, ты быстро учишься. — Начал Арнгейр, как только Лодур и Мерида, которая не позволяла себе пропускать ничего, что связано с Седобородыми, устроились на ступеньках у жаровни. — Быстрее, чем обычные люди, у которых уходят долгие месяцы на то, чтобы овладеть даже одним Словом Силы. Расскажи, Довакин, откуда тебе известно то Слово, которое ты продемонстрировал нам?

— Я увидел его в древнем кургане на Ветреном пике пару-тройку недель назад, — повёл плечами Лодур. — И… эм, в общем, недавно на сторожевую башню неподалёку от Вайтрана напал дракон, и так вышло, что я помогал его убить, и когда мы его всё-таки одолели, ко мне… перешла от него какая-то сила. Не знаю, как лучше это объяснить.

— Понятно. — Арнгейр с задумчивым видом погладил свою длинную бороду. — Когда ты увидел Стену Слов в Храме Холодных Водопадов**, что ты почувствовал?

Лодур немного помедлил с ответом, вспоминая своё недавнее путешествие. Конечно, он тогда был порядком не в себе из-за бурой гнили, но теперь всё, что случилось на Ветреном пике, уже вовсе не казалось ему болезненным бредом.

— Я не знаю драконьего языка, — медленно проговорил он, тщательно подбирая слова, — и не могу прочесть на нём ни строчки. Но помню, что мой взгляд тогда словно сам по себе зацепился за одно-единственное слово на этой стене. Оно ярко выделялось среди остальных, горело таким пронзительным синим… как глаза у драугров. И пульсировало так навязчиво, призывно. Как будто даже ветер нашёптывал его. Я просто почему-то вдруг понял, как его прочесть, и оно… не знаю, как объяснить. Поселилось где-то вот тут.

Он положил руку себе на грудь прямо под ключицами.

— Со мной был друг, но он ничего такого не почувствовал. Даже чуть было не решил, что я спятил.

Лодур заметил, что Мерида слушала его заворожённо, не отрывая от него жадного взгляда, и ему стало слегка не по себе. Аргнейр же в ответ только покачал головой.

— Сейчас мы позволим тебе подчерпнуть знание ещё одного Слова Силы, Довакин. А ты скажешь нам, похоже ли это на всё, что с тобой тогда произошло.

Лодур кивнул и сосредоточился, когда уже знакомый ему по предыдущему испытанию мастер Эйнарт подошёл ближе, жестом велел ему подняться и тихо прошелестел всего один слог:

— RO… —  словно осенние листья взвились в воздух от дыхания Кин.

На каменном полу сами собой начертились символы на драконьем языке, будто невидимый коготь невесомо выцарапал их***.

Лодур как зачарованный уставился на них и в самом деле ощутил нечто, подобное зову Слова на Ветреном пике: горящее на холодных камнях «RO» мерцало, разносилось эхом по воздуху, барабанило по ушам, звало его. Перед глазами помутилось, прямо как тогда, у Стены, но Слово пылало ярче тысячи солнц, выжигало след на его душе, чтобы остаться с ним навсегда.

Когда сияние угасло, а Слово исчезло, поселившись у него в груди, Лодур даже слегка пошатнулся.

— Да… да, всё так и было, — выдохнул он, ловя себя на том, что ему даже нравилось это чувство укрощённой мощи, бурлившей в нём.

— Удивительно… я вот ничего не ощутила, — не удержалась от комментария изумлённая Мерида. — Ты в порядке?

— Да. Более чем. Честно говоря, мне даже хочется… опробовать его, — поделился Лодур, который ощутил внезапный прилив сил.

— У тебя сейчас будет такая возможность, — кивнул Арнгейр, который всё это время удовлетворённо наблюдал за ними. — Чтобы овладеть ту’ум, Голосом Бури, нужно долго изучать суть и значение Слов Силы, поэтому обычным людям требуются годы на оттачивание мастерства. Но к тебе, Довакин, переходит после смерти драконов энергия их души, а значит, и их знания. Потому ты и быстро учишься****.

«Получается, что я как будто ворую это знание у драконов», — вдруг подумалось Лодуру.

— Идём. Испытывать второй раз подряд даже эти крепкие стены ни к чему. Следуй за нами на задний двор, — велел Арнгейр, поднялся по лестнице и распахнул прочные деревянные двери, обитые железом. В полутёмный зал ворвался морозный горный ветер и мгновенно проглотил огни ближайших ко входу жаровен. Медленно и чинно Седобородые проследовали один за другим наружу, в белоснежный вихрь зачинающейся метели — серая призрачная процессия, которая словно бы спустилась прямиком из Этериуса в смертный мир.

— Я ни разу не пожалела, что пошла с тобой, — с почти детской улыбкой прошептала Мерида. Лодур нервозно повёл плечами. Он понятия не имел, жалел ли он сам о восхождении на Высокий Хротгар, но точно понимал, что сила, которую ему здесь посулили, привлекала его. По правде говоря, очарован он был не меньше Мериды.

Метель ещё не разбушевалась в полную силу, но суровая Кин уже яростно гоняла по воздуху крупные, пока что редкие хлопья снега. Лодур мигом околел (всё-таки нордская устойчивость к холодам в его случае, видимо, нивелировалась бретонскими корнями), но всё равно стоял и глядел в усыпанное звёздами небо — над Глоткой Мира в ту ночь во всей красе сияло созвездие Леди.

— Здесь ты можешь вволю упражняться в мастерстве владения Голосом, Довакин, — сообщил Арнгейр, обводя рукой просторный обрыв, который и служил Седобородым задним двором.

— А лавину ещё одну мы не спровоцируем? — пошутил Лодур, всё ещё наблюдая за снежинками, танцевавшими на фоне тёмного небесного полотна. Арнгейр мягко улыбнулся.

— Всякое бывало, но пока твой Голос не настолько силён. Эта сила будет расти, и случится это быстрее, чем ты думаешь, но для того ты и здесь, Довакин. Когда-то среди нордских воинов самыми мощными и яростными считались Языки — те, кто владел ту’ум. Сильнейшим из них был Юрген Призыватель Ветра. Он был грозой эльфийских армий Морровинда, но всё равно потерпел поражение и удалился от мира. Семь лет провёл он в молчании и размышлениях, и тогда к нему явилась сама Кин. Она объяснила Юргену, что Голос не должен использоваться во зло. Так и появилось это место — здесь мы учим не войне, а смирению. Особенно это важно для такого, как ты, Довакин. История знает немало примеров Драконорождённых, которые поддались соблазну и бездумно наращивали свою мощь, но ни к чему хорошему это их не привело.

Лодур молчал. В глубине души он был, пожалуй, согласен с Арнгейром, но нечто внутри не давало ему покоя, хотело спорить и возражать, бурлило в груди. Руки его похолодели.

— Зачем же наращивать силу, если она может тебя погубить? Вам лучше бы и вовсе тогда не искать и не обучать меня, — всё-таки возразил он, хоть сила внутри него и желала вовсе не этого. Как дикий необузданный зверь она просилась на волю, распирала всё его тело, словно он только что попал под удар заклинания грозового мага.

Арнгейр пронзительно взглянул на него, словно видел его насквозь.

— Потому что история не знает ни одного примера, когда Довакин бы добровольно отрёкся от своей силы. И потому что, даже если ты научишься необходимому смирению, Пожиратель Мира наверняка не переминет воспользоваться своей мощью, чтобы вновь править смертными. Тут-то и понадобишься ты.

Лодур предпочёл пропустить последнее замечание мимо ушей: даже если Арнгейр действительно имел в виду, что Лодур должен каким-то невероятным образом противостоять той твари, которую он видел в Хелгене, проще было пока что игнорировать подобные заявления. Ему бы, вон, в элементарных вещах разобраться.

Он сделал глубокий вдох, зажмурился и сосредоточился на энергии, переполнявшей его. «FUS-RO!» грохотом пронеслось по горам, и Лодур даже сам вздрогнул от того, каким громким оказался его Голос.

— Что дальше? — почти обречённо поинтересовался он.

— Сейчас мы посмотрим, сможешь ли ты освоить совершенно новый Крик. — Арнгейр жестом попросил остальных Седобородых подойти ближе. — Мастер Борри научит тебя Слову «WULD».

Ночью Лодур, несмотря на усталость от тренировки, затянувшейся допоздна, спал из рук вон плохо. Поначалу ему снились события прошедшего вечера: раз за разом он смотрел на пульсирующее ослепительным светом «WULD», начертанное на снегу, а затем перекатывал его на языке и становился подобным ветру, стремительно мчался вперёд, преодолевая невозможное для человека расстояние во мгновение ока. Всё внутри у него ликовало, будто так и должно быть, будто все предыдущие годы он жил ради одного этого момента.

Однако состояние эйфории всё чаще прерывалось куда более мрачными картинами. Вермина, повелительница ночных кошмаров, мучила его образами из прошлого, терзала его сознание голосами, которых он предпочёл бы никогда больше не слышать.

«Ты сильно рискуешь, Лодур. Если кто-нибудь из преподавателей узнает, тебе несдобровать», — укоризненно повторял ему во сне бедный Амдир.

«Пф! Подпольную лабораторию, говоришь, устроить в Миддене надумал? Поверь мне, парень, ко мне приходили с просьбами и похуже», — заверял его Энтир, довольно ухмыляясь.

«Ваши эксперименты, молодой человек, до добра вас не доведут. Таланта у вас не отнять, но без осторожности и здравого смысла мастерства у вас всё равно будет не больше, чем у гуара, которого случайно наградили способностью к магии!» — ругался на него преподаватель мистицизма, Крассиус Деций после того, как Лодур случайно учинил взрыв в библиотеке Коллегии.

Разноголосие теней сменялось туманными видениями. Тесная спальня в одной из башен Коллегии и строгий, непривычно холодный взгляд Амдира, сидящего на соседней кровати. Пыльная, тёмная комната в подземельях под зданием — по углам висит паутина, каменные стены поросли мхом, а по полу семенит жирная крыса, которая вот-вот попадётся в ловушку из огненной руны и камней душ. Отсыревшая деревянная дверь открывается с противным скрипом заржавевших петель. Растерянный Амдир делает шаг внутрь, и Лодур, оставивший импровизированную «лабораторию» всего на пару минут, мигом бросается остановить его, торопится к двери изо всех сил…

А затем — грохот, жуткий, невыносимый грохот, и Лодуру кажется, что стены Коллегии сейчас рухнут ему на голову, а обожжённый с головы до ног мертвец поднимется из завалов, чтобы схватить его за горло и утащить с собой, в темноту, в духоту, в бесконечный жар беспощадного пламени…

— Нет!

Лодур подскочил на соломенной лежанке и мигом задрожал; снаружи вновь разбушевалась метель, и задира-ветер забрасывал снег в пустой оконный проём, так что даже тёплая шкура уже не спасала. Вытерев холодный пот со лба, Лодур укутался в шкуру поплотнее в надежде снова уснуть, но увиденный кошмар не давал ему покоя.

В своё время в обладание магической силой он уже наигрался. Один из самых перспективных учеников Коллегии, никому не известный, но одарённый мальчишка из холодной глуши, которому все в один голос говорили, что делать ему в Скайриме нечего и нужно обязательно попытать счастья да ехать в имперскую столицу — всё это рухнуло в одночасье после того злополучного взрыва в подземельях Коллегии. И ладно бы пострадал он сам — но нет же, боги наказали его за наглость куда строже, и в итоге он, стремясь подтвердить свою исключительность, ослушался преподавателей, проводил эксперименты с камнями душ, которые проводить ему запретили, и случайно погубил лучшего друга.

Знать бы Седобородым об этом. Проверить бы его не на то, какова мощь его Голоса, а что у него за душой. Знай они, что он убийца, что его выгнали из Коллегии и чуть не отправили в Холодную, что он пять лет скитался по чужбине, не находя себе места, а по возвращении домой тут же угодил на плаху и чудом спасся — что бы они сказали? Считали бы они по-прежнему, что он достоин той силы, которую ему — вероятно, в насмешку — даровали боги?

— Хватит.

Зачем-то сказав это вслух, Лодур подскочил с лежанки и принялся собирать вещи в наплечный мешок да одеваться.

— Хватит всяких россказней про Довакина, хватит разговоров о геройстве и всякой ерунде… Коли тут столько умельцев, вот пусть и воюют с драконами, а я это всё через три прогиба…

— Лодур?

Изумлённая Мерида застала его надевающим штаны, и он понимал, как нелепо выглядел в этот момент со стороны.

«Да твою же мать».

— Куда-то собираешься? Я слышала твой голос. Что стряслось? Ещё ведь не рассвело, даже Седобородые ещё спят.

— Да. Собираюсь. Как можно дальше отсюда, — решительно кивнул Лодур, натянул наконец проклятые штаны и принялся закутываться в ещё несколько слоёв тёплой одежды.

— В смысле «как можно дальше»? — Лицо Мериды потемнело, она сделала уверенный шаг в сторону Лодура и потянулась его остановить, но он грубо отмахнулся. — Ты чего это удумал!?

— Мерида, ты сама не понимаешь, насколько всё это глупо? — не выдержал он и впервые за всё это время совершенно искренне посмотрел на неё как на умалишённую — так, как ему давно и хотелось. — Пока меня тут будут чему-то обучать, драконы весь Скайрим спалят, если уже не спалили, какого даэдрота вообще все вдруг решили, что от меня тут хоть что-то зависит? Я просто обычный… неудачник, который приехал домой из Сиродила и случайно оказался не в том месте и не в то время, но у меня совсем нет желания целыми днями сидеть в горах в смутной надежде, что однажды это хоть кому-то поможет. Потому что ни скампа лысого это не поможет. Никак. Вон, Седобородые умеют во сто крат больше моего — так пусть и изловят этого проклятого дракона. Или драконов.

— Лодур, никого они ловить не станут. Они дали обет и не могут вмешиваться в дела смертных или использовать Голос кому бы то ни было во вред.

— А я-то тут при чём, Мерида!? Я, что ли, их уговаривал обеты давать? — Лодур вопросительно развёл руками, чувствуя, что его вот-вот порвёт на тысячу маленьких Лодуров от злости. — Я один их четверых не заменю. Пусть кто хочет воюет с этими драконами, скачет тут как идиот по горам, а с меня хватит. Я приехал, чтобы побывать в Винтерхолде и повидать брата. Этим я и займусь.

— Лодур, ты не понимаешь… — протестовала Мерида, но тут Лодур, злой до посинения, окончательно сорвался на крик:

— Я и не хочу ничего понимать, Мерида, во имя Исмира, не хочу! Пошли вы все в Обливион со своими легендами, на кой скамп оно вообще мне всё сдалось, я понять не могу!? Уйди с дороги, во имя Девяти!

— Никуда ты не пойдёшь! — Мерида попыталась загородить собой выход из кельи, но тут же отступила. В её взгляде отчётливо промелькнул секундный страх, когда в руках у Лодура заплясали языки магического пламени.

— Хватит указывать мне, что делать, — прошелестел он и не без удовольствия заметил, что Мерида сделала шаг назад. — Чем я собираюсь заниматься и как я собираюсь пользоваться этим проклятым даром — моё дело, ясно?

Их взгляды встретились — его холодная синева против тёмной пылающей бездны в её глазах. Её, очевидно, раздирал гнев — и всё-таки она не стала больше противиться.

— Если бы ты только понимал, как ты ошибаешься, Лодур.

— Что ж, тогда я продолжаю свою личную славную традицию! — раздражённо гаркнул он и закинул на плечи мешок с вещами. — Счастливо оставаться.

Направляясь по узкому коридору к выходу из обители, он слышал, как Мерида, помешкав немного у двери кельи, всё же бросилась следом, что-то кричала, пыталась его в чём-то убедить — он даже не обернулся. Распахнул тяжёлые ворота, ведущие обратно в горы к семи тысячам ступеней, задышал полной грудью и впервые за последние недели почувствовал себя по-настоящему свободным. Наконец-то он едет в Винтерхолд, а все остальные могут катиться к даэдра.

— Лодур, в тебе говорит страх, а в страхе свободы нет! — неслось ему вслед. — Если Пожирателя Мира не остановить, целого мира не станет, одумайся, Лодур!

Голос Мериды быстро потонул в завываниях ветра, и Лодур почувствовал себя укрытым от мира волей всемогущей Кин.

Над Глоткой Мира сгущались тучи и зачиналась снежная буря.

Chapter Text

Luhn-silvar, hortator
Azura'm gah'amer...

Вварга мерно раскачивалась в седле, вдыхая едковатый запах дыма от факела. Рядом с огнём она всегда чувствовала себя как дома; он напоминал ей о пепельных пустошах и о ритуалах общения с предками на тринадцатый день Руки Дождя*.

Panthi-seht, sharmat-dra
Gah julin Nerevar…

Вплетённые в огненно-рыжие волосы алые нити с деревянными бисеринами и металлическими подвесками раскачивались и позвякивали в такт протяжной песне, но лучше всего звучал бы, конечно, эшлендерский барабан, обтянутый кожей нетча.

Luhn-silvar, hortator
Azura'm gah’amer
Panthi-seht, sharmat-dra
Ouabihn biridar…

Уж и не сообразить было вот так, слёту, сколько лет — нет, не так — десятков лет она по-настоящему не бывала дома. Вварге по-прежнему было стыдно и неловко называть Морровинд домом, но первые двадцать два (или всё-таки двадцать три?) года жизни в Сиродиле со временем стали песчинкой в пустыне в сравнении со всем, что случилось после, а потому, наверное, уже не имели значения. И тем не менее, её не было в Морровинде, когда даэдра резали всех без разбору, когда аргониане мстили данмерам за годы рабства, когда Империя — та самая Империя, о которой Вварга теперь так пеклась — безжалостно бросила их. Но именно там был её дом, на который она не обладала моральным правом.

Osuhn almese sut ohm
Yalif sul devahr
Nerevar…**

Точно так же стыдно было, пожалуй, присваивать себе того, кто следовал за ней неотступно невидимой тенью и казался ей душой, подселённой в тело заместо её души — Дар Азуры, Хортатор, Луна-и-Звезда — поскольку это значило бы присвоить себе весь Морровинд, но и тут ни добавить, ни убавить. Их судьбы соединила сила, которую Вварга всю жизнь силилась понять, но каждый раз терпела поражение. Повязанная навечно с тем, о ком пела, Вварга бережно тянула ноты, много раз повторённые за эшлендерами, перекатывала на языке чёткую «Р», наслаждалась тем, как вместе с «Х» что-то немного щёлкало в глотке. Что ей, в конце концов, ещё оставалось?

— Ну, тише, тише. — Ей пришлось прервать пение, потому что конь, купленный за бесценок у давнего знакомого из Брумы, оказался с характером (будь иначе, к чему бы тогда его так дёшево продавать?) и не к месту забрыкался. — На вот, прожорливый ты засранец…

Вварга сунула жеребцу в рот кусок морковки. Невыносимый зверь принял дань и утешился, однако настрой на воспоминания о доме был уже загублен.

Тем не менее, память Вварги мгновенно нашла другой повод, чтобы заставить её тосковать. Она думала о том, кого ей пришлось оставить в Имперском городе. О том, кого  несколько месяцев назад представила его Амону Мотьеру и остальным сочувствующим — о, с каким упоением она возвращалась мыслями к тому дню и смаковала чувство полубезумного восторга, с которым она наблюдала, как он взял из её рук Амулет Королей и беспрепятственно надел его на глазах у шокированных старцев! О том, кому немного не хватило удачи и кто теперь томился в тюрьме, пока она упрямо ехала на север в попытке спасти и его, и себя.

И даже теперь, зная, что её помощи ждёт взрослый и сильный человек, она не могла выбросить из головы образ бойкого мальчишки, с которым она гуляла по непролазным джунглям к северу от города, оставшегося в имперской историографии под именем «Ионит»***. Он был для неё всем. Целью всех её поисков, решением всех проблем, которые занимали её на протяжении многих лет хаоса. «Там, куда мы с тобой плывём, время погружается в беспорядок, как в эпоху Потерянного Бога****», — говорила она, когда увозила его с собой в Тамриэль двадцать пять лет назад: «Тебе, как избраннику Акатоша, предстоит всё исправить». И у него получалось — о, Истребования, у него могло получиться не только это! Уже одно то, что они с Окато не ошиблись, что она не зря поплыла на Акавир убеждало её в том, что она всё делала правильно. Даже теперь, когда жизнь нанесла ей очередной удар.

Она справится. Амон позаботился о том, чтобы никто из сочувствующих в Совете не пострадал. Сказал, что у него тоже есть план. Позаботился о том, чтобы она отправилась в Скайрим и залегла на дно, ни о чём не беспокоясь — но просто так сидеть сложа руки она, конечно, не сможет. Ей бы только отыскать тех, кто пережил подписание Конкордата — говорят, они все бежали на север…

Она придержала уздцы, чтобы проклятый конь остановился хотя бы на секунду, и взглянула на небо: Массер и Секунда проделали ровно половину пути от Велотийских гор к Коловианскому нагорью, а значит, пора было немного подремать. 
Разбив лагерь в пещере по левую сторону от узкого серпантина, который вёл ко границе со Скайримом, она бережно расшнуровала броню из нетча и сложила её рядом с соломенной лежанкой, а затем устроилась поудобнее, укрылась медвежьей шкурой и прикрыла глаза.

«Ты бы гордился мной, Кай?» — каждый раз спрашивала она перед сном того, кто совершил для неё много лет назад, пожалуй, куда меньше, чем нынче она для своего подопечного, и в то же время много, несоизмеримо больше: «Если бы ты видел меня сейчас, ты бы гордился мной?». А, спросив, прислушивалась к тому, другому, к чужой-но-родной душе, имевшей доступ за все мыслимые и немыслимые пределы, к тому, кто был убит, но вернулся назад, и надеялась, что он знает, где бродит после смерти Кай Косадес, лучший из Клинков, худший из наставников.

И другой, порой такой говорливый, на этот вопрос никогда ничего ей не отвечал.

***

Юлий Марон, командир Пенитус Окулатус — генералу Имперского легиона в Скайриме Квинту Туллию*":

Генерал Туллий!

Ставлю вас в известность о том, что в Имперском городе, в самом сердце Империи, назревал заговор против Его Императорского Величества, Тита Мида II. По нашим сведениям, заговорщики планировали убийство императора с целью последующего возведения на трон самозванца, утверждающего, будто он является потомком самих Септимов. Моим людям удалось изловить его и заключить под стражу, однако он молчит на допросах, а точного числа и списка участников заговора у нас пока нет.

В связи с тем, что император Тит Мид II планирует визит в Скайрим на свадьбу своей кузины Виттории Вичи я на правах командира личной охраны Его Императорского Величества требую усиления охраны Солитьюда и близлежащих поселений. Также, поскольку под подозрения об участии в заговоре попали некоторые члены Совета старейшин, было принято решение о том, чтобы исключить пребывание их родственников в Солитьюде в ближайшее время. Иными словами, вам предстоит как следует протрясти офицерский состав. Список прилагаю.

Часть моих людей прибудет во Мрачный замок примерно за месяц до визита Его Императорского Величества — мы надеемся, что это случится в первых числах Первого зерна следующего года, однако всем нам прекрасно известно, что обстановка нынче вносит в любые планы свои коррективы. Лично я с оставшейся частью отряда Пенитус Окулатус прибуду вместе с Его Императорским Величеством к началу Рук дождя. До этих пор каждый день моей жизни будет посвящён поимке заговорщиков. Тем не менее, вам тоже следует быть начеку.

Я настоятельно советую вам сжечь это письмо сразу же по прочтении.

Командир Пенитус Окулатус Юлий Марон

Генерал Имперского легиона в Скайриме Квинт Туллий — Комминию Бруту Постуму, верховному жрецу Акатоша в Имперском городе:

Друг мой Комминий!

До недавних пор я, ты знаешь, был счастлив оказаться вдалеке от Имперского города, пусть это и означало, что придётся прозябать на скайримских ветрах среди этих проклятых упрямых нордов. Однако теперь мне, честно признаться, почти захотелось назад: меня тревожат вести из столицы.

Марон утверждает, будто раскрыл целый заговор государственного масштаба, и я аж через письма его чувствую, как его раздувает от гордости. Но тебе, опять же, прекрасно известно, что этому дуболому я не очень-то доверяю: мне кажется, желания выслужиться у него, уж прости, всё-таки больше, чем мозгов. Потому-то я тебе и пишу, Комминий: прошу, поделись без утайки всем, что знаешь. Какова обстановка в городе? Что за «самозванца» изловили солдаты Марона? И действительно ли кто-то из Совета Старейшин попал в серьёзную опалу? Марон потребовал, чтобы я держал подальше от Солитьюда всех «золотых мальчиков» из старейшинских родственничков, кто числится у меня в офицерах, и мне вообще-то на их статус и карьеру плевать, но и я не совсем уж чёрствый мерзавец. Помнится, ты хорошо дружил с Корвусом — моей личной охраной нынче руководит его сын. Толковый малый, хоть и себе на уме. Что-то я за него тревожусь, но, наверное, ровно поэтому из города всё-таки отошлю. Мне хочется верить, что он человек честный и ни к какой придворной грызне отношения не имеет. И всё-таки, расскажи, что нынче с его отцом? До нас доходит преступно мало вестей. Любой гонец, пока сюда доедет, проклянёт всё на свете, даже если каким-то чудом жив будет на подъезде к Солитьюду.

Кстати, о гонцах. Это письмо ты получишь в обход талморской цензуры — будь так добр, замолви перед Акатошем при случае словечко за одного каджитского подлеца, который вызвался помочь мне это устроить, и передай ответ всенепременно его человеку и никому другому.

В общем, Комминий, жду от тебя вестей. Сам, ради всего святого, будь осторожен и береги себя и сына. По возможности и о нём черкни пару строк — не передумал ли Флавий там, часом, рваться в Скайрим? Можешь ему передать, что священникам Акатоша тут нечего делать. Если кто из богов и может нам всем помочь, так это Аркей — и то, если Братьев Бури в мир загробный будет принимать с большим усердием, чем наших легионеров.

Твой друг,
Квинт Туллий. 

Chapter Text

«Да чтобы этим проклятым бандитам провалиться в Обливион».

Лофт еле полз по заснеженным пригоркам, кое-как закрываясь руками от непроглядной метели, и его новенькую чёрную робу с меховой подкладкой можно было уже выжимать как половую тряпку. Длинные рыжие волосы тоже намокли и противно налипали на лицо, и он постоянно думал о том, как, должно быть, жалко выглядел со стороны, отплёвываясь от длинных прядей и спотыкаясь о каждый камень, льдину или сугроб.

Куда ни глянь, везде — снег; он заваливается за шиворот, набивается в сапоги, леденеет на ресницах и застит глаза. Воистину, нет в скайримской глуши ничего, кроме снега, и пусть все безнадёжные романтики-барды, прославляющие север, попробуют взобраться на отвесный склон и побарахтаться в сугробах так, как пришлось нынче Лофту! Посмотрел бы он, надолго бы хватило их расписного патриотизма и восхищения родными краями. Чем дольше приходилось ему ковылять в надежде увидеть хоть что-то, кроме леса и снега, снега и леса, тем в большую он приходил ярость — на скайримскую зиму, на метели, на шайку разбойников, которым он так не вовремя попался на тракте по дороге из Солитьюда. Но более всего — на себя за то, что так глупо угодил в западню.

О, с каким остервенением он перерезал глотку своему охраннику! Стоило только вспомнить, как этот усатый мордоворот захлёбывался кровью подобно курице, которой не дорубили башку, как ярость немного отступала, и в груди тлела гордость за собственную находчивость. Конечно, на дороге он был не ровня банде здоровенных мужиков с мечами наголо, но зато потом, в темнице форта, где окопались его пленители, один на один с незадачливым стражем Лофт продемонстрировал всё, что умел, словно занимался этим каждый день. Идиот и глазом моргнуть не успел: холодным отсветом энергии Обливиона сверкнул в полутьме призванный кинжал, и призрачное лезвие вспороло толстую кожу этого борова так легко, будто кожицу помидора, который он смачно жрал вприкуску к зайчатине за секунду до того, как отдал концы. А потом — этот момент Лофту всегда нравился больше всего — грузное безжизненное тело ласково обволокли магические потоки, и он восстал из мёртвых, чтобы сражаться на стороне своего нового повелителя.

Одно только воспоминание о том, как загорелись потусторонним светом глаза этого болвана, придавало Лофту сил двигаться дальше.

Когда ты возвращаешь к жизни мёртвое тело, у тебя появляется преимущество не только в виде дополнительной пары рук, всё ещё способной кое-как держать оружие. Если взглянуть на трэллов здраво, бойцы из них так себе, в этом Лофт убедился, ещё когда проводил первые опыты после ухода из Коллегии. Нет, главное здесь вовсе не их боевая мощь; главное — страх. Увидев почившего товарища восставшим из мёртвых, остальные приходят в праведный ужас и оттого теряют бдительность и осторожность. Напуганные, они совершают ошибки, бьются вполсилы или бросаются в бегство — и умирают. Там, где хотя бы один мертвец начинает ходить по земле, смерть рано или поздно поселится навеки. Лофт в этом не сомневался. Выходил из форта он уже с небольшой армией: бандиты сильно просчитались, решив, что некромант за решёткой не представляет никакой опасности, и поплатились своими душами за недальновидность.

Осталось всего ничего: самому не сгинуть бесславно в заснеженных лесах Хаафингара. Задачка оказалась куда сложнее, чем сбежать из населённого бандитами старого форта, но Лофт не из тех, кто привык сдаваться. Помимо недавней демонстрации собственных умений,  которой он так гордился, вперёд его толкала ещё одна вещь, которую он, вопреки всем дорожным трудностям и неласковой погоде, уберёг и надёжно спрятал во внутреннем кармане рубахи под несколькими слоями одежды. Поразительно, сколько восторга, счастья и трепета может скрываться в одном помятом, пожелтевшем от времени письмеце! Но именно благодаря ему Лофт знал, что всё было не зря.

Объект его многолетних поисков действительно каким-то непостижимым образом спустя двести лет после Кризиса Обливиона угодила в Скайрим. Кто, если не сам Луна некроманта благоволил ему и освещал его тернистый путь! Именно поэтому Лофт упорно тащился по снегу обратно в Солитьюд, чтобы обсохнуть, прийти в себя и отправиться скорее на восток — где-то там, пока ещё неясно, где именно, но определённо неподалёку от родных неприветливых краёв его ждала его мечта и отрада. То, что поможет ему действительно приблизиться к цели, о которой в общине из пещеры Хоба в Винтерхолде ходили только пустые разговоры*!

Амулет некроманта. Если ему удастся отыскать его, он принесёт Червю столько жертв, сколько тот пожелает — а Лофт не сомневался, что Червь желает, ведь иначе не направлял бы его на верную дорогу раз за разом, что бы ни случилось.

Мысли об этом доводили Лофта до экстаза, к которому теперь примешивалась странная лихорадочная суетливость. Он не сразу сообразил, что, похоже, болен — будь проклято его несовершенное смертное тело! — а потому всерьёз озаботился своим незавидным положением и задумался об отдыхе, лишь когда перед глазами у него помутилось уже вовсе не от снега. В груди противно заныло; он начал задыхаться при каждом шаге и надсадно хрипеть.

Ну уж нет, не умереть ему здесь, теша себя одними лишь мыслями о власти и славе! Он не для того ушёл из Коллегии, хотя все вокруг уговаривали его остаться. Не для того бросил поиски своего мерзавца-брата и отрёкся от помыслов о нём и его судьбе, когда вступал в свой первый ковен. Не зря отринул всякое отвращение перед разложением и смертью и научился повелевать ею по своему усмотрению. Никаким аэдра или даэдра не получить его душу, и будь он проклят в ту же самую секунду, как посмеет подумать иначе!

Тяжело дыша и шатаясь, он остановился у края тоненькой тропки, которая вела к прикрытому ветвями двух массивных елей проходу в скале. Пещера. Вот оно, свидетельство благоволения его бога. Пещера! Лофт протянул руку вперёд, словно мог таким образом приблизить вход в спасительную тьму, не делая ни шага, — и без чувств повалился в снег.

***

До Винтерхолда Лодур так и не доехал.

Своё длинное, сумбурное письмо Энтиру он писал в спешке при тусклой свече на айварстедском постоялом дворе, чтобы не упустить проезжавшего через деревню почтового гонца, а в ответ получил короткую записку:

«Здравствуй, Лодур. Мне удивительно, но всё же отрадно знать, что ты жив. Лофт ушёл из Коллегии примерно год спустя после твоего отъезда, и я понятия не имею, где он теперь. Был бы рад с тобой повидаться, но, говоря откровенно, лучше бы тебе не появляться в Винтерхолде.
Береги себя. Энтир».

Эта отписка настигла его в Рифтене, где он остановился, чтобы немного подзаработать и подготовиться к последнему отрезку своего неприлично затянувшегося путешествия домой. Стоило только Лодуру прочесть её, как он тут же скомкал бумагу, бросил её в очаг на первом этаже «Заложенной креветки» и больше о возвращении в Винтерхолд не помышлял. Путешествие отменилось само собой.

— «Удивительно, что ты не помер, но лучше бы, конечно, так оно и было». Замечательно, — зло рассказывал он вечером своему новому приятелю Маркурио, с которым они познакомились в таверне «Пчела и жало».

— У вас в Коллегии, что, в порядке вещей столь высокие отношения? — едко поинтересовался Маркурио, не отрываясь от книги. Лодур нервозно повёл плечами и по привычке почесал левую щёку. О своём сомнительном прошлом он Маркурио не обмолвился ни словом — и не собирался вдаваться в подробности.

— Не «у нас», а «у них». Сказано же тебе, меня там пять лет не было.

Рифтен, известный на весь Скайрим своей дурной репутацией, встретил Лодура неласково: уже у ворот он в пух и прах разругался с местной стражей, которая до последнего пыталась стрясти с него денег за вход в город. Несмотря на то, что местное отделение Гильдии воров давно загнулось, во всём Скайриме было отлично известно, что в Рифтене всё равно воруют все, включая блюстителей закона, но Лодур к тому моменту был уже так зол на себя, на всех вокруг и на саму жизнь, что не зажимался и высказал им всё, что думал. Быстро стало ясно, что обирают путешественников эти голубчики за спиной у начальства, потому что поднятый Лодуром шум их заметно припугнул, и в город его всё-таки пустили безо всяких выдуманных пошлин.

Первым делом он добрался до «Пчелы и жала», где останавливались все гости города, и мигом столкнулся с ещё большей неприятностью, чем жадная рифтенская стража — с конскими ценами, которые почти убедили его, что не было бы ровным счётом никакой беды, останься он у Седобородых на Высоком Хротгаре навечно, вдали от мирских забот и необходимости раскошеливаться при каждом удобном случае. Тут-то и объявился Маркурио, очень говорливый и очень предприимчивый имперский маг, который воистину волшебным образом очаровал хозяйку таверны, строгую аргонианку Кираву, и уговорил Лодура снимать одну комнату на двоих вскладчину. Деваться Лодуру было некуда, и он согласился, они с Маркурио сберегли ровно половину содержимого своих кошельков, а Кирава с тех пор не так подозрительно косилась на Лодурову мрачную рожу, покуда он «друж-жил с-с таким обх-ходительным молодым ч-человеком».

Отношения у них с Маркурио на деле складывались странные. Со стороны могло показаться, что они терпеть друг друга не могли, ведь Маркурио то и дело позволял себе отпускать в сторону Лодура откровенно гадкие комментарии: «мог бы и потрудиться свести с лица магией это уродство»; «вообще-то все нормальные люди в такое время уже спят»;  «интересно, как ты ещё не пропил последние мозги, конечно»; «долго ты вообще собираешься чахнуть зачарователем в "Заложенной креветке", или, может, займёшься чем-то, более достойным мага?» — и всё в таком духе. Лодур в ответ обычно огрызался, но ловил себя на мысли, что такое общение ему почти нравилось. Он как будто получил шанс постоянно изливать своё внутреннее недовольство жизнью без особого урона для окружающих, ведь Маркурио и сам легко ввязывался в споры и перепалки, словно удовольствие от них получал. Иногда, впрочем, они вспоминали, что общих тем для разговора у них  как у магов куда больше, чем пустые склоки, и тогда из этого выходило кое-что дельное. Как-то раз Лодур даже рассказал ему о своём незавершённом исследовании о камнях душ, и тогда ему показалось, что Маркурио впервые за всё короткое время их знакомства глядел на него с неподдельным интересом.

— Не будь в Университете Волшебства такого бардака, как сейчас, ты бы там себе хорошую карьеру сделал, — тихо сказал он в тот вечер, когда Лодур, непривычно возбуждённый и увлечённый, завершил свой рассказ.

Как бы там ни было, за несколько недель в Рифтене Лодур даже почувствовал если не удовольствие, то хотя бы подобие долгожданного покоя в ежедневной рутине: встать с рассветом, провести день в лавке «Заложенная креветка», куда его взяли на работу зачаровывать всякие безделушки, получить свою часть выручки за день и весь вечер спорить с Маркурио обо всякой ерунде за стойкой «Пчелы и жала», чтобы потом пойти спать, а с утра начать всё сначала. Определённо не то, о чём ему мечталось когда-то в юные годы, но всяко лучше, чем последние лет пять.

Так он и жил и мог бы назвать свою жизнь вполне спокойной, если бы не одно очень сильно тревожившее его обстоятельство: денег, которые Лодур получал в «Креветке», на жизнь ему бы не хватило. Владелец лавки, суетливый лысоватый норд по имени Берси, последнее время и сам едва сводил концы с концами, то и дело жалуясь, что Рифтен «прогнил насквозь» и что «честному человеку тут не заработать». Лодур молча кивал, якобы соглашаясь с ним, и тем же вечером без единого укола совести потихоньку таскал по монетке-другой из кошельков посетителей «Пчелы и жала», чтобы кое-как оплачивать свою долю за комнату, ведь деньги, с которыми он приехал в Рифтен, стремительно убывали, а на «Креветку» большой надежды не было. Единственное, о чём он действительно заботился, так это о том, чтобы сильно не наглеть, потому что отлично знал: в городе, где воруют все, главное — воровать аккуратно, ведь если попадёшься, на тебя с радостью повесят вдогонку ещё парочку преступлений, которых ты не совершал. Впрочем, то ли ему сказочно везло, то ли он действительно наконец напрактиковался вдоволь — его не ловили. Хотя в какой-то момент Лодуру показалось, что ему крышка.

Он отлично запомнил тот вечер: было уже сильно заполночь, он аккуратно тянул из кармана сидевшего рядом за стойкой усатого, но совершенно при этом лысого детины несколько септимов, делая при этом вид, что внимательно слушает долгий и нудный монолог Маркурио об эксперименте какого-то данмерского мага, связанном с воздействием чар школы восстановления на гуаров. Стараясь как можно более вовлечённо кивать, Лодур ловко засунул чужие монеты в собственный карман и вдруг явно почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Медленно и осторожно он перевёл взгляд в дальний левый угол зала и увидел, что рядом с выходом из таверны, который вёл прямиком на центральную площадь, стоял крайне примечательный персонаж.

Человек этот был хорошо одет, что на первый взгляд выдавало в нём сытый достаток, однако, стоило только приглядеться, как становилось ясно, что рукава его кафтана слегка поизносились, кожаный жилет, украшенный изысканной резьбой, местами едва заметно затёрся от времени, а стёганка запылилась от долгой носки. В общем, потратился он на всё это когда-то явно недурно, но те прекрасные времена, когда он мог позволить себе такие обновки, судя по всему, были уже давно позади. К тому же, на изнеженного богача он был ничуть не похож: высокий, крепкий, с крупной квадратной челюстью и здоровенным носом, он выглядел как человек, который привык, скорее, орудовать кулаками, нежели дотошно вести учёт доходов и расходов. Впрочем, правдой в равной степени могло быть и то, и другое: всё-таки внимательный взгляд его показался Лодуру куда более осмысленным, чем у рядового наёмника-драчуна. Незнакомец смотрел на него изучающе, но без явной злобы, даже немножко лукаво.

— Эй! Ты меня вообще слушаешь!? — возмутился Маркурио, и Лодуру пришлось уделить ему внимание. Когда он вновь обернулся, чтобы поглядеть на странного незнакомца, того уже и след простыл. Лодур, тем не менее, готов был поклясться, что тот видел, как он ворует.

После этого он на несколько дней прекратил шарить по чужим карманам и кошелькам, однако незнакомец больше не появлялся — ровно до тех пор, пока Лодур не взялся за старое и не встретился с ним взглядами вновь, когда ненавязчиво флиртовал с красоткой Хельгой, владелицей рифтенской ночлежки, попутно надеясь у неё что-нибудь утащить.

Так продолжалось с пару недель, пока незнакомец не перехватил как-то вечером Лодура у лестницы на второй этаж и не усадил за ближайший стол прежде, чем тот успел опомниться.

— Никогда и дня честно не работал, а, парень?

Лодур уставился на него взглядом затравленного зверя. «Ну вот и всё», — подумал он: «Порадовался жизни, теперь можно и в тюрьму». А ещё вблизи он отметил, что рыжие патлы свои его собеседник мог бы и помыть для приличия.

— Тебе какое дело? — с вызовом выпалил он, надеясь сделать вид, что ничего не боится.

— О, поверь мне, парень, — рыжий хитрец ухмыльнулся, обнажая удивительно белые для норда зубы, — деньги — это как раз моё дело.

Лодур продолжал напряжённо глядеть на него. Для шантажа заход, конечно, странный, но ожидать от незнакомца всё ещё можно было чего угодно.

— Так. Что тебе нужно? — напрямую поинтересовался у него Лодур.

— Недавно в Рифтене? — Тот ловко избежал необходимости что-либо объяснять, ответив вопросом на вопрос. — По тебе видно, что недавно: правил не знаешь, но, надо признать, наглости тебе не занимать. И ловкости тоже. Мне мог бы очень пригодиться такой человек, как ты.

Услышав это, Лодур с трудом удержался, чтобы не засмеяться ему в лицо. Пока он путешествовал по Сиродилу, таких подстав он нагляделся выше крыши: сначала тебя нанимают, чтобы провернуть какое-нибудь на вид простое, хоть и грязное дельце, а потом ты внезапно становишься козлом отпущения и единоличным виновником всех бед, не получив ни септима за «честный» труд.

— Поищи какого-нибудь другого дурака. — Он поднялся из-за стола. — Я пас.

— Зря ты так, парень, — усмехнулся незнакомец, даже не думая вставать следом, будто абсолютно уверенный, что Лодур всенепременно вернётся. — Я всего лишь оценил твои, так сказать, особые дарования и предлагаю тебе непыльную работёнку. Если справишься хорошо, сможешь отлично заработать и, возможно, потрудиться на меня ещё пару раз. Если нет — разойдёмся, как в море корабли. — Он театрально развёл руки в стороны. — Без вмешательства стражи. Честное слово.

— Может, я тут и недавно, — с издевательской усмешкой ответил Лодур, вновь развернувшись к нему, — но прекрасно понимаю, что «честным словам» в Рифтене веры нет. Счастливо оставаться.

— Как скажешь, парень, намёк понятен. — Незнакомец упредительно выставил руки вперёд, но всё ещё не сводил с Лодура внимательного взгляда с обаятельной лукавинкой. — Но если вдруг передумаешь, приходи завтра утром на рыночную площадь. Я буду ждать.

Лодур даже не взглянул на незнакомца и быстро взбежал по лестнице на второй этаж, где располагались комнаты. «Вот же лис», — усмехался он про себя.

Маркурио уже спал, и Лодур с радостью последовал бы его примеру, но что-то беспокойно ворочалось в груди, вынуждая его тоже вертеться волчком на постели и раздумывать о предложении лукавого незнакомца. Ему ужасно не хотелось признаваться самому себе, насколько сильно его съедало любопытство.

***

Осеннее рифтенское утро в месяц Начала Морозов встретило Лодура неизменной сыростью и противным мелким дождём.

Когда он под конец Огня Очага приехал в Рифтен, город, казалось, утопал в золоте: деревья были покрыты листвой всех мыслимых и немыслимых тёплых оттенков, солнце по ещё не изжитой летней привычке приятно грело, мощёные улочки и мосты через канал пока не отсырели из-за бесконечных ливней, так что Лодуру порой даже приятно становилось жить здесь. Практически любое владение Скайрима казалось ему в разы красивее и приветливее родного Винтерхолда, где взгляд не цеплялся ни за что, кроме снега, а уж Рифтен в начале осени был обманчиво хорош собой, с какой стороны ни посмотри. Внутри городских стен создавалось впечатление шумной большой деревни, полностью построенной из дерева и украшенной медовым отливом листвы Осеннего леса, который бережно обнимал город с восточной стороны. А стоило только выйти за стены, как тебя встречал вид на тёмную гладь озера Хонрик, по которой то и дело сновали торговые корабли. Лодур часто уходил вечерами на пристань, когда ему надоедало препираться с Маркурио, устраивался на одном из причалов с бутылкой черноверескового мёда и наблюдал за портовой жизнью, за работой аргониан в доках, за суетливой рыбой, которой в озере водилось с избытком. Пару раз ему своими глазами даже доводилось видеть стеклянных окуней с прозрачным тельцем, сквозь которое можно было отчётливо разглядеть мелкие рыбьи косточки.

С наступлением же глубокой осени походы в доки и любование городом пришлось прекратить, потому что любоваться стало нечем, ведь Рифтен превратился из золотистой картинки с обложки путеводителя по Скайриму в вечно сырую унылую клоаку.

Именно таким серым и невзрачным утром, едва рассвело, Лодур явился на рыночную площадь, где уже готовились к рабочему дню первые торговцы и где за одним из прилавков, заставленным внушительных размеров склянками с какой-то непонятной бурой жижей, обнаружился вчерашний рыжий пройдоха. У Лодура мигом возникло неприятное чувство, что этот подлец знал его лучше, чем он сам себя.

— Здравствуй, парень. Выходит, я в тебе не ошибся, а? Пришёл всё-таки?

— Здравствуй… те, — неуверенно протянул Лодур.

— Да ладно, можно на «ты». Не люблю, знаешь, весь этот дурацкий официоз.

— Может, сначала скажешь, как тебя зовут? — Лодур поёжился от холодного ветра и подумал о том, что, будь у него побольше денег, он бы прикупил одежду потеплее: на робу, в которой он приехал в Скайрим, и на меховую накидку, которая в прошлом месяце побывала в горах, после изнурительных путешествий больно было смотреть.

— А это, мой друг, ты узнаешь, если выполнишь свою работу чисто, — ехидно протянул его собеседник. — В противном случае тебе меня знать совсем не обязательно. А твоё имя мне и так известно, Лодур.

— Вообще-то нечестно, — покривился тот.

— Вообще-то кое-кто сам вчера сказал, что в Рифтене честности ожидать глупо, и был прав, — парировал рыжий хитрец. — А ещё как ты смотришь на то, чтобы перестать попусту болтать и намотать на ус, что тебе нужно сделать?

— Выкладывай.

— Вот это другой разговор. Значит, так, парень. Ты ведь знаешь Бранд-Шея?

Лодур кивнул: он ни разу не отоваривался у Бранд-Шея, поскольку тот торговал различными дорогими диковинками, на которые у Лодура денег не водилось, но знал его в любом случае весь Рифтен, поскольку Бранд-Шей был данмером, воспитанным семьёй аргониан, а потому носил аргонианское имя. Учитывая недавние события истории Морровинда — ироничнее и не придумаешь**.

— Вот и славно. Кое-кому очень нужно, чтобы он временно свернул свою торговлю и самую малость посидел в тюрьме. Задача у тебя следующая: пока я отвлеку всех присутствующих, тебе нужно стащить из-под соседнего прилавка, где стоит Мадези, серебряное кольцо и подсунуть его в карман Бранд-Шею. Всё очень просто, видишь? Судя по тому, что я о тебе знаю, проблем у тебя возникнуть не должно.

Лодур мигом оценил обстановку: почти все торговцы уже собрались, да и стража усердно патрулировала округу — то тут, то там постоянно мелькали контрастные фиолетовые перевязи, которые местные стражники носили поверх доспехов.

— Как планируешь отвлекать? — поинтересовался он в надежде выиграть время на подумать. Одно дело — просто украсть у кого-нибудь безделушку или кошель, и совсем другое — подвести под тюрьму невиновного. Таким Лодур обычно не занимался.

— А это уже моя забота, парень. Ты не волнуйся, уж заболтать кого-нибудь — это я мигом.

Его подельник задорно ему подмигнул и, прежде чем Лодур успел опомниться, громко заговорил на всю площадь:

— Слушайте все! Редкий товар ожидает вас сегодня за этим прилавком, и разрази меня Акатош на этом самом месте, если он не вызовет у вас неподдельного восторга!

Лодур опешил и поспешил отойти в сторону, чтобы не сильно обращать на себя внимание в толпе. Вот тебе и «время на подумать».

— Ш-што там у тебя с-снова, Бриньольф? — прошипел Мадези, опрятный аргонианин, которого Лодуру предлагалось обокрасть. Услышав наконец имя своего подельника, хоть и из чужих уст, Лодур улыбнулся ему из толпы. Тот же и бровью не повёл.

— Только сегодня у вас есть уникальная возможность приобрести фалмерский кровяной эликсир!…

Среди тех, кто подошёл к прилавку Бриньольфа, Лодур заметил и Бранд-Шея — лично знакомы они не были, но совесть где-то в желудке у Лодура всё-таки заворочалась. «С другой стороны», — подумал он: «Ну откупится Бранд-Шей от стражи, в Рифтене деньги запросто как приводят тебя в тюрьму, так и избавляют от неё. В крайнем случае, за мелкую кражу надолго его не закроют. А мне Берси уже аж должен, так паршиво у него идёт торговля, эдак меня Кирава скоро выставит на порог с голой задницей… К скампу! Была не была, мне терять нечего».

Убедившись, что даже стража развесила уши и отвлеклась на болтовню хитрюги Бриньольфа, Лодур постарался как можно незаметнее подобраться к заветному прилавку. Против него играл его же собственный немалый рост, зато на его стороне было владение магией, а также хоть и не слишком высокая, но вполне подходящая для того, чтобы спрятаться каменная стена, выстроенная вокруг рыночной площади, потому что именно у этой самой стены построил свой прилавок Мадези. С учётом того, что по обе стороны прилавка стояли ящики с товаром, которые торговец ещё не успел полностью разгрузить и убрать, Лодуру просто сказочно повезло. Он быстро придумал нехитрый план: скрыться на несколько мгновений при помощи чар невидимости (на большее, увы, он был не способен), успеть за это время прошмыгнуть за прилавок, добыть кольцо, провернуть трюк с невидимостью повторно в толпе, чтобы Бранд-Шей ничего не заподозрил — и дело в шляпе.

Первая часть плана сработала идеально: Лодур даже успел пронаблюдать, как вытянулось лицо Бриньольфа, от которого не укрылись его магические манипуляции.  Оказавшись за прилавком, Лодур столкнулся со следующей проблемой: замок. Разумеется, прилавок был встроен запертый накрепко шкаф, ведь все местные торговцы защищали свои товары на совесть, зная, что их в любой момент могут обнести. Пока Лодур работал отмычкой, ему порядком мешал зычный голос Бриньольфа, который по-прежнему заливал на всю площадь:

— Один глоток этого эликсира исцеляет любые болезни!

— Тож-же с-самое ты в прош-шлый раз-з говорил про «эс-с-с-сенцию с-светлячков», — с недоверием прошипел Мадези. — А она оказ-залас-сь с-смес-сью воды и давленного корня Нирна!

— Ну, бывает, приятель, тогда мы с тобой недопоняли друг друга. А теперь-то речь о настоящем чуде!

Изо всех сил стараясь не вслушиваться в их разговоры, Лодур усердно ковырялся в замке в ожидании заветного щелчка.

— Только подумайте! — старался Бриньольф. — Не зря эликсир назван «фалмерским». Этот уникальный рецепт остался от тех самых снежных эльфов, некогда населявших территорию Скайрима! Таинственные существа, герои легенд, они были великими мастерами магии. Только представьте силу, струившуюся по их жилам!

ЩЁЛК! Долгожданный звук показался Лодуру одновременно самым прекрасным и самым ужасным на свете, потому что прозвучал как будто бы даже слишком громко. На секунду Лодур замер, словно ожидая, что сейчас все взгляды обратятся к нему, но ничего не произошло. Готовый забрать добычу, он с остервенело колотящимся сердцем осторожно отодвинул дверцу прилавка…

И внутри у него всё рухнуло, когда он увидел внутри аккуратный маленький сундучок. Конечно же, он тоже был заперт на замок.

— Да ерунда это вс-сё! — как назло протянул Мадези у прилавка Бриньольфа.

Лодур слегка высунулся из-за ящиков, чтобы Бриньольф точно его заметил, с умоляющим выражением лица отрицательно помотал головой и снова скрылся.

— Почему же это ерунда? — Заготовленные выдумки у Бриньольфа уже закончились, и он начал импровизировать: — Да я сам лично готов подтвердить, что это средство вам поможет… заниматься любовью, как саблезубый тигр и сокрушать врагов как великан!

«На кой скамп я в это вляпался, во имя Талоса могучего…» — с ужасом подумал Лодур, чувствуя, как у него потеют ладони, что по ощущениям замедляло процесс взлома злосчастного суднучка раз в десять.

— Как саблезубый тигр, говоришь? Я, пожалуй, куплю, — послышался голос Хельги, и хотя Лодуру она была неприятна после знакомства в «Пчеле и жале» несколько вечеров назад, в эту секунду он возблагодарил её похотливую натуру.

Наконец ещё один щелчок возвестил об успехе, и Лодур принялся быстро перебирать содержимое сундука в поисках кольца. На это у него ушло всего несколько быстрых движений, и он всё равно постоянно ощущал себя на грани провала, потому что ровно в этот момент толпа окончательно решила расходиться. Он бесшумно закрыл суднучок, затем прилавок, вновь сотворил чары невидимости — и выскользнул из-за стойки Мадези, силясь как можно скорее рассмотреть Бранд-Шея среди недавних зрителей дурацкого представления, которое устроил Бриньольф.

Когда стремишься сделать что-нибудь незаметно и постоянно боишься, что тебя обнаружат, время идёт то слишком быстро, то невыносимо медленно. Пока Лодур ковырялся с замками, ему казалось, что время несётся галопом подобно породистому хаммерфелльскому скакуну, однако теперь, когда на несколько непростых действий осталось не больше пары мгновений, он был так сконцентрирован, что всё вокруг будто замерло, оставляя незаметное при других обстоятельствах пространство для манёвра.

Удача улыбнулась ему во второй раз за утро — Бранд-Шей шагал прямо на него. Лодур ловко обогнул его с правого бока, заприметив именно с этой стороны удачно оттопыренный карман, настолько аккуратно, насколько позволяла скорость, бросил в этот самый карман кольцо Мадези — и тут же почувствовал, как прохлада чар невидимости, которая мягко обволакивала его тело, начала сходить на «нет».

Действия опередили мысль — Лодур и сам не понял, как вспомнил и додумался одними губами произнести выученное на Высоком Хротгаре «WULD», но это сработало. Рифтенская хмарь зарябила перед глазами от скорости, и к моменту, когда чары невидимости иссякли, он уже стоял рядом с Бриньольфом, ошалело улыбаясь во весь рот.

— Ну ты даёшь, парень! Ты как тут оказался? — изумился рыжий хитрован. — Вроде ж ещё недавно ковырялся за прилавком…

— Ноги… быстрые, — выдохнул Лодур, постепенно приходя в себя.

— А кольцо-то ты стащил? — нахмурился Бриньольф, сложив руки на груди. Лодур просиял.

— Ага.

— Ну так подбрасывай, пока Мадези его не хватился!

— Дело уже сделано, Бриньольф. Оно в кармане у Бранд-Шея.

— Врёшь, подлец. Чтоб мне провалиться, но я не видел, как ты это сделал. А это невозможно. Я глаз с тебя не сводил.

— Ну… бывают исключения из правил, — Лодур беззаботно пожал плечами. — Проверяй, если хочешь. Что, сам полезешь по чужим карманам средь бела дня, саблезубый тигр?

Он мигом понял, что перегнул палку, потому что тяжёлая рука Бриньольфа с силой хлопнула его по затылку.

— Не нарывайся, парень. Лучше помоги-ка мне лавку свернуть, пока Мадези панику не поднял и стража не прибежала…

В тот же день за Бранд-Шеем пришли. Он с трудом договорился со стражей, вернул Мадези злополучное кольцо и откупился***, но потерял на этом кругленькую сумму и разрешение на торговлю на пару недель. Поразмыслив обо всём произошедшем как следует с холодной головой, Лодур предположил, что заказчиком вполне мог быть сам Мадези, поскольку они с Бранд-Шеем торговали схожим ассортиментом товаров, а значит, соперничали. К тому же, уж больно долго Мадези подыгрывал утром Бриньольфу, и это наводило Лодура на ещё одну мысль: если он прав, его бы в любом случае не поймали, ковыряйся он с замками за его прилавком хоть сотню лет. По всему выходило, что новый знакомый специально умолчал некоторые условия задачи, чтобы его проверить.

Вечером, едва зайдя в «Пчелу и жало» после долгого рабочего дня, он получил подтверждение, что проверку он прошёл.

В переполненной таверне яблоку было негде упасть. Было тридцатое Начала Морозов, день рождения Тита Мида II****, и хотя император из-за войны строго-настрого запретил устраивать в его честь дорогостоящие карнавальные шествия на подконтрольных легионам территориях, жители Скайрима всё равно воспринимали этот день как отличный повод хорошенько покутить. Лодур тоже планировал как следует надраться после всех приключений, выпавших на его долю, но от мыслей об этом его отвлекло явное ощущение, что кто-то шарит у него по карманам. Вор! Вот только либо он совсем неопытный, раз так спалился, либо специально хотел дать о себе знать.

Оглядевшись по сторонам и никого подозрительного так и не заметив, Лодур засунул руку в правый карман робы и с изумлением вынул оттуда записку, которой ещё секунду назад там точно не было. Развернув её, он прочёл следующее:

«Тебе удалось меня удивить, парень. Если кишка не тонка, загляни в Крысиную нору, найди там таверну "Буйная фляга" и отыщи меня, если ты не прочь ещё подзаработать. Если умудришься не помереть по дороге, мы точно споёмся. Б.»

С трудом протолкнувшись к лестнице на второй этаж, Лодур закрылся в комнате, которая до его прихода пустовала, поскольку Маркурио предпочёл праздновать вместе с остальными (и, как Лодур успел заметить, даже флиртовал с какой-то симпатичной девушкой). Он дал себе время успокоиться и отдышаться. Перечёл записку. Повинуясь неясному порыву, перевернул её — и заметил начертанный на обратной стороне знак, который всё решил. Аккуратный ромб с окружностью в центре. Символ Гильдии воров.
Если Лодур всё верно понял, Бриньольф предлагал ему сунуться в самое опасное место во всём Рифтене ради работы на организацию, которая считалась едва ли не исчезнувшей, по крайней мере на территории Скайрима. С точки зрения здравого смысла оно того не стоило. Перед ним стоял очевидный выбор между унылой, но спокойной и размеренной жизнью зачарователя в лавке с самым дурацким названием на свете и полной опасностей неизвестностью, от которой он всё это время так упорно бегал.
Лодур с усталым вздохом плюхнулся на кровать и прикрыл глаза.

***

Лофт пришёл в себя в тёмном, сыром помещении на влажноватой соломенной подстилке. С трудом разлепив опухшие глаза, он слегка повернул голову и тут же пожалел об этом, потому что каждое движение отдавалось тупой болью в затылке. В горле противно скребло, и хотелось кашлять.

— Очнулся? — будничным тоном поинтересовался неприветливый женский голос. — Вот и славно.

— Я… ох… — Лофт предпринял над собой усилие, чтобы всё-таки приподняться на локте, и прищурился в надежде получше разглядеть окружение. — Где я?…

Неподалёку от лежанки горел самодельный очаг, в котором варилось нечто с убийственно травянистым запахом. Напротив очага на такой же лежанке сидела худощавая женщина с жиденькой светлой косичкой на затылке. Лофт обратил внимание на её чёрную робу с едва заметной, выполненной тонкими тёмно-лиловыми нитями вышивкой в виде черепа, и его это изумило: если его, беспамятного, обнаружили, так сказать, «коллеги» по школе колдовства, отчего же он всё ещё жив, а не поднят из мёртвых кем-нибудь из них? Некроманты обычно не жалуют выходцев из чужих ковенов или наглых самоучек, а Лофт был в какой-то степени и тем, и другим.

— В пещере Волчий Череп. — Женщина повела плечами, не глядя на Лофта. — На твоём месте я бы не задавала лишних вопросов и радовалась, что ты жив. Значит, Иветта и Малкоран*" считают, что ты нам зачем-то пригодишься.

Лофт предпочёл последовать её совету и направил усилия на то, чтобы поскорее обрести способность смотреть по сторонам во все глаза и ясно мыслить. «Иветта и Малкоран, значит. Хорошо, запомним, кто тут главный».

Его болезнь, похоже, отступила, но слабость осталась, так что он послушно проглотил бурливший на огне очага отвар, который остудила для него унылая соседка, наконец уселся на лежанке и первым делом осторожно проверил, насколько велик теперь запас его магических сил. Простейшие чары школы восстановления его непривычно вымотали, и он понял, что следует быть осторожнее. Лучше пока не ввязываться в противостояние с местными обитателями.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он у девушки, которая его лечила.

— Дагна. — Она всё ещё не смотрела в его сторону, словно его и не было. — А тебя?

— Лофт.

— Тоже норд, значит? То-то ты такой тяжёлый.

Лофт лукаво взглянул на неё и открыл было рот, чтобы отшутиться, но Дагна резко прервала его:

— Даже не начинай.

Немного разочарованный, он дождался, пока Дагна уйдёт, и проверил внутренний карман рубахи. Письмо, раздобытое в Солитьюде, всё ещё лежало там. Значит, его либо не обыскивали, либо обыскали с недостаточным тщанием. Отлично.

Первые пару дней Лофт отлёживался и набирался сил. Он видел других обитателей пещеры, которые подходили к очагу за едой или отдыхали неподалёку на других лежанках, но никто, кроме Дагны, не обращал на него внимания и не заговаривал с ним, и Лофта это ничуть не удивляло и не тревожило. Практически в любом ковене к новичкам не проявляли ни доброжелательности, ни враждебности. Разберёшься сам, что к чему — приживёшься, нет — в лучшем случае пойдёшь прочь на все четыре стороны, а в худшем — закончишь своё бренное существование горсткой пепла, в которую превратишься после того, как твоё мёртвое тело кому-нибудь послужит. В ковене в пещере Хоба было так же: Лофту стоило больших усилий уговорить их принять его в свои ряды, а не убить на месте, и как только уговоры сработали, вводить его в курс дел ковена или объяснять местные правила ему никто не стал. Первый месяц он просто делал, что скажут, и прислушивался к каждому слову. Так и освоился.

На третий день, когда Дагна заметила, что ему легче, его отправили к Иветте.

От входа к продолговатой общей камере с очагом вёл перпендикулярный ей длинный кишкообразный коридор с парой тупиковых ответвлений. Напротив выхода в коридор из общего зала располагалась дверь, которую всегда держали на замке. Насколько Лофт успел понять, ключом от неё располагали не все, а только некроманты рангом повыше. У Дагны не было такого ключа — впервые за эту дверь Лофта провёл суровый громила с бритой головой и полностью зататуированным лицом. Из причудливого рисунка складывался силуэт черепа.

За дверью располагалась ещё одна камера пещеры, местами покрытая льдом и снегом — потолка в ней не было, так что безжалостный холод северного Хаафингара пробрался и сюда. Ещё одна дверь вела из камеры без потолка в очередной узкий длинный коридор, где не было ни единого источника освещения — ни свечей, ни факелов — однако полутьма всё равно приглушённо сияла неясным фиолетовым светом. Лофт сразу же почувствовал сильный прилив магической энергии, и в груди у него затрепетало. Чутьё сразу подсказало ему, что он попал далеко не в самый рядовой ковен некромантов — это место наверняка скрывало нечто большее, чем просто кучку амбициозных магов, которые слишком рьяно отрицали нормы морали, чтобы вписываться в общество.

«Возможно, стоит рассказать им всё, что мне известно — если, конечно, я смогу убедиться, что они точно станут мне союзниками, а не врагами», — подумалось Лофту, однако тут коридор закончился, его угрюмый проводник свернул в сторону, а Лофт вышел наконец к источнику таинственного магического света и обомлел.

Он стоял в гигантской полуподземной камере с высокими округлыми сводами. Посреди пещеры возвышалась выстроенная из камня круглая башня со стрельчатыми окнами, окружённая несколькими башнями пониже. И на самой её вершине из неясного пока для Лофта предмета лился колдовской свет. Он взвивался под потолок изящной прозрачной лентой, опутывал крепость, стремительно падал вниз и напитывал всё вокруг — землю, стены, вековые камни — Лофт с восторгом думал о том, что ему и получаса в этом благодатном месте хватит, чтобы восстановить магические силы после болезни.

— Что это за место? — спросил он у своего спутника, едва не захлёбываясь от восторга. Громила ничего не ответил и лишь кивнул вперёд, чтобы Лофт и дальше следовал за ним по лестнице, которая круто уходила вниз, ко входу в башню.

В абсолютном молчании, прерываемом лишь потусторонним гудением колдовского света, они преодолели ещё много ступеней, которые вели их то вниз, то вверх, и к моменту путешествия по винтовой лестнице внутри подземной цитадели Лофт уже запыхался. Его лёгкие, выстуженные на хаафингарских ветрах, всё ещё изводили его сильными болями после быстрой и интенсивной ходьбы, так что перед тремя фигурами в чёрных мантиях с капюшонами, которые сидели на третьем этаже при тусклом свете лучины за простым деревянным столом, Лофт предстал в самом что ни на есть жалком виде, обливаясь потом и тяжело дыша.

Двое незнакомцев тут же сняли капюшоны: одна из них оказалась сухенькой старушкой невысокого роста с вечно опущенными уголками тонких, бесцветных губ и недобрым взглядом исподлобья, а второй — измождённым мужчиной с неопрятными рыжими волосами и длинной «козлиной» бородкой, во взгляде которого Лофт заметил едва различимую дымчатую черноту. По дороге, помимо скелетов и иссохших мертвецов, столь обыденных для логова некромантов, он видел сновавшие тут и там таинственные чёрные тени с ярко-алыми глазами и теперь не сомневался, что рыжеволосый некромант с усталым, надменным лицом повелевал ими.

Третья же предпочла не показывать своего лица, однако, судя по тому, как узкая мантия облегала её стройную фигуру, это была женщина. Даже под капюшоном Лофт разглядел голодный и яростный блеск её огненно-золотистых глаз. Вампирша. Некроманты часто вступали в союзы с детьми ночи, если у них находились общие цели. Другой вопрос в том,  думалось Лофту, что ничем хорошим это обычно не заканчивалось.

— Я привёл его, Иветта. — Татуированный громила глубоко поклонился сидевшей за столом троице и мигом покинул комнату. Старушка удовлетворённо кивнула.

— Олаф учится смирению. Ещё пару недель назад я думала, что придётся принести его в жертву.

— Я говорил тебе, что несколько дней в яме с тенями перевоспитают кого угодно, — усмехнулся надменный мужчина. — Королева требует жертв, и твой кинжал, конечно, должно регулярно напитывать кровью, но я против того, чтобы делать это ценой толковых людей.

— Прекратите сейчас же болтать при незнакомце, — зашипела вампирша, и все трое обратили взгляды на Лофта. Иветта смотрела на него по-прежнему неласково, рыжий мужчина — с насмешкой, вампирша — уничтожающе, как смотрят на жалкую пыль у себя под ногами.

Лофт не растерялся и поклонился столь же глубоко, как и его проводник.

— Вы желали меня видеть, досточтимые повелители смерти?

Главы любого ковена предпочитают, чтобы с ними общались максимально почтительно, словно они — как минимум особы императорских кровей, а вовсе не царьки в крошечной группе магических преступников, сидящие в пещере на отшибе в самой заднице мира. Лофт это отлично понимал, а потому с радостью лил им в уши елей, которого у него в запасе было похлеще, чем у верховного жреца Акатоша в Храме Единого в имперской столице.

Его собеседников это, впрочем, не впечатлило.

— Прекрати ёрничать, мальчишка, — грубо оборвала его Иветта. — Тебе должно знать, что твоя никчёмная жизнь была спасена вовсе не из сострадания.

Её слова вынудили Лофта напрячься. Он разогнулся, сложил руки за спиной и смиренно слушал, но внутри у него всё сжалось до боли в мышцах.

— Впрочем, о том, что ты тут делаешь, мы ещё поговорим. Пошли.

Она поднялась, и Лофт заметил у неё на поясе эбонитовый кинжал с изогнутым лезвием, сплошь украшенный витиеватой резьбой. Мастер ритуалов — то-то она рвалась совершать жертвоприношения. В некромантских ковенах такие обычно занимают самую высокую позицию, но и она, и мужчина постоянно оглядывались на вампиршу, пока вели Лофта ещё выше, на самую крышу башни, где он наконец узрел, откуда именно струился колдовской свет — это был широкий ритуальный алтарь круглой формы, на котором кровью крупными мазками начертили некий рисунок, значение которого Лофту было пока не ясно, однако узор показался ему до странности знакомым.

— Тебе уже известно, что зовут меня Иветта, — сообщила старуха. — В Волчьем ковене я — мастер ритуалов. Это Малкоран, наш мастер мистицизма.

Надменный мужчина едва заметно кивнул. Лофт же лишь подтвердил свою догадку: некроманты, работавшие на стыке школ колдовства и мистицизма, чаще всего занимались магией душ, а значит, он не ошибся в том, что тени башни — не что иное, как осквернённые души несчастных, тела которых тоже расхаживают по пещере. Вампиршу же Иветта никак не представила; она вообще не принимала участия в разговоре и стояла по другую сторону алтаря, не сводя с Лофта глаз.

— Пещера Волчий Череп служит домом для Волчьего ковена на протяжении столетий. Когда-то в этой подземной крепости повелевала мёртвыми наша госпожа…

На этом моменте до Лофта наконец дошла серьёзность ситуации, в которой он оказался. А всего-то и нужно было вынуть из собственной пропащей головы базовые знания истории.

— Королева-Волчица, — прошептал он и судорожно сглотнул.

Яростная Потема из императорского рода Септимов, безумная королева Солитьюда, которая так стремилась посадить на трон в Имперском городе своего сына и так тяжело переживала его бессрочную гибель, что обратилась к тёмной магии и превратила Хаафингар в землю смерти. Это объясняло и присутствие вампирши в ковене: ещё при жизни Потемы её армией руководили генералы-крововпийцы.

— Да, — с подобострастным восторгом выдохнула Иветта. — Дух Потемы, нашей госпожи, всё ещё населяет эти места, и мы как её верные слуги готовимся к её возвращению.

Лофт почувствовал, как у него закружилась голова. Принять участие в возрождении одной из самых могущественных колдуний за всю историю Тамриэля было бы огромной честью, и он мигом представил себе, как далеко мог бы пойти, помоги он вместе с остальными Потеме обрести тело и хотя бы малую толику власти, которой она когда-то обладала. Если разыграть все карты верно, можно набиться к ней в ученики, и тогда поиски Амулета некроманта (и не только его!) стали бы лишь вопросом времени. Некоторые артефакты разумнее преподнести в подарок кому-нибудь из сильных мира сего, чтобы впоследствии было проще занять их место и завладеть желаемым самому.

Однако Лофт отлично понимал, что шансы, подобные этому, никогда не даются просто так.

— И чем же рядовой самоучка вроде меня мог бы быть полезен вам и вашей госпоже? — всё ещё учтиво поинтересовался он. — У вас вряд ли есть недостаток в людях. Смею предположить, что сюда стремятся лучшие из лучших.

— А как же, — хмыкнула Иветта. — Только ты нам зубы-то не заговаривай.

— Наши люди кое-что при тебе нашли. — Малкоран с прежней презрительной усмешкой подошёл к Лофту и ткнул длинным худощавым пальцем ему в грудь, туда, где под несколькими слоями одежды в нагрудном кармане рубахи было спрятано заветное письмо. Лофт похолодел. — Если тебе действительно известно, где именно в Скайриме сокрыт столь могущественный артефакт, как Амулет Короля Червей, ты действительно можешь быть нам полезен.

Вот, значит, как! Обыскали всё-таки, скампы проклятые, но забирать письмецо не стали, чтобы усыпить его бдительность! Лофт ощутил знакомое кипение злости где-то в районе солнечного сплетения, но искусно подавил эмоции и нашёл в себе силы взглянуть Малкорану в глаза:

— Отыскать магическую безделушку в подарок вашей повелительнице в обмен на место в её новом прекрасном мире? Я в деле.

Малкоран смерил его тяжёлым взглядом и ещё долго играл с ним в гляделки, прежде чем наконец отступить. Лофт ни на секунду не отвёл глаз. Он понимал, что проживёт, вероятно, ничуть не дольше, чем будет искать Амулет, но принял решение мгновенно. Поиски в любом случае выиграют ему время — останется только как можно усерднее служить ковену и как можно ближе подобраться к той, кого они рассчитывают возвратить в подлунный мир.

И, если у него всё получится, вполне возможно, что вовсе не он встретит окончание этой занимательной истории хладным трупом.