Work Text:
— Всегда.
Эйчи опускает глаза, едва заметно вздрогнув, и Цумуги криво улыбается: с ломкой болезненностью, присущей гонцам, явившимся с самыми страшными и отвратительными новостями.
Всегда.
Слово перекатывается на языке горькой тошнотворной пилюлей. Застревает в глотке и не даёт вдохнуть. Расползается ядовитым облаком в лёгких, просачивается сквозь плевру и сжимает тисками сердце. Разъедает рёбра.
«Всегда».
Простой ответ на в сущности своей глупый вопрос. Глупый под стать ситуации. Глупый, как эти чувства, что пустили в нём корни и так крепко впились, что их невозможно было выкорчевать, не убив.
Цветы морозника в лёгких слились в единое целое с живой тканью органа, стали частью альвеол и бронхиальных путей, протянулась к сердцу, обжигая мышцу своим ядом, и туго оплели ребра, не оставляя возможности вырезать их не то, что с минимальным вредом, но хотя бы просто не умертвив обладателя.
Поразительно редкий в медицине случай, один на сотни тысяч, драгоценный бриллиант исследователя. Цумуги выслушивал врачей с практически блаженным принятием, словно что-то само собой разумеющееся. Сора заходился в неутешимых рыданиях, сжавшись в маленький комочек. Нацуме прятал глаза, но кулаки его сжимались до побелевших костяшек и капелек крови на ладонях.
Плохая из Цумуги выходила птица счастья: не несла его ни себе, ни другим.
Большинство знакомых, узнав о новостях, смотрели на него с нескрываемой жалостью. В глазах некоторых он видел боль, о которой старался не вопрошать. В Эйчи же… больше всего было растерянности. Детской и наивной до смеха. Ему, ребенку, для которого грань между жизнью и смертью была привычной обителью, никогда раньше не приходилось видеть себя со стороны. Сейчас же он видел. Те же запавшие глаза и невыразительную бледность. Ту же слабость в каждом движении и жесте, ту же изломанную, наспех состряпанную улыбку на сухих синюшных губах. Тот же взгляд, усталый и полный странного щемящего понимания.
— Как долго ты будешь любить меня?
Он не думает толком ни о чём, когда задаёт этот вопрос. Кажется, что собственный голос звучит откуда-то издалека. Что это кто-то другой сейчас находится в этой палате, перед постелью больного измученного друга. Эйчи не привык к этой роли. Во всём этом было что-то неправильное.
С самого начала с ними что-то было не так.
— Всегда.
Опущенные глаза, та самая кривая улыбка. На какое-то мгновение, минуту или возможно час (Эйчи с трудом считал сейчас время, оно текло сквозь пальцы ещё быстрее, чем обычно, возможно от того, что отмеряло теперь чужую жизнь) комната погружается в парализованное молчание.
А потом Цумуги заходится кашлем. Согнувшись пополам на постели, почти сразу же окропляя больничный белый цвет свежей алой кровью с примесью розового оттенка ядовитых морозников. Эйчи дёргается пуганно, хватает чужую руку, сцепляет их пальцы, крепко держа. Цумуги сжимает его ладонь в ответ, пускай слабо, но сжимает, и это немного заземляет, отгоняя панику. Кожа под пальцами холодная, бледная и тоненькая, словно паутинка.
Приступ длится недолго. На всём его протяжении Эйчи даже не пытается звать медперсонал. Он был на этом месте раньше, множество раз. И будет снова. Он всё понимал.
Когда Цумуги вновь поднимает голову, часто смаргивая слёзы, Эйчи тянется свободной рукой и бережно касается его волос, убирая влажные от пота пряди в сторону. Его одаряют едва слышным мягким «спасибо». С тяжёлым рваным выдохом Цумуги убирает слетевшие во время приступы очки в сторону и откидывается назад на подушки, устало прикрывая глаза.
Он не отнимает руку, которую Эйчи всё ещё сжимал своей.
На заранее заботливо постеленной поверх одеяла пелёнке рдели красные пятна и чуть колыхались от сквозняка маленькие лепестки морозника. Среди них был и один практически неповреждённый цветок. Эйчи касается его костяшками пальцев свободной руки, ощущая мягкую нежную фактуру соцветия, и поражается тому, как много боли может причинить нечто столь с виду безобидное.
Ему хочется извиниться. За то, как он это проглядел, за то, что не может забрать эту боль, за многое из того, за что следовало извиниться ещё давно, но его прерывает резкий толчок входной двери и внезапное вторжение, из-за которого Эйчи отпускает чужую ладонь так стремительно, словно держать её здесь и сейчас было преступлением.
Хиёри врывается в палату ярким всполохом солнечной бури, беспрерывно что-то щебеча, и сразу же, охнув, бросается к окну: раскрывает шторы и впускает свежий воздух, по ходу дела успевая жаловаться на мрачность и духоту. Нагиса следует за ним мягкой поступью, практически плывя над землёй, словно луна по небосводу за главным небесным светилом. Он приветствует присутствующих кивком и аккуратно опускает на столик подле кровати пакет с гостинцами.
Эйчи от притока света и кислорода щурится недовольно, и уже по привычке собирается колко высказаться, но осекается тот час же, и замирает нерешительно, стоит только Хиёри повернуться к нему лицом. А моментом позже спешно отнимает у потянувшегося к своим очкам Цумуги предмет его интереса, убирая подальше за пределы досягаемости, и скомкано что-то лепеча о необходимости отдыха для глаз. Цумуги пожимает плечами с видимым недоумением, но новых попыток взять очки не предпринимает, откидываясь обратно на подушки.
Хиёри скованно улыбается и благодарно кивает, тыльной стороной ладони вытирая слёзы, вновь подступающие к и так уже покрасневшим глазам. Нагиса ласково оглаживает его плечи, привлекая к себе внимание, и двое обмениваются короткими взглядами, которые Эйчи не в силах был прочитать, но которые словно бы заменяли им полноценный разговор.
Персонал всё-таки зовут. Медсестра спешно убирает последствия приступа, стелит чистую пелёнку и справляется о самочувствии больного, после чего ретируется, окинув гостей недовольным взглядом. Нагиса в лёгком недоумении клонит голову к плечу. Хиёри хихикает.
Эйчи расслабляет неосознанно до этого сжатые кулаки.
Прямо сейчас всё здесь стало казаться чем-то очень правильным и знакомым.
Среди гостинцев находится томик «Алисы в стране чудес» и целый набор баночек с лаком для ногтей и маленькими инструментами для рисования. Хиёри гордо высыпает всё богатство цветов на одеяло и предлагает Эйчи выбрать, чем же они будут красить больному ногти. Ответом ему прилетает предложение нарисовать каждый своё и посоревноваться. Хиёри радостно его принимает, разве что не начав подпрыгивать от возбуждения. Цумуги же фыркает с наигранным недовольством за то, что его самого не спросили, но заранее соглашается на всё, что его бывшие юнитмэйты решат нарисовать. В его улыбке больше не угадывается этой ломкой кривости. Эйчи тихо выдыхает.
— Это будет сюрприз! Наденешь очки тогда, когда мы закончим, Цум-цум. ♪
После краткой битвы за золотой оттенок, сопровождающейся тихим шипением, в попытках заранее не выдать свои планы, самоназванные мастера маникюра приходят к соглашению. Хиёри с одной стороны, Эйчи с другой, оба берут одну руку Цумуги в свою, и как только Нагиса, сидящий на краю кровати у Цумуги в ногах, произносит вслух первые слова «Алисы», начинают работу.
Ребячество и глупость несусветная, ну право же, сколько всем присутствующим лет уже для подобного! Но в груди разливалось нежное тепло: примесь ностальгии в светлой тоске по несбывшемуся. У Нагисы голос мягкий, бархатный и мелодичный, в нём легко тонули страхи и тревоги, освобождая место для тихой робкой радости. Когда они в последний раз собирались вот так, все вчетвером?
Когда Цумуги торжественно вручают очки, он театральным жестом, словно злодей из манги, надевает их, сдвинув к переносице средним пальцем. Эйчи с идеальным таймингом аккомпанирует изображением звука сверкания стёкол в оправе, на что Хиёри со смехом закатывает глаза, а Нагиса одобрительно со знанием дела кивает.
Наконец-то Цумуги всматривается — нет, не в рисунки на ногтях — в лица друзей, пришедших его проведать. Взгляд его настолько преисполнен благодарности, что Эйчи почти что завидно: ему до прихода этих двоих достались в основном усталость и призрачная пелена сокрытой боли. Но Цумуги находится здесь из-за него, так что он лишь закусывает губу в немой досаде, отводя глаза.
Изучая свой новый «маникюр» Цумуги подносит руки ближе к лицу и щурится.
Справа на нежном розовом фоне красовались крупные зеленокрылые бабочки. Цумуги украдкой смотрит поверх руки на Хиёри и думает, что что-то в них неуловимо на него похоже. Даже не цветом — открытостью образа. Крылатой беззаботностью.
— Очень красиво. Чем-то напоминает тебя, Хиёри-кун.
— А-ха! — Хиёри гордо задирает нос, пока Нагиса берёт руку Цумуги в свою и внимательно оглядывает рисунок.
— Действительно похоже, — говорит он вкрадчиво, осторожно обводя одну из бабочек большим пальцем. — Яркие и хрупкие. Свободные.
На левой же руке в мягком тягучем золоте утопали аккуратно выведенные синие розы. Их Цумуги рассматривает тщательней и дольше. Лепестки роз отделялись друг от друга тоненькими белыми полосками, едва заметными, но точно очерчивающими каждый изгиб. Где-то у художника явно чуть дрогала рука, но маленькие помарки делали работу только живее и значимей. В груди защемило. Горячо и чуточку болезненно. Совсем не от морозников.
— Золото и лазурь, — констатирует Нагиса. — Словно бы-
— Тшш. — Хиёри тянет его за рукав к себе и что-то шепчет на ухо. Нагиса понятливо кивает и замолкает.
Золото и лазурь.
Глаза этих самых цветов пересекаются взглядами. Эйчи принимает взгляд смело, но вдыхает судорожно, расправляя плечи и выпрямляя спину, словно отвечающий урок ученик перед учителем.
— В детстве… — начинает он, нервно облизав губы, — я как-то раз перекрасил белые розы в саду в синий цвет. Где-то услышал о том, что синие розы значат стремление к недостижимому, — на этих словах Цумуги слабо улыбается, снова так хрупко и ломано, что Эйчи кажется, будто это у него внутри ядовитые корни касаются сердца. — Мне хотелось жить. По-настоящему долго и счастливо. И это казалось недостижимым.
Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему долго и счастливо. Но это кажется недостижимым.
И всё же…
Он продолжает.
— Это значение… связывают с тем, что синих роз не существует в природе. Но даже если так, люди ведь научились их красить, уже очень давно, ещё в двенадцатом веке. А сейчас появились модифицированные руками человека сорта, которые растут сразу же лазурными. Этот оттенок ещё совсем не идеален, но пройдет немного времени, и недостижимое перестанет таким казаться.
Эйчи берёт руку Цумуги в свои ладони, бережно и мягко накрывая золото и лазурь.
— Цумуги-кун. Однажды ты сказал мне, что за зимой обязательно приходит весна и впереди будет ждать одно лишь счастье. Я… эгоистично хочу попросить тебя не сдаваться сейчас. Ради себя и ради тех, кто любит тебя. В этом саду ещё могут расцвести синие розы. И мне бы хотелось видеть их рядом с золотыми цветами. Снова. Всегда. — Рука Цумуги заметно дрогает в чужой хватке. Эйчи сжимает её ладонями чуть сильнее. — А если розы всё же вырастут белыми… быть может маленький глупый мальчишка, упрямо тянущийся к несбыточному, придёт и раскрасит их.
Несколько безмолвных секунд после этих слов длятся целую вечность. Цумуги чувствует, как спирает дыхание, как тянет в груди до невозможного сладко и мучительно одновременно; как заходится сердце: бьётся в клетке рёбер, словно птица. И кажется, что даже ядовитые корни рвутся и опадают. Губы дрогают, расползаясь в улыбке, а глаза щиплются и горят.
— Эйчи-кун победил, — выдыхает Цумуги тихо, сдерживая порыв наброситься на вышеназванного победителя с объятиями, и только лишь чуточку тянет Эйчи к себе единением их рук.
Других намёков не требуется.
У Эйчи волосы пахнут бергамотовым чаем. Он удивительно робок и неспешен в своём касании, как апрельский ветерок. Спугнутые весенней нежностью, морозники в груди поникают и прячут свои соцветия. Следующий вдох кажется невероятно лёгким.
Хиёри с притворным недовольством восклицет о том, что «голубки милуются без них», после чего ловко и без лишних раздумий заползает на кровать, крепко обхватывая Цумуги сзади, а спустя короткую заминку, Нагиса тоже присоединяется к коллективным объятиям, пытаясь заключить в кольцо рук всех и сразу. Они в итоге неловко валятся на простыни, и на постели образуется счастливая куча-мала из-под которой Цумуги со смешливым кряхтением жалуется, что больного здесь совсем не берегут и дескать со стариками так обращаться нельзя.
***
А много позже, стоя в палате у окна, и в тёплых вечерних сумерках разглядывая силуэты роз, Цумуги держит вторую руку у сердца и делает размеренные глубокие вдохи и выдохи.
Морозники дремали. Цумуги знал, что сон этот недолгий и неглубокий, но он вселял надежду.
Синие розы так подходили птице счастья.
Цумуги улыбается, чисто и ясно, и зашторивает окно. Его с нетерпением ждал следующий день.
И множество других после него.