Archive of Our Own

Я уже здесь

— Черт, как холодно! — Макс сплюнул на покрытую вечным льдом землю, но слюна замерзла еще в полете. — Какого, я спрашиваю тебя, черта, ты тут забыл, Шурф? В таком морозильнике!

Если бы я мог ему ответить, то непременно бы рассказал о северном сиянии, которое за время пребывания здесь я видел неоднократно. Впечатляющее зрелище, с трудом поддающееся вербальному описанию. Я бы сказал, что если бы я не знал, где конкретно в этот момент нахожусь, то подумал бы, что попал ненароком на Темную Сторону. Только это и скрашивало мое тут пребывание.

Я никогда не ценил то, что родился на этот свет именно человеком. Нет, я не отделяю людей от драххов, кейифайев и вурдалаков, я имею в виду свою принадлежность к двуруким и двуногим обитателям Хонхоны. Происхождение в данном случае не имеет никакого значения. Так вот, я не ценил и не понимал, как это важно — иметь именно эту форму. Насколько она удобна для колдовства да и вообще для жизни. Надо ли говорить, что теперь я жалел о том, что не наслаждался должным образом теми преимуществами, которые у меня были. Были — это ключевое слово. Потому что благодаря старшему магистру древнего Ордена Застывших Фигур Имму Алкинону, формой я больше не обладал. Нет, я не имею в виду телесность — тело мое продолжало существовать отдельно от меня и, я точно это знал, лежало на полу в библиотеке Иафаха. Мое тело жило, дышало, но сам я оказался заперт в этом ледяном мире, вечная темнота которого изредка озарялась северным сиянием.

Имм Алкинон был тут со мной и, безусловно, скрашивал мое вынужденное одиночество некоторое время. Пары дней ему хватило, чтобы в деталях рассказать об открытом им древнем боевом заклинании — оно называется Правило Трех Четвертей. При его использовании человек терял связь с телом и попадал в этот мир вечного холода. Тело же оставалось беззащитным перед врагами, которые могли сделать с ним все что угодно. Чаще всего случалось, что оболочку, покинутую разумом, просто бросали — мало у кого находилось желание воевать с ней, а не с ее хозяином. Через три четверти года тело само погибало, и в этот момент сознание человека, заключенное во льду этого мира, стиралось. Имм Алкинон несколько лет своей жизни посвятил поиску средства, могущего вернуть разум обратно. Копаясь в древних книгах, он создал артефакт, который назвал своим именем — свирель Имма. Эта свирель существовала в нескольких экземплярах и, насколько я помню, один из экземпляров принадлежал лично Джуффину. Для того, чтобы воспользоваться такой свирелью, нужно попасть в этот мир и просвистеть на ней что угодно: любую мелодию или даже просто набор хаотических нот. Это призовет все пока еще живые души обратно в свои тела.

В свое время магистр Имм Алкинон решил проверить на себе эффект чудесного артефакта. Он вызвал своего самого любимого ученика, вручил ему свирель и, объяснив, как найти ледяной мир, доверил ему призвать свое сознание обратно. Любимый ученик магистра Нуфлин Мони Мах, в то время совсем еще юный послушник, не пришел за ним ни в тот день, ни в один из последующих. Но перед тем, как связь разума и того, что осталось в Ехо от магистра Имма, окончательно прервалась, магистр Имм прочитал заклинание, дающее вечную жизнь своему сознанию. Поэтому вот уже несколько столетий (магистр потерял счет годам) его разум живет во льду без возможности вернуться.

Со мной же магистр перестал общаться после того, как я поведал ему о том, что его ученик Нуфлин не погиб внезапно и не потерял разум, а обрел могущество и стал тем, кем он стал. Имм Алкинон не поверил в вероломство своего ученика и прервал общение со мной, обвинив в клевете. Но я все равно продолжал ощущать его незримое присутствие.

Я, в свою очередь, оказался запертым во льду, прикоснувшись к закладке одной из книг в библиотеке Иафаха. Видимо, Нуфлин зачаровал закладку специально, дабы скрыть ценную информацию от нежелательных глаз. И вот я тут, а тело мое там. Хорошо еще, как мне объяснил магистр Имм, что подобная зачарованная вещь действует всего один раз, а после этого теряет силу.

У меня были все шансы вернуться — в ледяном мире я находился около дюжины дней, а значит, оставшаяся в Ехо часть меня была вполне жива и здорова. К сожалению, я не Вершитель, и не могу послать Безмолвный зов из другого мира никому. Но один раз у меня получилось заснуть. Я до сих пор удивлен тем, что мне это вообще удалось — все-таки сон — это прерогатива тела, а не сознания. В этом единственном сне, длившемся, по моим ощущениям, около четверти часа, у меня получилось дозваться до Макса и рассказать ему про ледяной мир и волшебную свирель. Оставалось только надеяться, что после пробуждения Макс сможет вспомнить приснившееся, а уж если вспомнит, то с помощью Джуффина непременно меня найдет. Вот я и надеялся — рассматривал небесное сияние, наблюдал за ощущениями и мыслями. Оказывается, не только наличие органов чувств обуславливает возникновение ощущений…

Макс появился на тринадцатый день, поскользнулся, но не упал, и выругавшись в голос, завопил: «Шурф! Я уже здесь!»

— Сейчас я все починю! Мне Джуффин объяснил как! — голос Макса сбивался, а пальцы шарили в кармане лоохи и никак не могли ухватить свирель. Если бы я мог говорить, то порекомендовал бы ему пару дыхательных упражнений, но говорить я не мог, да и, честно говоря, дышать я тоже не мог, поэтому регулировать свое собственное волнение тоже не получалось.

— Чёрт, ну куда тут дудеть-то вообще? Ах, вот! В эту дырку! Сейчас, Шурф, я все исправлю, не беспокойся! — Макс приложил свирель к губам и издал пронзительный высокий звук, показавшийся мне прозрачным и чистым, как крик журавля…

Очнувшись, я увидел у себя над головой потолок гостевой спальни Джуффина. Улыбающееся лицо своего бывшего начальника и взволнованное — Макса. Смешное такое лицо — глаза слезятся, нос красный, волосы встрепанные, как будто там ворона гнездилась. Я позволил себе широко улыбнуться и тут же провалился в сон — все-таки за эту дюжину дней я спал всего пятнадцать минут.

Останься

— Мне скучно, — сказал Макс, потягиваясь.

Это могло означать что угодно. И то, что ему скучно в данную секунду, а через мгновение он уже забудет и увлечется чем-то, понесясь навстречу новым знакомствам и приключениям. И то, что скучно стало именно сегодня. И то, что уставший за долгий насыщенный встречами и делами день, Шурф скучен ему как собеседник. И наконец то, что ему скучно вообще. А значит, жди перемен. Любых. От исчезновения надолго без объяснения причин до… Не стоит даже думать о том, что стоит за этим «до».
Шурф поднялся и подошел к окну. Постоял, пока не утихла дрожь в пальцах.

— И надолго ты? — наконец спросил он.

Обернулся к Максу. Тот выглядел довольным и одновременно виноватым. Довольным, что не придется ничего объяснять. Виноватым, потому что друг все правильно понял.

— Ну, я не знаю, как получится, — отводя глаза, промямлил он, — понимаешь, как-то так все одно к одному… Я засиделся, мне скучно, я чувствую, что мир словно выпихивает меня — пойди, дескать, проветрись, сэр Макс, невозможно уже смотреть на твою кислую рожу. Ну ты же меня знаешь, погуляю немного и вернусь, — Макс улыбнулся широко и радостно, будто не о расставании на неопределенный срок говорил, а о легкой увеселительной прогулке.

Шурф стянул с головы тюрбан, потер пальцами лоб, веки, с усилием провел рукой по лицу до подбородка.

— Эй, мы так не договаривались! — Макс шутливо потянул его за руку.

— Ничего, Макс, я просто устал сегодня, со мной такое тоже бывает, как ни странно, — забирая руку, ответил Шурф, — иди, конечно, кислая рожа вершителя — не самое приятное зрелище, тут я с миром согласен.

Прошло три дюжины дней. Шурф заперся вечером в кабинете, составил круг из семи свечей, приготовленных из особого воска с добавлением травы Незабвенника иррашийского, — простого, но действенного средства, совершенно незаменимого, когда надо срочно кого-то отыскать. Сел в круге на пол, закрыл глаза. Ароматный дым от свечей свивался спиралью над его головой. Так вот он где. Какое неприятное место.

Шурф открыл дверь. В широком коридоре стоял тяжелый трудноопределимый запах. Так могла бы пахнуть смерть, но не человеческая, а какая-то маленькая, может быть, мелкого зверька или, скорее, насекомого. Этим запахом кого-то убивали, но возможно, здесь это считали лекарством.

— Где тут у вас туалет? — раздался недовольный брюзжащий голос.

— Сюда, профессор, пожалуйста, мы подождем вас, — с явным почтением откликнулся кто-то.

Шурф застыл за колонной, мимо него прошла группа людей. Обладатель противного голоса, высокий статный мужчина в костюме и белом халате, скрылся за дверью туалета. Его сопровождающие, тоже в халатах, всей группой тактично удалились за угол.

Шурф скользнул за ним.

Из кабинки раздался шум воды, дверца распахнулась, и незнакомец уперся взглядом в стоящего перед ним Шурфа.

— Что за… — начал было он, когда точный отключающий удар прервал его тираду.

Шурф посмотрелся в зеркало. Костюм подошел по росту, только вот его владелец явно любил поесть — брюки пришлось перетянуть ремнем, и пиджак тоже болтался несколько свободно. Белый халат удачно скрыл это прискорбное обстоятельство, а несильные, единственно доступные здесь чары для отвода глаз должны были отвлечь окружающих от изменившегося лица профессора. Шурф заглянул в кабинку: хозяин костюма сладко спал, свернувшись калачиком на полу. «Отлично», — подумал Шурф.

Уверенным шагом он вышел к сопровождающим. Отметил, как подобострастно подтянулись они при его появлении, как заискивающе заглядывали в глаза.

— Откуда желаете начать? — спросил старший из них. Шурф лениво скользнул взглядом по табличке на груди, надо же, они вешают на грудь таблички с именем и фамилией. — Мы можем показать вам наш новейший зал для водных процедур или отделение компьютерной томографии…

— С палаты 432, — резко ответил он.

Лицо старшего выразило вежливое недоумение. За спиной зашептались.

— Что такое, уважаемые? У вас там какой-то непорядок? — надменно осведомился Шурф.

— Нет, что вы, там все нормально, — елейно улыбнулся старший. — Пройдемте, пожалуйста.

Первое, что увидел Шурф, войдя в палату, — руку Макса со вздувшейся веной, над которой склонялся человек в халате, держа в руке небольшой предмет с острой иглой на конце.

— Подождите, — скомандовал Шурф.

Кто-то из его свиты махнул рукой, и человек с предметом исчез.

Макс был бледен и небрит, горящие глаза блуждали, не в силах сфокусироваться ни на чем. На нем была странная клетчатая роба и такие же штаны.

— Тут у нас сложный случай, — заблеял сопровождающий, — понимаете, профессор, пациент буйный, мы считаем, что…

— Я хочу поговорить с пациентом, — проглотив комок в горле, выдавил Шурф. — Наедине.

Макса подняли под руки и повели по коридору. Он волочил ноги и пошатывался.

«Темный Путь, — сосредоточенно думал Шурф, — единственное спасение — Темный Путь. Он должен здесь быть непременно, неважно, куда он нас приведет, лишь бы оказаться подальше отсюда».

Макса усадили на стул посреди кабинета и оставили их одних. Шурф смотрел на друга и боялся, что опоздал. Запах безумия был здесь повсюду, он исходил даже от лекарей, и понять, пахнет ли безумием сам Макс, было невозможно.

В коридоре раздались громкие голоса и топот. «Нашли профессора», — мелькнуло в голове. Медлить было нельзя.

Подхватив Макса под мышки, он стремительно поднял его и шагнул в пустоту, привычно нащупывая Темный Путь.

Холодный ветер растрепал волосы. Вокруг были деревья, фонари, скамейки. Почему-то уже наступил вечер. Странные петли выделывает здесь изнанка реальности.

— Макс! — властно позвал он, встряхивая свою добычу. — Макс!

«Ничего, — думал Шурф, прижимая Макса к себе, — это ничего, главное, я нашел тебя. Мы сможем вернуться домой. Вместе».

Озарение

Исколотая память давала сбой. Цветные параллелепипеды кружились, никак не желая складываться в стройную систему, сталкивались гранями, меняли цвет, становились прозрачными и таяли на глазах. Их заменяли не менее цветные облака, тоже предпочитавшие вести себя совершенно несвойственно для солидных, неспешно плывущих по небу субстанций. Они почему-то прыгали, вертелись и смешивались, закручиваясь в невиданные спирали, вызывая тошноту и неприятное чувство неустойчивости. Разноцветный водоворот затягивал, угрожая небытием, это пугало, и только упорно доносившийся сквозь радужную вату звук удерживал на краю.

— Макс! Макс! Очнись, очнись, пожалуйста!

— Шурф? — полушепот-полувздох, невнятно, ватными губами, преодолевая сопротивление столь же ватных облаков.

— Грешные Магистры, Макс! Наконец-то! — сильные руки крепко сжимали плечи, трясли, и от этой тряски противные облака разлетались, и в просветах замелькало темное небо и ветви деревьев.

— Шууурф! Я так скучал, — губы пытались сложиться в улыбку, — я скучал, представляешь? А они, они говорили, что я болен, меня надо лечить, представляешь? А я просто скучал, скучал, правда!

— Макс, Макс, послушай, все хорошо, я помогу тебе, но надо вернуться, вернуться в Ехо, — горячий шепот обжигал ухо, — сосредоточься, Макс, только ты можешь нас вывести, сосредоточься! Давай, посмотри вокруг, где мы?

Как же тяжело! Облака снова наплывали, уже не радужные, а зловеще-коричневые, мешая смотреть. Пруд, деревья, скамейки… Фонари светили тускло, едва пробиваясь сквозь мглу.

— Патриаршие…

— Что?

— Патриаршие, — с трудом, громче, облизнув сухие губы. — Москва, Патриаршие пруды.

— Молодец, — голос звучал одобрительно, — молодец, а теперь еще немножко постарайся, нам надо попасть назад, в Ехо, там все будет хорошо, давай, Макс, ты сможешь. Что нам нужно — дверь?

Дверь… дверь. Зеленая, да в общем неважно, можно и не зеленая. Любая дверь. Внезапно стало совсем темно, а потом из этой темноты вдруг выплыло лицо. Лицо друга. Лучшего в мире человека. Любимого до невозможности. Лучшего… лучшего, лучше всех, лучше…

— Шурф! Я вспомнил! Меня лечили, представляешь, лечили! В Кащенко! Они думали, я больной, представляешь, я — больной! Ахаха! Я! Сами-то они… — все поплыло куда-то, перед глазами снова заплясало, стоять было тяжело.

Крепкие руки подхватили его, поддерживая, не давая упасть. Вот хорошо, держи меня, держи, я сейчас. Сейчас. Мне уже лучше, только не отпускай.

— Я не отпущу, Макс, — рука скользнула за спину, прижала к теплому телу, волос на виске коснулись сухие губы. — Все будет хорошо, я забрал тебя, теперь все будет хорошо.

Другая рука гладила волосы на затылке, забираясь в них, голове было тепло и уютно в этой ладони, и туман рассеивался, проглядывали звезды, и фонари, и вода.

— Смотри, голуби! Они по воде ходят, правда!

— Это лед, Макс, — усмехнулся, отстраняясь. Зато теперь его видно. Видно глаза, глубокие, как море, видно тонкие губы в страдальческой усмешке, видно прямую линию носа и резкие скулы. Оказывается, его даже можно коснуться. Провести рукой по щеке, потрогать губы. И он даже прикусит кончики пальцев. Слегка.

— Мне было плохо, — очень важно его видеть, и поэтому надо не дать снова прижать себя, приходится упереться руками в его плечи. — Я так ждал тебя. Надеюсь, ты все-таки настоящий, потому что галлюцинации были препаршивые. А ты, как всегда, красив, — кажется, улыбка вышла беспомощной.

Шурф смотрит так, что не жалко пройти все это еще раз. И нелепое путешествие в мир Паука, и глупое, совершенно глупое, чего уж там, даже вспоминать неохота, попадание в психушку. И грубых санитаров, и слюнявых соседей по палате. И самое страшное — тяжелые гнетущие галлюцинации, вяжущие пятна, затягивающие облака, грозные параллелепипеды. Монстры, скалящиеся из-за углов, хватающие за штанины, разевающие гнилые зубастые рты. Все круги ада, и еще раз, и еще. Вот за этот взгляд, в котором все. И за отражение фонарей в глазах, и воды, и блестящего льда. И за этот холод, пробирающий под больничной одеждой. И за теплые руки, настойчиво обнимающие, вытягивающие из кошмара.

— Я помогу тебе, — шепчет Шурф, — я помогу, но нам надо в Ехо. Надо найти дверь.

Ты уже помог. Ты уже вытащил, уже спас. Твоя рука на затылке — уже спасение. Твой взгляд — уже лекарство, и я вполне здоров.

— Можно и без двери, — вот теперь улыбаться совсем легко, совсем по-прежнему, бесшабашно, живо, наконец без следа рассеялась муть в глазах, и облегчение, написанное на лице Шурфа, сложно даже сравнить с чем-либо еще.

— А как тогда?

— Тонкий лед.

Две фигуры шагают вперед, два тела падают в воду, разбрызгивая осколки льда.

Упоительное тепло. Яркий оранжевый свет от дюжины грибов. Кажется, это зал Обжоры. Ну, куда смог, туда попал.

— И где вас вурдалаки носили? — возмущенный возглас.

Джуффин стряхивает с лоохи разлитую камру. Дома.

Слияние

— Херувим. А еще бывают серафимы. И другие ангельские чины. Но херувимы с серафимами самые интересные — у них по шесть крыльев. Двумя верхними они закрывают голову, двумя нижними — ноги, ну, а пара посередине используется по назначению. Да, и они летают, ангелы же. Ангелы все летают.

— Ангелы — это такие Темные Магистры твоего мира?

Шурф, конечно, пошутил. Потому что за все время нашего с ним общения он уже успел узнать о всех Темных и Светлых Магистрах моего мира. Вот только про херувимов я еще не рассказывал. А сейчас мне так хотелось рассказать ему о религиозных верованиях моих соотечественников, что я сделал вид, что шутки не понял, и продолжил вещать о херувимах, сравнивая их, конечно, с шестируким Шивой. А Шурфу что, он настолько жаден до новых знаний, что даже в такой экстремальной ситуации, в которой мы с ним оказались сейчас, может слушать и воспринимать. И записывать куда-то на подкорку, наверное, если уж нельзя записать на бумагу.

А бумаги у нас не было. Вообще ничего не было. Ну нет, одежда была… у Шурфа даже наблюдался тюрбан на голове, а вот у меня эта деталь одежды отсутствовала. Видно, мой образ растрепанного неряхи настолько отпечатался в воображении жителей Ехо, что даже во сне я был нечесан, небрит и без головного убора.

Мы уже некоторое время находились в этом странном мире, который, по словам Шурфа, имел природу сновидения. Иначе говоря, мы как бы разделили с кем-то сон, попав в его сновидение, но выбраться — то есть, проснуться — почему-то не могли. Сначала меня это напугало, но вера в то, что Шурф точно-точно знает выход из любых ситуаций, меня успокаивала. Потом я понял, что мой друг — не всезнайка, каким всегда казался, и совершенно не располагает информацией о том, как выбраться из чужого сна.

— Нет, Макс, ты неправ. Я знаю несколько магических техник, которые должны были помочь. Но в этом пространстве они не работают. Видимо, это обусловлено волей создателя этого места. Я имею в виду самого сновидца.

Мир этот, кстати, был довольно живописный: бурлящие реки, от которых поднимался холодный пар к ярким немерцающим звездам, небо, темное-синее, почти черное, на котором тонкий луч света высвечивал наши имена. Песок под ногами сиренево-фиолетового оттенка узкой дорожкой вел вправо к величественным горам, чьи контуры вздымались в темноте. Различить их на фоне неба можно было только благодаря тому, что на них не было звезд.

— Это, кстати, знакомые тебе созвездия? Ты видел их в Ехо, Шурф?

— Я никогда не увлекался изучением астрономии, но, анализируя свою зрительную память, я могу сделать вывод, что эти созвездия не принадлежат небу нашего мира.

Я не умел анализировать свою зрительную память в отличие от Шурфа и, вдобавок, как и Шурф, астрономией тоже не увлекался. Но что-то мне подсказывало, что в моем бывшем мире таких звезд тоже не было. Хотя это на самом деле совершенно неважно, если ты застрял в чужом сне. И еще херувим этот…

Да, самым интересным в этом мире были не реки и не горы, а шестикрылый поющий ангел. Он медленно брел в нашу сторону по песчаной дорожке и пел что-то странное, как будто восточное. Язык же, на котором звучала песня, был ни мне, ни Шурфу незнаком.

Мы стояли и ждали, когда он подойдет ближе — было понятно, что именно мы и есть конечная цель его путешествия.

— Может, он и есть наш сновидец?

— Не торопись, Макс, скоро мы все узнаем. Но вначале я бы хотел дослушать эту песню. Я, надо сказать, давно не испытывал эстетического удовольствия такого высокого уровня, как сейчас. Песня твоего шестикрылого Шивы звучит как заклинание — ни одной лишней ноты.

— А если он опасен?

— Мы с тобой, Макс, одни из самых могущественных колдунов в Соединенном Королевстве, можно уже хотя бы не бояться опасности. Если это не Лойсо, то мы справимся.

— Ну а если Лойсо, то и справляться нечего — мы с ним кореша, — я предполагал вопрос от Шурфа о том, кто такие кореша, но тут песня прекратилась.

Херувим, услышав про Лойсо, шевельнул верхней парой крыльев, приоткрывая лицо, завешенное светлыми волосами, но это не помешало мне узнать его.

— Да, Лойсо, — ухмыльнулся херувим. — Я давно хотел встретиться с тобой, Макс, да все как-то некогда было. А сам ты обо мне не вспоминал.

Шурф опустил левую руку, которую поднял, видимо, по привычке, ведь на ней не было смертоносной перчатки. Хотя мало ли как он собирался защищаться.

— Я, между прочим, не просто так привел вас сюда. Я решил помочь вам. Этот мир вас просто так не отпустит — это мой овеществленный сон. Я давненько уже его создал и поначалу использовал для отдыха. Тут, конечно, немного пафосно — вечная ночь, бурлящие реки — но, как по мне, так самое то. Под себя и свои нужды создавал. С любовью. Так что вам тут безопасно будет. Но выйти не сможете, пока не решите мою загадку. Ты со своим Рыбником давно близок, но не так, как надо. Не так, как вам надо.

— Откуда тебе знать, как именно нам надо? — Шурфа явно раздражал монолог Лойсо.

— Тсс, Рыбник! Молчи! А то условий задачки не дам, и будете тут вечно сидеть.

Шурф послушно замолчал — глупо было бы спорить с тем единственным человеком, который мог нас отсюда выпустить.

— Так вот, ключевое слово для решения головоломки — «слияние». А дальше решать уже вам. Ходите, смотрите, залезайте на горы, купайтесь в моих реках… Кстати, если поесть захочется, то за горами яблоневый сад имеется. Ну а я не буду вам мешать. Прощайте!

На этих словах Лойсо взмахнул средней парой крыльев и неспешно улетел за горизонт. Выглядело довольно мультяшно, и можно было бы рассмеяться, но мне было не до смеха — задачка Лойсо крутилась у меня в мозгу.

— И что тут с чем тут можно сливать? В речку песок насыпать, что ли? — разочарованно протянул я.

— Не беспокойся, Макс, я предполагаю, что решение задачи для меня не составит особого труда. Я, конечно, был бы не против отдохнуть тут подольше — вместе с тобой прогуляться к горам и в яблоневый сад, искупаться в этих странных реках… Но моя деятельность в качестве Великого Магистра и обещание, данное сэру Халли, не позволяют мне надолго выпадать из своего мира.

Я с любопытством уставился на этого умного дядьку — вон оно как! У меня даже мыслей нет на этот счет, а он уже задачку решил. Ну или собирается решить очень быстро.

— Так что же мы будем сливать?

Шурф слегка улыбнулся и притянул меня к себе, обхватив правой рукой. А левой, той самой, что была раньше смертоносной, стал убирать растрепанные волосы, упавшие мне на лицо.

— Давно пора было это сделать. Но я все оттягивал этот момент: хотелось какой-то торжественной обстановки, хотя бы куда-то в горы Шамхума тебя отвести. Но, сам знаешь, время Великого Магистра расписано поминутно…

Я чувствовал его дыхание на своем лице и больше всего на свете боялся, что Шурф сейчас отпустит меня. Руки мои мелко дрожали, по спине бегали толпы мурашек… Я, кажется, тоже решил задачку от Лойсо Пондохвы, и мне не верилось, что вот сейчас мы все-таки переступим барьер, вокруг которого ходили годами, не решаясь нарушить границу.

Но долго рефлексировать Шурф мне не дал: его мягкие и теплые губы аккуратно прикоснулись к моим, потрескавшимся и сухим от волнения. Руки мои перестали трястись практически мгновенно, а мурашки со спины убрались восвояси всей толпой.

Глаза я закрывать не стал, фиксируясь на темных, как местное небо, зрачках Шурфа — очень хотелось оставить в зрительной памяти его образ, чтобы было потом что анализировать… И боковым зрением я успел заметить, как искажаются и исчезают горы, как разлетаются испуганными птицами звезды с небосклона, а потом почувствовал, как большие руки укладывают меня на что-то мягкое и пушистое и одновременно расстегивают фибулу моего лоохи…

Меня разбудил утренний луч солнца, пробившийся в спальню Шурфа в Иафахе, и еще голос. Приятный баритон Шурфа, напевающий мне ту самую песню на неизвестном языке из сна про херувима-Лойсо. Я потянулся и перелег головой на шурфовы колени. На лоб мне легла его рука, и я подумал, что, действительно, до вчерашней ночи я был близок со своим Рыбником совсем не так, как нам надо.

А вот теперь все точно правильно.

Падать не больно

Было ли это сном? Макс не знал, он кружился в светлых потоках, которые окутывали его тело, касаясь поочередно кончиков пальцев и стекая щекочущей прохладой куда-то к щиколоткам. Потоки были полупрозрачны, будто кисея, эфир… Сквозь их почти нереальную ткань были бы различимы очертания предметов, если бы в этом месте вообще были какие-то предметы. Макс видел только свет, такой теплый, приятный, ласкающий, проникающий сквозь любую, даже самую плотную материю. Хотя плотной материи тут тоже не было. И сам Макс казался себе нереальным и полупрозрачным.

Сначала Максу казалось, что это сами потоки касаются его так — нежно, но уверенно. Но постепенно ощущения стали четче, и в свете потоков проступили очертания рук с длинными пальцами и более чем аккуратным маникюром. А когда Макс смог различить черные закорючки рун на ногтях, то понял, что сам он совсем без одежды. Смущение искрой промелькнуло в мозгу, но было захвачено очередным дуновением свежести и унесено восвояси.

Знакомый силуэт, кстати, был одет по всем правилам: белоснежное лоохи с голубым кантом. Ни единой складочки, ни одной пылинки — все как обычно, между прочим. Но среди почти плотных потоков света эта привычная аккуратность тоже казалась сказочной. Ритм дыхания Шурфа совпадал с ритмом пульсации окружающего пространства, а стук его сердца, как показалось Максу, был контрапунктом в этой симфонии движений.

В какой-то момент Макс стал считывать звучание всей этой изменчивой картинки. Потоки были гитарным рондо — они повторяли одну-единственную тему, иногда уходя в вариации, но все равно потом возвращаясь к основной теме. Сам Шурф звучал гобоем — он звучал ровно и вел свою линию уверенно и спокойно, подолгу задерживаясь на низких нотах. Макс на секунду задумался, что логичнее бы Шурфу звучать виолончелью. И откуда вообще взялся этот гобой?

Пальцы Шурфа звучали совсем иначе — как будто несколько музыкальных треугольников звенели так тонко и пронзительно, что сердце замирало и слезы проступали на глазах.

Сам же Макс был арфой, он был многозвучен, тяжел и в то же время изящен. Мелодия, извлекаемая из его струн тонкими пальцами, была ему самому не знакома. Он звучал и тут же поражался тому, как именно он звучит.

Тем временем эта пьеса для небольшого ансамбля двигалась к своей кульминации — основная тема звучала все громче и быстрее, звон треугольников казался почти агрессивным, а дуэт арфы и гобоя будто отражался в пространстве многократно. И в самой торжественной и громкой части композиции, когда гобой запел пронзительно высоко, а гитара с перебора перешла на бой, Макс почувствовал, как по его телу проходят волны, заставляя сокращаться все мышцы, выгибая спину… От своего крика Макс проснулся.

Да, он был рядом. Он лежал за спиной, обнимая Макса и прижимаясь к нему гладко выбритой щекой. Макс повернулся и спросил, смеясь:

— Так почему ты был гобоем, а не виолончелью?

— Откуда мне знать? В твоих сновидениях я почему-то обретаю самые странные очертания.

Не просмотреть

— Шурф, взгляни, какой странный сновидец, — попросил Макс.

Шурф повернул голову и обвел взглядом открытую веранду трактира. Не так уж много посетителей решалось устроиться тут, на ветру, несмотря на не по-осеннему яркое солнце и ослепительную красоту пожелтевших вахари.

— Тот, за крайним столиком? — уточнил он.

Макс кивнул.

— Что в нем странного? Точнее, странно в нем все, от головного убора до сапог, но ведь это сновидец, разве нет? Ему, скорее всего, даже не холодно. На подобные странности уже никто не обращает внимания. Разве что мерцает он как-то нехарактерно, с серебристыми искрами.

— Вот-вот, нехарактерно. Но ты посмотри на глаза.

Шурф небрежно откинулся на спинку стула, развернувшись вполоборота. Похоже, Макс был прав — глаза худого высокого юноши, одетого в белую сорочку с кружевным воротником, темные штаны, высокие сапоги с отворотами и шляпу с невероятно широкими полями, украшенную перьями, — так вот, глаза юноши были темны как ночь, без радужек, белков и зрачков, сплошная тьма, без проблеска, не отражающая ничего. Шурф слегка поежился.

— Странный, согласен, — сказал он, заглядывая в глаза Макса, тоже как-то вдруг потемневшие и ставшие почти черными. — Ты полагаешь нужным вмешаться? Думаешь, ему нужна помощь?

— Не знаю пока, вроде бы нет, — ответил Макс. — Но почему-то мне не хочется просто так его отпускать. Давай пойдем за ним? Все равно собирались погулять, вот и погуляем.

— Давай пойдем, если тебе так хочется. Что-то мне подсказывает, что твое желание продиктовано отнюдь не служебным рвением, тем более у тебя День Свободы от забот, если ты вдруг забыл, — Шурф вроде бы шутил, но сам со все возрастающей тревогой следил за выражением лица своего друга.

Макс рассеянно слушал его, не отрывая потемневших глаз от сновидца.

— Что ты говоришь? — переспросил он. — Извини, я, кажется, прослушал.

— Я говорил, что тебя не удивляет его наряд, как будто ты уже видел подобное.

— Пожалуй, видел — в исторических фильмах на своей родине. Так одевались состоятельные люди, знать, века за два-три до моего якобы рождения. Ему еще полагается шпага — такое тонкое подобие меча, ее носили на поясе, и молодые шалопаи — вроде этого — дрались на них, отстаивая свою честь. Вообще считалось, что это очень романтичная эпоха, вот парню и снится, что он одет именно так.

— Да, наверное, это выглядит достаточно романтично, — согласился Шурф. — Но тебя не это занимает, а что-то еще.

— Да, — твердо сказал Макс, — занимает. Не знаю что, но это важно. Пойдем за ним, узнаем.

Юноша, впрочем, не спешил уходить. Он сидел за столиком, ветерок раздувал тонкую ткань его белоснежной рубашки. Парень спокойно осматривался по сторонам, внимательно разглядывая посетителей трактира и прогуливающихся горожан.

«Вот это я бы отметил как странность — обычно сновидцы рассматривают город, а не лица всех встречных», — подумал Шурф.

Темные глаза сновидца внезапно уставились прямо на него. Отворачиваться уже не имело смысла, и Шурф не отвел взгляд. Парень равнодушно посмотрел на него черными провалами, потом перевел взгляд на Макса и еле заметно дернулся, как от толчка. Губы его искривились, и он отвернулся.

— И что все это значит? — негромко спросил Шурф.

— Не знаю, — так же тихо проговорил Макс.

— Уходит, — сказал Макс.

Они выждали некоторое время, не спеша поднялись и пошли следом. Следить за парнем было легко: шляпа с развевающимися перьями выделялась в толпе из тюрбанов и простоволосых голов. Словно почувствовав их внимание, юноша стащил с головы шляпу, и по плечам рассыпались длинные каштановые кудри.

Он шел, вглядываясь в лица прохожих, иногда оборачиваясь им вслед. Как и многих других сновидцев, его тянуло к воде, а именно на Гребень Ехо. Посреди моста он остановился у перил, склонился и стал смотреть на реку. Шурф с Максом небрежно оперлись о парапет в нескольких шагах от него.

«Уж не топиться ли он собрался?» — спросил Шурф на Безмолвной речи.

«Посмотри на отражение», — ответил Макс.

Шуфр повернулся к воде и посмотрел. Вместо длинноволосого худенького юноши в воде отражался немолодой коротко стриженый мужчина — видимо, настоящая внешность сновидца.

Глаз отражения было не рассмотреть, но Шурф был уверен, что они такие же, как и у оригинала на мосту. Почему-то это тревожило.

«Ты тоже это чувствуешь?» — вопрос Макса застал врасплох.

«Что — это?»

«Тревогу пополам с грустью», — Макс посмотрел на него с легкой укоризной, как бы говоря — зачем скрывать, если это так?

Действительно, зачем, подумал Шурф. Но поднимавшаяся в глубине души тоска была чем-то настолько интимным, что признаться в ней Максу было совершенно невозможно. Тем более, что он и так все видел, насквозь, как и всегда. Его глаза, бывшие сейчас цвета ночного неба, смотрели прямо в сердце. Макс улыбнулся виновато, отвернулся к своему сновидцу и тут же дернул Шурфа за рукав, указывая ему на удаляющуюся спину. Они поспешили за парнем, боясь потерять его из виду.

— Как ты думаешь, кого он ищет? — спросил Шурф.

— А у тебя не бывает снов, в которых ты ищешь кого-нибудь и никак не можешь найти? — вопросом на вопрос ответил Макс.

Шурф пристально взглянул на него.

— Бывает, — уклончиво ответил он наконец.

— И у меня, — сказал Макс. — Я хожу по незнакомым городам или большим зданиям, ищу вот так же, как он, заглядывая в лица. Особенно после Тихого Города было много таких снов.

— Хоть раз нашел? — тихо спросил Шурф.

— Нашел, — загадочно улыбнулся Макс.

Парень остановился на перекрестке, очевидно выбирая, куда пойти.

— Если он пойдет направо, то обязательно найдет, кого ищет, — внезапно сказал Макс. — Главное сейчас для него — не просмотреть.

— Что у него с глазами? — задал Шурф мучивший его вопрос.

Макс повернул голову — в его глазах стояла звездная ночь.

Сновидец свернул направо, и они пошли следом за ним.

Сновидец вывел их в тихий проулок, где среди заброшенных домов ветер гнал по мостовой осенние листья. Заходящее солнце светило им в глаза, отражалось от гладких камешков мостовой, играло на стеклах окон, превращая их в незрячие, ослепительно сияющие бельма. Парень шел в этом свете, казалось, прошивающем его насквозь, опавшие листья кружились возле его сапог, ветер откидывал назад и развевал его волосы. Он внезапно поднял вверх тонкие руки, и солнце немедленно пронзило широкие рукава рубашки, трепетавшие на ветру, как крылья. Сновидец поднимался над мостовой, плавно и медленно, запрокинув голову и глядя в небо, постепенно превращаясь в свет, растворяясь в нем. Еще можно было рассмотреть руки, протянутые, словно для объятий с кем-то неведомым, кого он искал так долго и наконец обрел, нашел, увидел в свете закатного солнца на тихой улочке Ехо.

— Не просмотрел, — прошептал Макс рядом.

Шурф заглянул ему в глаза. В них плескалась ночь и серебрились звезды. Они притягивали к себе, и Шурф потянулся, повинуясь безотчетному порыву…

— Солнце зашло, — сказал Макс.

Да, солнце зашло. По пустой потускневшей мостовой перекатывались под ветром сухие листья. И не было больше сапог, вокруг которых можно было так радостно завиваться.

— Пошли, — сказал Макс.

Они шли в молчании, на город спускались сумерки, потихоньку зажигались уличные фонари. Озерца разноцветного их свечения радовали, но не грели, и вечерняя прохлада пробирала даже под шерстяными лоохи. Осень. Самое время.

— Пойдем ко мне? У меня есть Осский Аш, — предложил Макс.

— Пойдем, — согласился Шурф и взял Макса за руку. Стиснул холодные пальцы. — Осский Аш — это очень кстати.

Странная поэзия

«Макс, я хотел бы тебя видеть».

«Ты где?» — и не дожидаясь ответа, я шагнул Темным Путем в кабинет Великого Магистра в Иафахе. Ну, а где еще ему быть в шесть вечера, если в это время как раз заканчивается ежедневное совещание со старшими магистрами? Но я ошибся — в кабинете сидели магистры аккуратным полукругом, но самого Шурфа там не было. Собравшиеся смотрели на меня с некоторой долей осуждения, но ни грамма удивления в их взглядах не было. Мне даже обидно стало — я тут материализовался прямо посередине, как демон в пентаграмме, а им это уже и не чудеса вовсе!

— Кххм… Великий Магистр сегодня не совсем здоров, — раздался чей-то хрипловатый голос из-за спины.

— Это первое совещание, на которое он не пришел, — совсем молоденький магистр с наивными, как у Нумминориха, глазами явно намекал мне на то, что Шурфу, скорее всего, нужна помощь. Обладатель первого голоса зашикал на него — видно, информация эта была конфиденциальной. Но когда я все-таки повернулся на сто восемьдесят градусов и стал искать глазами хозяина хрипловатого голоса, он сам, видно, понял, что от ужасного сэра Макса из Ехо негоже скрывать сведения о здоровье его друга.

— Дело в том, что из Мира стала исчезать поэзия.

— Э… Как это? Куда она может вообще деться? И при чем тут Шурф?

— Эх, сэр Макс, он — при всем. Он — истинный ценитель. И при этом — могущественнейший маг. Оказалось, что большую часть его силы ему дает не Сердце Мира, а поэзия. Именно поэтому у Великого Магистра всегда получалось применять Очевидную Магию не только на других материках, но и по ту сторону Хумгата…

— Как-то это странно звучит…

— Да, мы сами понимаем, что это мало похоже на правду. Но, сэр Макс, с тех пор, как несколько дней назад поэзия стала утекать из нашего мира, сэру Шурфу с каждым днем становится все хуже и хуже. Вчера к нам на совещание приходил сэр Джуффин Халли и подтвердил эту версию.

«Макс, ты, похоже не понял меня. Я жду тебя в своей спальне», — Безмолвный зов Шурфа как луч света осветил путаницу мыслей в моей голове. Я наскоро попрощался с магистрами и шагнул в спальню Шурфа Темным путем.

— Что за чушь несут твои старшие магистры? При чем тут сила твоей магии и поэзия нашего мира?

— К сожалению, информация о силе магии со вчерашнего дня устарела. Как оказалось, от поэзии напрямую зависит моя жизненная энергия. Если процесс не остановить, то я скоро умру.

— Нет-нет-нет! Какая чушь! Куда может деться поэзия? Ну, хочешь, я тебе принесу сборники стихов — почитаем вместе. Или даже вот из своего мира могу притащить. Хочешь — с рифмой, хочешь — без.

— К сожалению, возможность читать уже написанные стихи не сильно мне поможет. Хотя я бы не отказался от нескольких томиков поэзии из другого мира. Но это только временно решит проблему. Из Мира уходит сама способность писать стихи, возможность творить. Оказывается, именно она поддерживала мою жизнь, здоровье и могущество.

— Так, стоп! Это уже мне начинает надоедать! Ты же не пишешь стихов.

— Да, но я, как никто другой, чувствую красоту чужого стиха.

— А Джуффин что? Он же все может, он тебя спасет.

— Сэр Халли на Темной Стороне со вчерашнего дня — пытается заштопать дырку в небе над моей головой, — Шурф улыбнулся краешками губ. Он еще и шутит в этом состоянии!

Я стал ходить туда и сюда по комнате — услышанная мной за последние пять минут информация никак не хотела укладываться у меня в голове. Шурф в моем представлении был чем-то незыблемым, вечным, непобедимым…

— А тут ты уже третий раз за последний год помирать собираешься! — продолжил я свою мысль вслух: — То сам себя проклял, то Нуфлин на тебя проклятие наслал, а теперь вообще какой-то повод бредовый! Поэзия, видите ли, куда-то из мира утекает! Куда она деться может вообще?

— Я думаю, причина в тебе и твоей природе Вершителя. Тебе хочется быть значимым для меня, но сам ты почему-то никак не можешь поверить в то, что я в любом случае тебя ценю. Вот мир и подкидывает тебе ситуации, где я оказываюсь в смертельной опасности, а ты получаешь возможность меня спасти. Кстати, я уже даже не переживаю за исход этой ситуации — у тебя есть примерно сутки, чтобы вернуть поэзию в Ехо и не дать мне умереть. И у тебя, безусловно, все получится. Но потом, сэр Макс, я все-таки очень хотел бы тебя попросить переосмыслить свое ко мне отношение. Мне уже порядком надоело быть в смертельной опасности. Поверь, я бы с большей пользой потратил это время на дела Ордена ну или хотя бы книжку почитал. Со стихами.

Грешные Магистры, какой я идиот! Спаситель мира выискался! Из-за моей заниженной самооценки Шурф должен три раза в год оказываться на грани между жизнью и смертью! А Мир-то тоже хорош — ну нельзя же все мои желания так буквально понимать! Да, это была моя любимая в детстве мечта перед сном — я, такой весь из себя крутой, спасаю в последний момент тех, кто в меня не верит. И они тут же понимают, кто я есть на самом деле, и начинают любить-любить-любить. Но Шурф же всегда в меня верил! Почему именно он попадает под раздачу? Я стукнул себя ладонью по лбу — Мир-то, который я якобы храню, как атлант на своих плечах, у нас тоже с регулярной частотой пытается самоуничтожиться, предоставляя мне возможность спасти себя. Черт! Все это светопреставление — только ради того, чтобы я почесал чувство собственной важности, поверил в себя, осуществил свои дурацкие детские мечты?! Сейчас бы самое время уйти в темный угол и там страдать и корить себя за непроглядную тупость. Но на это нет времени — раз я спаситель, то я срочно должен спасать.

— Так, я понял, что я кретин. Сейчас я спасу тебя в последний раз и потом обязательно исправлюсь. Что сделать-то можно, чтоб поэзию вернуть?

— Чтобы вернуть в Мир возможность стихосложения, надо самому начать писать стихи. Запустить этот процесс. Поэты нашего Мира не могут сложить ни строчки — поэзия питает и их тоже. А ты пришелец из другого Мира, у тебя есть шанс воспользоваться поэзией своей родины. Но читать чужие стихи бесполезно, надо именно начать писать.

— Черт! Я ж зарок дал — больше ни строчки. Они все были никудышные. Ну да ладно, для спасения тебя чего не сделаешь! Особенно, когда проблема по моей вине возникла. Где у тебя бумага, скажи мне?

— Забыл сказать тебе самое главное — чтобы вернуть поэзию в мир, стихи тебе придется писать на небе, благо, ты этим навыком уже владеешь. Если писать на бумаге, то процесс будет очень медленным и я… не доживу до его окончания.

— Драные вурдалаки! Так теперь еще и все увидят, что я там рифмовать буду?

— Конечно, ты будешь единственным действующим поэтом в Ехо.

Да уж, Мир подкинул мне очень непростую задачку. Видно, чтобы навсегда отвадить меня от глупых мечтаний о том, как я всех и вся вокруг спасаю… Я подошел к Шурфу, лежащему на мягком полу своей спальни, и опустился на колени рядом с ним. Я хотел ближе рассмотреть его лицо — осунувшееся, бледное… Такие странные шутки судьбы — один из самых могущественных людей Ехо так беззащитен перед Миром, который хочет ублажить своего Вершителя. Я же… я же больше всего на свете хочу, чтобы Шурф был жив и здоров! И плевать, нужен я ему или не нужен, только вот пусть он — будет.

Я прикоснулся тыльной стороной руки к его щеке — как истончилась его кожа! Как пергамент, сухая и хрупкая… Он перехватил мою руку, положив свои длинные пальцы на мое запястье. Его взгляд, спокойный и светлый, как всегда был направлен куда-то в самую сердцевину меня. Он не осуждал меня, и от всего этого слезы подступили к моим глазам. Чтобы не потерять лицо, я потряс головой, ткнулся губами куда-то в самый центр его ладони и так замер.

«Тебе нужно просто поверить в то, что я люблю тебя просто так. Без подтверждений. И тогда у нас все будет хорошо», — он не сказал это вслух, воспользовавшись Безмолвной речью.

На крыше Мохнатого дома вечером обычно тусит целая толпа народу, включающая в себя не только людей, но еще и чудовищ, кошек и собак. Но сегодня все остались внизу — я с большим трудом объяснил всей этой разношерстной компании, что мне в очередной раз нужно спасти мир. Нумминорих все пытался вызваться мне помочь, а от Дримарондо, жалующегося на потерю способности рифмовать, я отбился уже на лестнице. Я, конечно, был им благодарен, но мне нужны были тишина и полный покой.
Дело шло к закату, а значит, у меня еще было время — на закатном небе нет смысла что-либо писать: когда небо потемнеет, то строчки перестанут быть видны. Нужно было дождаться сумерек, чтобы светлыми буквами донести до Мира свои несовершенные вирши. Позор-то какой! Ну да сам виноват. Да и вообще таким образом не вдохновишься.

Я достал чашечку кофе из Щели Между Мирами, закурил и, прикрыв глаза, стал вспоминать сегодняшний шурфов взгляд. Светлый такой и нежный…

Ладно, банальщина, конечно, но зато вполне в стиле угуландских традиций — верлибр как он есть. Откуда вот только вылезла эта религиозная тематика, столь чуждая мне? Ну да ладно, не важно — это первый блин, и пусть он будет таким, каким хочет быть.

Солнце уже коснулось горизонта, небо было ясным — можно начинать. Стараясь делать шрифт как можно меньше — надо же оставить побольше места для других своих творений — я тщательно выводил бледно-желтыми буквами свой первый сегодняшний опус. Цвет, кстати, был подобран не случайно — хотелось, чтоб выглядело действительно как лунная дорожка по морю. Поставив точку, я затянулся сигаретой и внимательно перечитал написанное. Мне даже понравилось, как оно смотрелось на небе. Еще раз проверив запятые, я присел на крышу — вся ночь была впереди. Непростая ночь — именно сегодня должен родиться на свет мой первый сборник стихов. А что, я по мелочам не размениваюсь: сразу без черновика на небо записываю.

Дальше я решил, что нужно что-нибудь веселенькое для смены настроения. И попробовал сочинить частушку. Надо сказать, что это была моя первая в жизни частушка, как-то я всегда был чужд этому жанру. Но чего ради Шурфа не сделаешь!

Заржав в голос, я добавил три восклицательных знака в конце четверостишия и сделал буквы мерцающими разными цветами. Мысленно извинившись перед Махи Аинти, я приступил к дальнейшей порче государственного неба.

Черт, Китай вот совсем не в тему. Но стирать с неба уже написанное я не умел. Вот если только зачеркнуть? Я стал крутить в голове подходящие рифмы: «изнемогая», «большая», «кривая», «ломая» и даже «попугая». О, точно, нашел! Перечеркнув последнюю строчку, я дописал ниже:

Все, в Трехрогую луну я больше не ходок — меня же там засмеют за подобные стихи. Хорошо еще, что в Ехо не принято забрасывать помидорами бездарных поэтов. Надо что-то серьезное написать, эпическое… Балладу про Лойсо, может быть?

А Шурф? Он же все это сейчас читает! Теперь он точно меня разлюбит после такого… Хотя вот баллада мне определенно нравилась в отличие от того, что было написано до этого. Затянувшись очередной сигаретой, я вдруг понял, что дышать мне стало намного легче. И вообще спина распрямилась сама собой. Что-то изменилось в Мире, что-то, от чего он стал более легким. Поэзия возвращается?

Я понял, что важно не просто писать стихи на небе. Нужно это делать более-менее качественно. Если бы я мог выдать что-то действительно гениальное, то процесс возвращения поэзии ускорился бы так быстро, что сразу и завершился. Я решил сконцентрироваться, чтобы решить проблему разом, и стал выводить на небе новые строки. Я целенаправленно решил на этот раз писать лирику.

Смутившись внезапной эротике в своих стихах, я затормозил и потерял настроение. «Утех», «успех», «не для всех»… «апперитив», «миф», «риф», «закатив», «бодипозитив»… Эээ? Что? Ладно, ну пусть будет одно незаконченное. Все-таки стесняюсь я, как дело до того самого доходит, так я краснею и теряю слова. И рифмы, как оказалось, тоже теряю…

Ночь была на исходе. Я удивился, как быстро и незаметно она прошла. Небо было исписано километрами моих попыток сочинить что-нибудь стоящее. Солнце уже показалось над линией горизонта тоненькой, но достаточно яркой полоской, а я так и не вернул, похоже, поэзию в Мир. Кстати, и место на небе почти закончилось. Вот только маленький кусочек неба на северной стороне, даже не знаю, что туда можно уместить…

Я понял, что на крыше я не один, чуть раньше, чем ощутил теплую руку Шурфа на моем плече. Боясь обернуться, я на ощупь дотронулся тыльной стороной ладони до его щеки. Кожа была мягкой и теплой. Выдохнув с облегчением, я повернулся к нему и уткнулся лбом между ключиц. Осознание того, что у меня все-таки получилось, приходило ко мне медленно, постепенно заполняя тело радостью и счастьем.

Шурф нарушил молчание первым:

— Я бы на твоем месте дописал все незаконченные стихотворения. Не люблю незавершенные дела.

— Кстати, а тебе хоть что-то понравилось из написанного мной?

— Конечно! Самое сильное впечатление на меня произвело четверостишие про усы из колбасы.

Жаль, конечно, было разрушать этот прекрасный момент. Но не заржать в голос я не смог.

Русский путешественник

— Послушай, Шурф, почему ты никогда не берешь меня с собой в море?

— В море? Но Макс, боюсь, ты не сможешь провести под водой хоть сколько-нибудь продолжительное время. Ты, конечно, очень талантлив в разных областях истинной и очевидной магии, но тут требуется особая подготовка, и, если ты действительно этого хочешь, я мог бы…

— Да-да, подготовить меня, научить правильно дышать, но на это уйдет лет сорок, я помню. Неужели нельзя как-то побыстрее?

— Можно. Я объясню тебе, что и как делать, а ты возьмешь себя в руки и выполнишь в точности все мои инструкции, призвав на помощь всю свою внутреннюю дисциплину и недюжинную концентрацию. Пойдет?

— Издеваешься. Я понял. То есть прогуляться по дну в твоем обществе мне светит только в том случае, если я на время стану тобой. Обмен Ульвиара?

— Тогда утону я.

— Блин.

— Но есть еще способ.

— Да? Какой?

— Преимущественный Обмен.

— Это как?

— Обмен с преобладанием одной Тени. Мы призовем мою Тень и разделим ее влияние, а твоя Тень, если можно так выразиться, постоит в стороне. Правда, потом она возьмет свое и на время займет главенствующее положение, поэтому нам надо будет вернуться до этого во всех отношениях замечательного момента.

— И ты молчал? Это же шикарно! Я хочу немедленно это испытать! Подумать только — сначала два тебя, потом два меня! Обалдеть!

— Да, мне тоже нравится эта идея. Но надо подготовиться, ты же знаешь, ингредиенты, свеча…

— Конечно, конечно, давай готовиться!

Горела свеча, звучал монотонный голос Шурфа. Макс волновался как никогда. Мысленно повторив про себя инструкцию, выданную другом, он попытался представить себе, как это можно осуществить — дышать строго на определенный счет и ни разу не сбиться, совершить особый вдох и не дышать в течение часа — Шурф решил, что это максимум для первого раза, даже на это время его пришлось долго уговаривать, сначала он хотел ограничиться получасом.

Знакомые уже ощущения от Обмена Тенями не заставили себя ждать. Острота ощущений вкупе с особой четкостью мыслей и общей размеренностью пришли, как всегда, в конце ритуала, и то, что минуту назад мнилось невозможным, показалось вдруг обычным делом, вполне подвластным тренированному сознанию.

Два человека внимательно вглядывались друг в друга, сидя над догоревшей свечой. Затем, не сговариваясь, совершенно синхронно кивнули с явным удовлетворением, поднялись, не говоря ни слова, взялись за руки и шагнули Темным Путем.

Море встретило их легким плеском волн. Горел закат, мягкий красноватый свет заливал пустынный пляж. Макс аккуратно разделся, не глядя на Шурфа и повторяя при этом все его движения, сложил одежду аккуратной стопкой и повернулся к своему другу. Шурф улыбнулся и, получив такую же сдержанную улыбку от Макса, протянул ему руку и пошел к воде. Они аккуратно ступали в ногу, одновременно вошли в в воду и спокойно двинулись дальше. Макс не испытывал ни волнения, ни беспокойства, холодная вода приятно ласкала тело, яркие краски заката дополняли ощущения, теплая рука Шурфа держала уверенно и крепко, и сам Макс так же уверенно сжимал ее в ответ. Он дышал точно на счет, выполнил необходимое количество вдохов и, втянув воздух особым образом, задержал дыхание. Это оказалось несложным и естественным. Волны сомкнулись у них над головой.

Вначале свет еще пробивался сквозь зеленоватую толщу воды. Но чем глубже они заходили, тем темнее становилось вокруг. Тишина становилась все плотнее, органы чувств стали совершенно бесполезны — ни цветов, ни звуков, ни запахов, лишь только касание руки и осязание тверди под ногами. Единственной мыслью, даже не мыслью, а так, отголоском, было сознание того, что только Шурф и мог выдержать подобное, и будь Макс сейчас собою, неизвестно, чем кончилось бы их путешествие.

А когда тьма, казалось, сгустилась окончательно, став совершенно непроглядной, впереди внезапно засветились огоньки, сначала мелкие и редкие, потом все крупнее и чаще, белые, желтоватые, синие и золотые. Казалось, они входили в светящееся облако, встречающее их легким взвихренным танцем, и даже музыка присутствовала в этом танце огней — нездешняя, свистящая и заунывная, она завораживала и пугала одновременно. Волной поднимался восторг, безмерное желание стать такой же светящейся молекулой, крутиться в этой фантасмагории и нескончаемо, вечно вибрировать под странную зовущую мелодию.

Повинуясь внезапному порыву, Макс повернулся к Шурфу. Тот, как будто почувствовав это его движение, тоже повернулся. Они стояли на дне, глядя друг другу в глаза, в которых отражались пляшущие подводные звезды, держась за руки. Два человека, бывшие сейчас одним.

Мелодия набирала силу, закручивалась спиральным многоголосым хором, звездный вихрь сбился в плотное сверкающее кольцо, сомкнулся вокруг них. Сжался и неожиданно распался на мириады блесток. Взвизгнув на высокой ноте, оборвалась песня. В наступившей тишине, окруженные тающими огнями, они обнялись, замерли на секунду, разомкнули объятья и, развернувшись, двинулись обратно.

Закат догорел, на темное, уже не сумеречное небо, огромным крабом выползала полная луна. По лунной дорожке они выходили из моря.

Макс вдохнул полной грудью и запоздало вспомнил, что Шурф советовал не делать сразу полный вдох. Голова закружилась, он не устоял на ногах и упал в воду, вдруг показавшуюся дико холодной. А Шурф, вместо того, чтобы подхватить его, неожиданно рассмеялся. Да что там рассмеялся — заржал, как ненормальный!

— Смотри, Макс! Нет, ты только посмотри на это! — он указывал куда-то на берег.

Макс поднялся, встряхнул головой и поглядел, куда указывает Шурф. На берегу от кромки прибоя две совершенно одинаковые прямые цепочки следов тянулись к двум аккуратным стопочкам одежды, увенчанным одинаково ровно уложенными сверху тюрбанами.

Продолжая хохотать, Шурф побежал к берегу, оставив Макса устало плестись позади.

«Прекрасно, — подумал Макс, — теперь он — я. С той только разницей, что мне холодно, а ему — нет».

Взлетная полоса

— Макс, ты замерз, что ли? — Шурф удивленно поднял брови.

Полностью одетый, только без тюрбана, он весело наблюдал, как стучащий зубами Макс натягивает на мокрое, покрытое мурашками тело скабу и кутается в лоохи.

— П-п-п-р-р-едставляешь, да! — пробурчал Макс.

— Так может рванем куда-нибудь, где потеплее? — Шурф улыбался бесшабашной улыбкой беспечного разгильдяя.

— Т-т-ты мне так н-нравишься в таком виде, что я готов немного потерпеть холод. Но только немного, — Макс усмехнулся. — Где потеплее, говоришь? Давай попробуем!

Макс протянул руку, Шурф с готовностью ухватился за нее. Радостная улыбка, горящие глаза. «Все-таки я на редкость симпатичное существо!» — удовлетворенно подумал Макс, глядясь в свое импровизированное зеркало. И путешествовать с ним таким должно быть очень весело, думал Макс, нащупывая привычную пустоту Хумгата. Маленькая светящаяся точка приближалась, пульсируя. «Только там должно быть тепло, — напомнил себе Макс. — А то я не играю. Мы не играем».

Тепло там точно было. И светло. Снизу было красное, сверху салатовое. А вокруг был неуловимо разноцветный воздух. Присмотревшись, Макс понял, что это тончайшая взвесь радужных пылинок окрашивала атмосферу этого мира. И еще. Они падали, прямо туда в это неспешно надвигающееся красное.

Шурф летел рядом. Точнее, парил с радостной улыбкой на лице. Макс машинально улыбнулся в ответ и тут же спохватился.

— Мы падаем! — заорал он.

— Мы летим! — проорал в ответ Шурф.

Шурф перевернулся в полете и картинно сложил руки на груди, любуясь светло-салатовым небом. Макс бы тоже полюбовался, но что-то не очень получалось.

— Шурф! — снова крикнул он.

— Все хорошо, Макс! Смотри!

Макс посмотрел вниз. К ним приближались огромные красные шары с матовой поверхностью, казавшейся резиновой и упругой. «Пожалуй, ты прав, — подумал Макс, — действительно, все хорошо». Насколько хватало глаз, все пространство внизу было занято этими шарами, вплотную, почти без зазоров, примыкающими друг к другу. Шурф первым крутнулся в воздухе и ногами вниз врезался в пурпурную сферу, спружинившую под ним, как хороший батут. Макс последовал его примеру.

Они перелетали с шара на шар. Макс хохотал, подпрыгивая, и задерживал дыхание, падая вниз. Шурф смеялся тоже, с ловкостью гимнаста крутясь, делая сальто и стараясь взлететь как можно выше. Макс же просто плюхался, как придется, принимаемый в мягкие объятия чудесных шаров. Шурф скакнул как-то особенно высоко и внезапно скрылся за очередным крупным шаром. Макс обеспокоился, резко толкнулся в нужном направлении — и вот он уже летел куда-то к земле.

Очередной, но куда меньший по размерам шарик принял его на себя и легким толчком отправил вперед и вниз. Макс приземлился, не удержался на ногах и сел. Земля тоже была странной, охряно-желтой, мягкой и ноздреватой, как губка. Из нее вверх тянулись толстые синие стебли, почти стволы, на верхушках которых колыхались те самые красные шары, одни выше, другие пониже.

— Это растения, — услышал Макс и обернулся.

Из-за ближайшего ствола вышел Шурф. Он протягивал Максу маленькую копию удивительных растений, всего-то размером с теннисный мячик, на тоненьком синем стебелечке. Макс взял шарик, помял его в пальцах. Маленький цветок, или плод, сминался и пружинил, как резиновый мячик.

Бумс! Что-то врезалось Максу в лоб, не больно, и тут же отскочило.

— Ах ты! — Макс вскочил и тоже запулил в Шурфа своим мячиком. Тот увернулся, хохоча.

Они носились между стволами, кидаясь друг в друга шариками, как снежками. Неожиданно Шурф резко остановился.

— Что это за звук? Ты слышишь это, Макс?

Макс слышал. Издалека раздавались глухие хлопки, как будто лопалось что-то надутое. Хлопки приближались. Самый крупный из шаров над их головами задрожал на своем стебле, и внезапно лопнул с гулким звуком, оболочка обвисла, и вниз посыпалась разноцветная искрящаяся пыль.

Макс провел рукой по рукаву лоохи. Пыль смазалась, превратившись в удивительной красоты разводы. Он глянул на Шурфа. Тот стоял, как невероятная сверкающая статуя, весь осыпанный пылью, тонкие черты лица, раскрашенные поблескивающей пудрой, были особенно выразительны, и пряди волос, впитавшие все краски, безумно красиво спадали на плечи. Макс пожалел, что они одеты, представив на секунду, как они выглядели бы нагишом.

Рев, раздавшийся в следующую секунду, прервал их взаимное любование. Что-то или кто-то завывал, как сирена, рассерженным ревом потревоженного зверя, или хозяина, обнаружившего непрошенных гостей в своем огороде. Похоже, что так оно и было.

Не сговариваясь, они ухватились за руки и шагнули прочь.

Хумгат принял их, радостно взвихрив полы их лоохи и рассыпав в своем не-бытии радужную пыльцу. Мир Стержня потянул к себе, не желая отпускать больше никуда двух самых любимых своих хулиганов.

— Интересно, мы отмоемся когда-нибудь или так и будем ходить с таким сюрреалистичными рожами? — Макс рассматривал себя в зеркале.

— Должны отмыться, — с отчаянием в голосе проговорил Шурф. — Не могу же я в таком виде… в Орден… Ты представляешь, что там будет?

— Произведешь фурор, — хмыкнул Макс и завалился в кресло.

— Кстати, а что такое «сюрреалистичными»? — Макс обреченно вздохнул, заметив знакомый блокнот в руках друга.

Действие преобладающего обмена явно закончилось.

Не говори ни слова

Это был Петербург летом. Город, в котором я даже не подумал переодеваться в местную одежду, полоская полы лоохи в свеженакапанных сверху лужах. А зачем переодеваться? Тут все равно никто не замечает, не обращает внимания на то, кто как одет. Я, собственно, за этим тут иногда и появлялся — очень мне нравилось быть в толпе одиноким и незаметным. Причем важно было не менять при этом внешность и не переодеваться. В Ехо-то меня каждая собака в лицо знает, хорошо еще, что уже не все пугаются Великого и Ужасного сэра Макса. В Петербурге же все были где-то внутри себя. Ни одного прямого взгляда на улице, каждый пребывает словно бы в другом месте. Иногда мне нравилось сливаться с окружающим пейзажем. Ну или настроение особое лирическое нападало. И тогда я — хлоп! — прямиком в Хумгат и в Питер.

В то время, когда я постоянно проживал в этом не особо дружелюбном мире, точнее, думал, что проживаю, я обитал в небольшом городке. Ну, не таком небольшом, чтобы все друг друга знали в лицо, и сплетни о каждом жителе были известны каждому. Но по сравнению с Петербургом мой город, конечно, был мал и слегка провинциален. Это выражалось в пристальном внимании всех к каждому. Критическом таком внимании. И это было… скажем так, малоприятно. Потом, правда, я улизнул из своего родного города сначала в город побольше, а потом и вообще смылся из этого мира. Так вот, в родной город я не хотел бы вернуться даже на пять минут, зато Петербург часто попадал в мое настроение.

Так случилось и на этот раз. Выскользнув из спальни в Иафахе якобы вниз помыться, я на самом деле смылся в Хумгат, а потом сюда — под проливной дождь. Все-таки помыться мне пришлось, хоть и холодной водой. Я брел какими-то пустынными переулками в районе стрелки Васильевского острова, продуваемый насквозь всеми местными ветрами. Но это не мешало, наоборот, соответствовало моему настроению. Правда, в какой-то момент я все-таки решил, что встречаться с насморком мне бы не хотелось, и забрел в арку, где высушил одежду заклинанием, решив переждать дождь.

Хорошо бы еще кофе выпить, причем, в какой-нибудь кофейне, а не на ходу, вытянув чашку из просушенного рукава лоохи. Нет, я-то обычно как раз люблю пить кофе на ходу. Но это не мешает мне под настроение любить пить кофе в каком-нибудь уютном заведении. И уже не помню, существовала ли та маленькая полуподвальная пекарня там в арке изначально, или город поспешил ее материализовать специально для меня. Да это и не важно. Сначала-то я ее в любом случае не заметил. А вот теперь увидел — и сразу зашел.

В пекарне сидел один-единственный посетитель, чье лицо было мне до боли знакомо. Нет, я не подумал о том, что встретил кого-то похожего. И не удивился совсем. Так всегда и происходит — мы вместе слишком долго, так что у меня не осталось возможности скрыться от него. Да я и не хотел скрываться, мне было любопытно, где и как он найдет меня в этот раз. Я подсел за его столик, внаглую откусил кусок от его свежайшего заварного пирожного, взял его за руку и тыльной стороной приложил к своей щеке.

Так мы сидели молча какое-то довольно продолжительное время. А потом я не выдержал, доел его пирожное и нарушил всю эту тишину.

— На меня же совершенно невозможно сердиться?

— Невозможно, — согласился он, почти улыбнувшись.

— Что ты придумал на этот раз? Для чего ты искал меня?

— Ты же знаешь, для чего я каждый раз нахожу тебя. Но на этот раз моя официальная версия звучит так. Я заметил, что ты не дошел до бассейнов для омовений.

— Ага, и зубы не чистил.

— Я до сих пор не понимаю твоих манипуляций с этими волосатыми палочками и мятными тюбиками. Пора бы выучить специальное заклинание для чистки зубов.

— Ты слишком многого от меня хочешь. Я и так вот недавно не просто выучил высушивающее заклинание для одежды, но и успешно применил его сегодня.

— Я заметил и оценил.

Мы опять замолчали и некоторое время смотрели друг другу в глаза. В этот раз не выдержал первым Шурф.

— И что ты находишь в этом мокром городе без солнца? Ну, кроме Эрмитажа.

— Кроме Эрмитажа тут еще Этнографический музей есть, сегодня свожу тебя туда. А солнце… оно для меня в отраженьи твоих глаз. И, знаешь, мне этого достаточно.

Колесо

Иногда надо побыть одному. Просто посидеть на крыше, покурить, глядя на завивающийся в воздухе дым. Выпустить несколько дымных колечек — искусство, которому научил меня недавно Шурф. Правда, из трубки они получаются лучше, но и сигаретный дым подходит — если немного помочь себе магией. Одно кольцо делается совсем большим, окружает меня и плавно опускается на крышу, лениво укладывается вокруг плотным дымным валиком. У меня в кармане мелок, я достаю его и обвожу кольцо по контуру: словно Хома Брут, ползаю на коленях и рисую волшебный круг. Вот так. Я сажусь в его центре, дым уже растаял, но меловый круг остается — маленькая смешная страна, в которую нет входа никому, кроме меня.

Я устал. Я всегда был открыт для всех, окружающие всегда делились на друзей и врагов, и первых всегда было неизмеримо больше. И это прекрасно. Но я — устал. Я устал развлекать вас историями и анекдотами. Я устал шутить и зубоскалить. Я прихожу в гости, как актер на премьеру. Я не против, мне нравится. Но иногда… Я хочу остаться один хотя бы здесь, в границах своего круга. Я хочу сам решать, кого мне пускать сюда. Да мне и решать не надо, все уже давно решено. А остальные пусть стоят там, за чертой. Не надо заглядывать за нее, не надо искать большего — я же не лезу в ваши круги, и вы не лезьте в мой. Здесь — я. А я — это не просто. Вам не страшно, господа и дамы? Тут может быть бездна, которая снесет вам крышу. А может быть ад или рай, и Харон поджидает вас в своей лодке. Остерегайтесь переступать чужие круги! Особенно без приглашения.

Чтобы получить доступ, себя придется сжечь. Спалить без остатка, или вы так и останетесь праздным созерцателем, впустую любопытствующим гостем. Только прошедшим через огонь дается привилегия на вход.

У меня в пальцах остатки мелка. Совсем мало, но хватит, чтобы написать ровно четыре буквы. И я пишу имя того, кто давно в моем круге. Мелка как раз хватает, и я раздавливаю последнюю крошку о серое шероховатое покрытие крыши. Пальцы испачканы мелом, как пеплом, и я вытираю их о край лоохи.

Его сейчас нет рядом, но все равно он как будто здесь. Тот, кто уже вошел, уже стал отчасти тобой. И бездны его не страшат, так как это его бездны тоже.

Вот кто мог бы рассказать о защитных кругах! Об идеальных, непроницаемых, прочных, вызывающих невольное уважение и одним своим видом отбивающих желание сунуть в них любопытный нос. Снаружи — пожалуйста, я любезен, умен, снисходителен и вообще прекрасный собеседник. Но заходить я вас не приглашал. И не надейтесь. Это опасно, в конце концов.

Полная моя противоположность. Насколько он замкнут — настолько я открыт. Насколько я мягок — настолько он тверд. Насколько он холоден — настолько я вечно горю бестолковым огнем. Но в его круге вписано одно имя, и это имя — мое. И это, пожалуй, главное.

Отголоски

На левой набережной Хурона ночью так тихо, что слышно даже дыхание Шурфа, стоящего за моей спиной, а он, как известно, мастер дышать бесшумно. Более того, мне даже кажется, что я слышу счет в его голове, — сейчас он дышит на семнадцать. Это забавляет меня — почему он выбрал именно это число? Оно же простое… Интересно, есть ли в местной математике понятие простых чисел? Но спросить я не решаюсь — не хочется нарушать тишину этой ночи. И Безмолвной речью тоже отвлекать не хочется — он же считает.

У края неба дрожит легкое марево приближающегося рассвета. Еще не скоро, но уже понятно, что он будет. Какие-то неизвестные мне звезды на небе складываются в неизвестные созвездия. Я совсем не астроном и за все эти годы не выучил названий небесных светил. Да и не важно это.

Вообще ничего не важно, если за спиной стоит Шурф, руки которого легко лежат на моих плечах. А с другой стороны эта тишина, слегка нарушаемая плеском волн, эти безымянные для меня звезды, ожидание рассвета — все это как будто дополняет состояние полного счастья. Моего счастья.

Самые ценные для меня — такие минуты тишины. Они возникают спонтанно. Иногда утром я просыпаюсь раньше и застаю Шурфа сидящим на подоконнике с блокнотом. Тогда я молча подсаживаюсь к нему, распахиваю окно в сад Иафаха, ну или во внутренний двор Мохнатого дома, — уж где заснули, там и проснулись. Мы же не лунатики Темным Путем во сне ходить. Сначала мы просто сидим молча: он пишет, я дышу свежим утренним воздухом. Потом я протягиваю ему пачку ментоловых сигарет, он, не отрываясь от своего дела, не глядя вытаскивает одну, прикуривает щелчком пальцев и затягивается. Где-то на середине сигареты откладывает свой блокнот в сторону, и мы встречаемся взглядами. Это значит, что пора добыть для него из Щели Между Мирами чашечку чая. И только после того, как заветный чай оказывается в его руках, он заговаривает со мной. Я радуюсь этому каждый раз — вот, дождался же, не нарушил первый молчания, не помешал, не сбил. А с другой стороны так жалко упущенного момента тишины.

Я как жемчужины их собираю — эти капли безмолвия. Наверное, когда-нибудь я сложу из них вечность. И подарю ее Шурфу. Даже лучше не так — я разделю ее с Шурфом. Преломлю, как хлеб. Пусть она будет наша, общая. В ней будут все наши хрустальные рассветы, все утренние сигареты, все ночные прогулки — вообще вся наша общая тишина. Ведь именно в ней рождается счастье.