Chapter Text
Пролог
Конец начинается двадцать четвёртого января две тысячи седьмого года.
Конец — это то, что люди шестьдесят предыдущих лет называли Третьей мировой войной, и вот она всё же становится реальностью. Никто такого не предполагал, всё происходит слишком быстро. В конце концов, первые две мировых войны длились четыре и шесть лет соответственно, с другой стороны, до самого сорок пятого ни у кого в загашнике не было водородных бомб.
Примерно так всё и происходит.
Война начинается двадцать четвёртого января, когда США внезапно, без предупреждений, нападают на Иран (официальная причина: конечно же, разработка ядерного оружия); но этим дело не заканчивается. Естественно, три дня спустя организовывается срочная встреча представителей ООН, но единственным результатом становится то, что Китай встаёт на сторону Ирана, Россия выжидает в стороне, почти весь Евросоюз поддерживает США, Швейцария сохраняет нейтралитет, а нескольких городов в южном Иране больше не существует.
Война и правда длится не слишком долго.
Месяцем позже Северная Корея нападает на Пакистан, Пакистан атакует Иран, Иран объявляет войну Израилю, США отправляют дополнительные войска в Иран и Ирак заодно, Китай всё еще на стороне Ирана, Россия всё ещё не делает ничего, ООН распадается.
Поначалу вроде бы временно, но так получается, что встреча двадцать седьмого января становится последней в истории ООН.
Два месяца спустя Россия встаёт на сторону Китая. Через два дня после этого одновременно и на Вашингтон, и на Лос-Анджелес падают две водородные бомбы, и в то же время США сбрасывает две на Пекин. Из-за пекинских бомб умирает восемь миллионов человек, вдвое больше погибает в США, но вместе с Вашингтоном, большей частью Нью-Йорка и Лос-Анджелеса уходит в небытие Сенат, Белый Дом и Пентагон. Воцаряется хаос. Тем временем Северная Корея нацеливает снаряды на США, и хотя водородные бомбы больше не применяются, ещё несколько месяцев повсюду проходят военные действия. Второго мая, когда во главе государства так никто и не встаёт, некоторые штаты объявляют об отделении, причём совсем не мирным путём. Этому примеру следуют и все остальные.
Вот когда начинается вторая Американская Гражданская война, вот когда США остаются одни. В конце концов, люди просто-напросто занимались саморазрушением, смысла в том, чтобы продолжать, больше нет.
Однако в течение следующего месяца Россия объявляет войну Китаю, Пакистан поддерживает Россию, Индия нападает на Пакистан, Европа пытается сплотиться против России, а Швейцария забывает про нейтралитет.
В июне большая часть европейских государств находится в состоянии войны друг с другом и Россией, вся Африка охвачена жуткой, бесконтрольной гражданской войной, Лондон после китайской водородной бомбы представляет собой выжженную пустошь, Израиль перестаёт сопротивляться, и склады, где было спрятано ядерное оружие, взлетают на воздух, забирая с собой большую часть территории.
Каким-то образом всё заканчивается, когда относительно небольшая группировка русских террористов (во всяком случае, так их называли в новостях, когда всё только начиналось и новости еще транслировались, но на самом деле террористами они не были) крадёт биологическое оружие с заброшенного полигона на острове Возрождения, к тому моменту уже никак не охраняющегося.
В течение следующего месяца от сибирской язвы погибает половина населения Европы, та же ситуация наблюдается в Китае. Большая часть стран капитулирует, Китай капитулирует, от Пакистана и Ирана ничего не остаётся, США все ещё охвачены гражданской войной. К концу июля Россия диктует новый мировой порядок, но Франция отказывается сдаваться без боя, и на Москву, Владивосток и Санкт-Петербург падают три последние водородные бомбы.
В августе Россия лишается трёх четвертей населения, что приводит европейские страны к какому-то шаткому перемирию, Англия представляет собой огромный реверсивный магнит, распространяющий радиацию, большинство стран Южной Америки воюют друг с другом, Африка зализывает раны после мясорубки гражданских войн, которые на тот момент вроде как подошли к концу, население Китая сокращается до десяти миллионов человек, Иран, Пакистан и большая часть Индии уже даже физически больше не существуют, потому что девяносто процентов их населения погибло, девяносто восемь процентов территории представляют собой пустыни, а радиация убила не меньше людей, чем сброшенные в самом начале бомбы.
Не остаётся ни одной страны с хоть сколько-нибудь стабильным правительством.
В общем, всё кончено.
Отчасти они были правы. Это точно было что-то вроде Апокалипсиса, но никто не говорил «это не Бог, мы это сделали».
Потом, когда всё закончилось, не случилось Вознесения, не проявилось ни единого признака того, что конец света близок.
Возможно, это был не тот самый Апокалипсис.
Радиоактивными дождями, конечно. Облака разносят радиацию повсюду, за исключением нескольких мест, на которые тратить водородные бомбы никто не посчитал нужным, а места эти слишком далеко от эпицентров бомбёжек (Африка, Австралия, Южная Америка), и, вероятно, только благодаря этому остатки человечества не погибли скорой и мучительной смертью. Но в то время как в этих областях деревья выживают (никто больше не беспокоится о том, что погибнет влажный тропический лес), в мире на верхней части карты этого не происходит.
Что оставили бомбы, то добивают дожди. К концу две тысячи седьмого года девяносто восемь процентов поверхности поражённой бомбами или дождями земли превращаются в высушенную пустошь. К середине две тысячи восьмого наткнуться на дерево в США, России, Англии или Китае — всё равно что лицезреть чудо.
Потом действительно опасные дожди прекращаются, но тем, кто пережил войну, бомбы и дожди, приходится жить в мире, где небеса постоянно затянуты облаками. Выжившие ученые не могут найти объяснение, ещё и потому, что у них больше нет оборудования, хотя это всё равно не имеет особого значения. Либо солнце как-то пробьётся через белые облака, из-за которых небеса будут казаться сплошной белой простыней, либо в зимнее время оно особо не покажется, и, подняв взгляд, можно будет увидеть затягивающий небо серый или почти чёрный занавес. На рассвете и закате облака сменяют все возможные оттенки от жёлтого до красного.
Когда они становятся красными, создаётся ощущение, будто небеса залиты кровью.
Между тем выжившим — в любой стране — становится всё сложнее давать жизнь детям. Женщины перестают беременеть, а когда им это удаётся, в девяти из десяти случаев беременность заканчивается выкидышем. За весь две тысячи восьмой год в том, что раньше было США, рождается всего двадцать детей, и трое из них умирают в течение следующих десяти месяцев.
Люди говорят, что всему виной дожди. Кто-то пытается шутить, что Боб Дилан был совершенно прав, а ведь хорошо, если хотя бы у пары человек найдётся время на праздные размышления о Бобе Дилане и жестоком дожде, который собирался пролиться на землю, а теперь это стало реальностью. Спустя какое-то время люди действительно больше не болеют и не умирают на месте, случайно выпив некипячёную дождевую воду, и именно тогда все допускают, что дожди больше не несут тотальной угрозы. Это всего лишь допущение, но всё же лучше, чем ничего.
В конце концов, жизнь продолжается.
Вроде того.
Дин Винчестер нечасто признаёт правоту собственного брата, когда ошибается сам, но прямо сейчас он думает, что самое время уступить. Ну, правоту брата он признаёт у себя в мыслях, а не вслух, да и вряд ли сможет сказать это хоть кому-нибудь, даже будучи в полном одиночестве, но всё же. Сэм был прав.
«Да ладно, чувак, это же твой день рождения. Я знаю, сейчас твоя очередь отправляться за припасами, но, знаешь, никто не будет тебя винить, если ты попросишь кого-нибудь о подмене. У тебя уже лет сто не выдавалось и пары часов лично на себя, просто позволь съездить кому-нибудь ещё. Знаешь, именно в этот день в округе вылезают психи всех возможных мастей. Можешь зайти к нам в гости, а я проверю, чтобы Джесс собрала сколько-нибудь приличный ужин, или можем попросить Эллен, уверен, никто не будет возражать, если…»
Дин оборвал его и всё равно отправился за припасами, потому что правила есть правила, сегодня его очередь, и он никому не позволил поехать вместо него. Особенно потому что — как и сказал Сэм — в этот день повсюду ошиваются психи, а разбираться с ними Дин умеет куда лучше всех остальных поселенцев в их небольшом лагере, так что аргумент слабоват. Дин качает головой и щурится, медленно ведя машину и пытаясь вызывать как можно меньше шума, когда выбирается за пределы того, что когда-то было окраинами Лоуренса. До грёбаной Третьей мировой и Второй гражданской, конечно же.
Давным-давно Дин жил в Лоуренсе. Это был милый городок, и все они были там счастливы. Он, его брат и их семья. Во всяком случае, до две тысячи третьего. Итак, их мама умерла раньше, когда Дину было десять, а Сэму шесть — авиакатастрофа (Дин ненавидел летать, если только его к тому не принуждали обстоятельства, и на то были причины) — но отец вырастил их правильными, хорошими людьми, и они ни в чём не испытывали недостатка. Никогда. Какое-то время всё шло хорошо, действительно хорошо, пока их отец не погиб в автомобильной аварии в тот проклятый богом год. Дин тогда понял, что у них никогда не хватит денег на оплату обучения в колледже для брата. Видите ли, Дин никогда не любил учиться: он получил диплом об общем образовании, нашел работу в гараже и был этим вполне доволен, но Сэм… Сэм был умным и хотел заниматься, и ему нужно было учиться в правильном месте. В итоге Дин поступил на военную службу и отправился в Ирак.
Знаете… Третья мировая она ёбаная Третья мировая и есть, да и всё остальное тоже было не погулять сходить, но годы с две тысячи третьего по две тысячи шестой были худшими в жизни Дина. Так вот. Он заработал достаточно, чтобы Сэм спокойно пошёл в колледж, ему приходилось терпеть самолёты, и, знаете, он прошёл долбаную войну прямо без сучка без задоринки. Так и было до того самого момента, когда он вернулся домой с ранением, почти разворотившим колено (не совсем, конечно, у него просто остался очень, очень жуткий шрам, а поскольку сегодня подморозило, то вождение причиняет ту ещё боль), частичной глухотой на право ухо из-за слишком близко взорвавшейся гранаты и списком медикаментов длиной с экватор. Какое-то время Дин даже следовал предписаниям, а потом перестал, потому что когда половину дня дрыхнешь, а вторую половину бродишь в полукоматозном состоянии, это бесит. Дин обзавёлся почти еженощными жуткими кошмарами, лёгкой хромотой, чего почти никто не замечал, если специально не присматривался, и привычкой всегда идти по правую сторону от людей. Однако у него был всего год на то, чтобы посокрушаться по этому поводу (ну хотя бы Сэм уехал учиться в Калифорнию, даже Стэнфорд, и это было к лучшему, потому что Дин с одной стороны очень гордился братом, а с другой стороны однажды ночью ему удалось перебудить всех соседей диким криком, так что даже хорошо, что он остался один), а потом… что ж, его нашла очередная война. Его брат приехал в Лоуренс за день до того, как Пало Альто смела к херам первая бомба, а месяцем позже Дин уже учил его стрелять, потому что люди из чёртовой Небраски и прилегающих штатов отстреливались, случись чему-нибудь показаться вблизи границы.
Вокруг стоял бедлам, и оказалось, что Дин был одним из немногих людей в округе, кто действительно прошёл войну — хоть какую-то войну — и не сошёл с ума или не был на пути к этому. Когда Небраска и Колорадо решили напасать на Канзас (независимо друг от друга), Дин при помощи Сэма смог собрать вместе максимальное количество горожан и заставил всех переехать в лагерь, который раньше был чем-то вроде оздоровительного курорта. Поначалу было несколько странно, но в конце концов, после того как они выбросили всё бесполезное салонное барахло, территория оказалась достаточно большой, с системой отопления, работающими душевыми и небольшими хижинами, по которым все и расселились. Не на что жаловаться.
Три дня спустя Лоуренс подвергся бомбардировке, и люди решили, что Дин заслуживает доверия, не говоря уже о том, что он был тем, кто знал, что делает. Вот как получилось, что теперь он грёбаный лидер проклятого лагеря. Дин руководит их поселением уже почти два года и довольно хорошо справляется со всеми делами, а Сэм среди всего этого безобразия даже нашёл себе девушку. И вот как получилось, что Дин сейчас ведёт полный консервов, туалетной бумаги и прочих предметов гигиены джип, одну руку положив на руль, а вторую — на устроенный на колене дробовик. Он ненавидит эти еженедельные поездки за продовольствием, в основном потому, что приходится мотаться в город-призрак, но иначе никак. В Лоуренсе встречаются люди из разных лагерей, ведь теперь эта земля ничья, и там можно обменяться тем, что удалось добыть за прошедшую неделю при набегах на другие ничейные земли и заброшенные армейские склады, во всяком случае, пока в таковых ещё что-то остаётся. Но Дин не думает, что запасы там подойдут к концу в ближайшие два года как минимум. Все, кто остался в округе, теперь живут по лагерям, но перемирие заключено не так давно, и систематические вылазки начались ещё до него.
В этот раз у их лагеря оказались свободные одеяла, а у Бобби был запас туалетной бумаги, что — если спросите Дина — стало отличной сделкой. Чак, глава склада, будет в восторге. Он неделями жаловался на недостаток туалетной бумаги, и не сказать, чтобы был в этом неправ. Так или иначе, Дину нравится Бобби. Тот был другом отца и со времён динозавров жил на другом конце города, и иногда Дину хотелось, чтобы Бобби был с ними, с другой стороны Бобби тоже прошёл войну и не чокнулся на всю голову, так что даже хорошо, что у Дина есть место, чтобы объединять людей. Иногда Дину хочется, чтобы кто-нибудь поднял грёбаное восстание, нашёл способ собрать вместе всех людей и сообразить что-то вроде правительства. Демократию, диктатуру, монархию, долбаный военный режим — ему насрать, если всё это безумие прекратится, а он сможет отдохнуть. Но такого везения ему не видать.
Он ненавидит поездки за припасами, потому что, в то время как гражданская война официально закончилась (читай: спустя полтора года люди до тошноты устали истреблять друг друга, и все решились на худо-бедное перемирие), ничейные земли кишат думающими, что все ещё воюют, идиотами, которые не колеблясь выстрелят в любой момент, особенно если тебе не повезло вести полный продовольствия джип. Дину нередко случается проезжать мимо трупов по пути до Лоуренса, и он пытается не давать этому зрелищу влиять на себя. Была война, да, но теперь это нечто иное и… ну, он устал видеть мертвецов. Правда, это не имеет значения. Что есть, то есть, и ему остаётся только смириться.
«Чёрт, — думает он, когда начинает дрожать колено, — вот же блядство».
В конце-то концов, он только разменял четвёртый десяток, а чувствует себя при этом, представьте себе, на все грёбаные шестьдесят. Ну да пофиг. Теперь он просто поведёт чуть медленнее, внимательнее, доберётся до лагеря и ляжет спать, надеясь, что именно в эту ночь не увидит кошмаров, а завтра вместе с Сэмом и несколькими добровольцами отправится разведать, не удастся ли найти что-нибудь достаточно ценное, чтобы обменять на топливо. Завтра будет другой день, это точно, и…
Именно тогда он слышит крик.
На самом деле он слышит, как кричат двое. Ему кажется, что это мужчина и женщина, вот только женский крик резко прерывается, почти сразу. Дину правда стоило бы ехать прямо и игнорировать происходящее, но это не в его манере, поэтому он останавливает машину и смотрит влево. По другую сторону дороги горят костры — он едва выехал из города, так что это стандартная часть пейзажа, — но нужное ему место находится достаточно далеко, чтобы никто не смог увидеть или услышать его самого (пока), но и достаточно близко, чтобы он стал свидетелем происходящего.
Дин видит троих одетых в лохмотья мужчин, лица которых не внушают ровным счётом никакого доверия, один из них словно какую-то сломанную куклу отбрасывает в сторону одетое в обноски тело девушки, в своё время явно бывшей рыжеволосой красоткой: бледная кожа покрыта синяками, горло перерезано, кровь уже растеклась по земле немаленькой лужей. Она была одета в юбку непонятно-белого цвета, и сейчас эта юбка вся в крови, явно пролившейся не из горла.
«Господи», — думает Дин. Вот только ничего необычного тут нет. Он вздрагивает, ощущая после какое-то облегчение, во всяком случае, это позволяет ему собраться. Дин в ужасе от осознания того, что придёт день, когда при виде такой картины он даже глазом не моргнёт. Он знает, что так и будет. Он своими глазами наблюдал такое достаточно часто, чтобы понимать: это случится и с ним.
Однако мужчина все ещё кричит, по крайней мере, один из парней закрывает его рот ладонью и орёт, чтобы он просто заткнулся. Если он послушается, то они управятся быстро и, может быть, даже оставят его на второй круг, прежде чем проявить милосердие. Мужчина выглядит молодым, пусть даже со своего места Дин не может нормально его рассмотреть, а одежда на нём видела и лучшие времена. Ещё один парень держит его за плечи со спины и тянет за пояс потёртых джинсов, в то время как третий удерживает его на месте, а первый затыкает рот. Да и не сказать, чтобы парень особо сопротивлялся.
Дину правда стоит уехать. В лагере и так достаточно людей, и ещё один им не особо нужен, не говоря уже о том, что если очередной псих выскочит из какого-нибудь заброшенного дома, то все припасы будут похерены.
И всё же. Это не в его стиле. Дин всю свою жизнь заботился о людях. Когда умерла мать, он заботился о брате, в Ирак он отправился, в основном чтобы раздобыть денег, но ещё из-за нерушимой веры, что они помогали населению (наивный, какой же наивный он был тогда). Теперь он заботится о ста пятидесяти людях, в том числе совершенно незнакомых ему, и если он сейчас уедет, то крики этого бедолаги не дадут ему спать всю ночь. А ему это на хрен не сдалось. С него и так достаточно мешающих уснуть криков.
Что ж. Пошло оно всё. Дин поворачивает налево, прибавляет скорость, а потом резко тормозит в полуметре от разворачивающейся картины, ублюдки окончательно разрывают то, что у бедняги было за рубашку, и расстёгивают джинсы, в то время как один из них уже ставит его на колени. На секунду Дин встречается взглядом с молодым парнем, и тот смотрит на него с такой надеждой — будто увидел грёбаное второе пришествие, — что Дин просто не сможет уйти отсюда. Прежде чем троица успевает среагировать, Дин распахивает дверцу и прицеливается в голову мудака, закрывающего ладонью рот мужчины. Все трое поднимают руки, и Дин рад, что эти придурки не пытаются выкинуть какую-нибудь глупость. Очевидно, у него лицо человека, который не будет терять время.
— Отошли подальше, — ровно говорит он, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица. — Медленно. И сейчас же. Или головы слетят, у всех троих.
Он бы действительно с радостью избежал этого. Ему не хочется никого убивать, или стрелять, или вообще производить какой-либо шум.
Один из троицы смотрит на него.
— Эй, чувак, если тоже хочешь, мы можем поделиться. Серьёзно, это…
— Увидев это, — отвечает Дин, кивая в сторону бедной девушки, — я должен бы уже сделать миру одолжение и пристрелить вас. Но, к счастью для вас, сегодня у меня хорошее настроение. Более-менее. Поэтому вы трое сейчас съебётесь ко всем хуям и отвянете от него. Сейчас же, я сказал. И это последнее предупреждение. Я ясно выражаюсь?
Похоже, выразился он предельно ясно, потому что все трое, переглянувшись, действительно отступают. Дин не опускает дробовик, пока они не скрываются в ночи, а потом глубоко вдыхает. Теперь ему нужно действовать быстро — он и так уже слишком тут задержался. Чёрт подери, ему не хочется отходить от машины, но вот стоящий на коленях парень дрожит как лист на ветру (ну естественно, холодно же что пиздец, а на нём почти ничего не осталось) в нескольких футах от машины, а у Дина хорошая реакция. Точно, всё будет быстро.
Он хватает одно из оставшихся одеял, которыми прикрывал лежащие на заднем сидении консервы (даже так их хватает, чтобы всё накрыть), и выбирается из машины, а потом опускается на колени напротив парня, быстро осматривая его. Тому на вид около тридцати, бледность кожи почти нездоровая (хотя всё дело может быть в холоде), тёмные волосы, давно не видавшие ножниц, чрезмерная худоба, все ещё безостановочно дрожит. Господи. Дин осторожно кладёт ладони на плечи парню, пытаясь не кривиться, когда ощущает, насколько ледяная у бедолаги кожа. Он старается не спугнуть. У Дина на секунду слова встают комом в горле, когда парень поднимает на него взгляд самых больших глаз, что Дин видел за всю свою жизнь, он в этом поклясться готов. Эти глаза ясные, чистого синего цвета, от их вида прямо-таки дыхание перехватывает, и они смотрят с такой благодарностью, что Дину кажется, будто его сердце пропускает удар. А потом он осознаёт, что не может слишком долго тут задерживаться.
— Эй. Послушай, я знаю, тебе наверняка нужно время, но я на выезде за продовольствием, а в округе немало людей, которым может пригодиться содержимое машины.
Увидев, что парень начинает паниковать, но при этом даже сказать ничего не может — так его трясёт, — Дин сжимает его плечо.
— Нет, я не бросаю тебя здесь. В смысле, при таком раскладе ты считай покойник, а я не для этого тут устроил небольшое шоу, но мне нужно, чтобы ты встал на ноги и забрался в машину, и мы смогли бы уехать. Потом мы со всем разберёмся, но сейчас… вот, возьми.
Он накидывает одеяло на плечи парня и помогает ему встать, скривившись при понимании, что на том нет обуви. Но парень всё равно встаёт, а это куда больше, чем на что Дин мог надеяться. Дин открывает ему дверь, понимая, что от таких дрожащих и завёрнутых в одеяло рук толку мало, а потом захлопывает её, когда парень, наконец, умещается на сидении. Он обходит джип к своей стороне, а потом сваливает из этого места ко всем хренам, благодаря всех, кого только можно, что никто не заметил представления.
Вот только Дин отчётливо слышит, как зубы парня отбивают чечётку, и это сводит его с ума. Поэтому, отъехав достаточно далеко, Дин останавливает машину и тянется за ещё двумя одеялами — все равно они прямо сейчас никому не нужны. Дин протягивает их парню, и тот заворачивает ноги в одно одеяло и натягивает на плечи поверх предыдущего другое, Дин вытаскивает флягу с виски, которую всегда носит в куртке, и протягивает её своему пассажиру.
— Выпей. Должно согреть.
Принимающая флягу рука дрожит куда меньше, чем раньше, и пусть даже Дин уверен: половина виски оказывается на одеяле, парень хотя бы откашливается пару раз, на щеках проявляется цвет, а прямо сейчас этого более чем достаточно. Потом парень делает ещё один маленький глоток и отдаёт флягу обратно.
— Спасибо, — прокашлявшись, говорит он. Дина за последние два года благодарили уже чёртову кучу раз, но вот это «спасибо» кажется самым искренним на его памяти, и на секунду это ощущение ошеломляет его. — О, спасибо, — повторяет парень. У него довольно низкий и глубокий голос, и Дину на какой-то миг вспоминается бархат.
Да о чём он, блядь, вообще думает?
— Эй, ничего особенного. В смысле, ну, да, наверное, для тебя это очень даже особенное, но… забей. Я не мог просто проехать мимо.
— Трое проехали. Пока… пока она… Анна…
— Анна? Та рыжая?..
— Да. Просто… ты был единственным.
— Она… она была твоей девушкой, или что? Если…
Парень качает головой, зубы его, к счастью, стучать перестали.
— Нет. Нет, мы просто… оказались не в том месте и не в то время. Она не… она не заслужила…
Он сбивается с мысли и качает головой. Дин понимает, что его заставили смотреть. Уёбки. И всё равно есть в парне что-то странное — он не выглядит особо приспособленным к новому мировому порядку, а Дин ни разу не встречал никого, хоть сколько-нибудь не приспособившегося. Он думает, что в его лагере почти никто — даже восьмилетки — не стал бы трястись из-за этого. Неправильно, конечно, но…
Внезапно Дин ощущает необходимость никогда больше не выпускать этого парня из виду, а это отдаёт сумасшествием, учитывая, что он даже не знает…
— Эй, а как тебя зовут? Мне же нужно как-то тебя называть. Если не хочешь говорить своё настоящее имя, можешь просто солгать, пока не будешь достаточно уверен.
— Но зачем… с чего мне? — явно удивлённый, спрашивает парень.
— Обычно люди так и делают. Доверие нынче не самое популярное чувство. Половина людей, примкнувших к лагерю после второй войны, добрых три месяца не называли своих настоящих имён.
Парень качает головой, явно не одобряя такую политику.
— Это… хорошо. Я не знаю, с чего бы мне лгать, если только для тебя это… я Кастиэль, — шёпотом отвечает он. В любой другой день Дин принял бы это имя за фальшивку, но сейчас он чувствует, что парень не смог бы солгать даже ради спасения собственной жизни.
— Что ж, приятно познакомиться, хотя я бы предпочёл, чтобы это случилось при более приятных обстоятельствах. Я Дин, — отвечает он, отчаянно желая иметь возможность просто пожать руку или сделать что-то в равной степени нормальное, чего не делал уже много лет, но руки Кастиэля спрятаны под одеялами, и Дин не думает, что будет мудро вытаскивать их оттуда. — Итак, слушай, мы примерно в пяти минутах от лагеря. Он не особо большой, раньше был каким-то долбанным центром красоты, но сейчас там мало чего красивого осталось. Так или иначе, не в том суть. Поскольку люди во всём обращаются ко мне, и я должен буду поставить их в известность, то прежде чем поедем, тебе нужно ответить на пару вопросов. Сможешь? — спрашивает он, пытаясь сохранять как можно более мягкий тон голоса. Задача довольно сложная, потому что Дин теперь не мягок ни с кем, за исключением нескольких детей в лагере, когда только знакомится с ними, а те, с кем он уже знаком, очерствели. Они жестче большинства детей, с которыми он имел дело раньше.
— Да. Конечно, — отвечает Кастиэль, хотя кажется, будто отвечать на расспросы ему хочется меньше всего на свете. Дин решает ограничиться необходимым минимумом.
— У тебя есть… куда пойти? Семья? Хоть что-то? Потому что мы можем устроить…
— Почти все мертвы. А те, кто нет… кто не был мёртв в последний раз, когда я их видел, ну, мы… скажем так, они не желают иметь со мной ничего общего, — шепчет он, и Дину хочется кого-нибудь покалечить. Да кто теперь «не желает иметь ничего общего» с семьёй? Ну, во-первых, нужно иметь все основания. Не похоже, что это тот самый случай. Ещё и потому что, господи, этот парень? Да он не кажется ни психопатом, ни чем ещё. — Я бы не оказался там, будь у меня куда пойти, так ведь?
— …нет, наверное, нет. Ладно. С этим закончили. Серьёзно. Мне жаль, что спросил. В любом случае, если податься тебе некуда, думаю, можешь остаться с нами, но…
— Но…
— Ну. У нас вроде как… все комнаты заняты. Место строилось под сто двадцать человек в сезонную пору, а нас уже полторы сотни. Пространства едва хватает, а люди настороженно относятся к незнакомцам, поэтому я не смогу выделить тебе комнату или подселить к кому-нибудь.
Кастиэль кивает и опускает голову, всё его тело кричит о скорби.
— Это… я понимаю. Просто… позволь мне где-нибудь переночевать, даже на улице, и завтра я…
— Эй. Я не закончил. В общем, как у человека, с которым все считаются, у меня есть единственное преимущество — собственное жильё. Это… ну, помещение, которое больше, чем обычные. Или, может, это так только кажется, потому что я живу там один. Так или иначе, у меня есть запасной матрас. Едва ли он хоть сколько-нибудь удобный, да и я точно не тот человек, с которым захочется спать в одной комнате, но ты можешь остаться там, пока не найдём решение.
Честно говоря, ещё кому-то Дин наверняка сказал бы: «либо соглашаешься, либо идёшь на хуй». Именно так он и поступал в схожих ситуациях, имевших место за последние два года. Всё равно люди не оставались больше чем на две ночи — кошмары, видите ли. Но в Кастиэле есть что-то такое, что заставляет Дина подбирать слова, заставляет его голос звучать мягче. Кроме того, в любом другом случае он бы ещё минимум раз десять подумал, прежде чем предложить кому-то разделить с ним комнату, но, опять же, то самое что-то просто подсказывает: в этом случае он не рискует ровным счётом ничем.
— Я… сомневаюсь, что мне будет неудобно, — отвечает Кастиэль, в его голосе явно слышится облегчение.
— Это было «да»?
— Я… да. Было.
Губ Кастиэля касается легчайший намёк на улыбку, а у Дина снова дыхание в горле перехватывает. Да что за хрень с ним сегодня творится?
— Хорошо. Тогда… гм, поехали уже. Людям нужно будет разгрузить машину, но ты сможешь остаться в ней. Тем временем я переговорю со своим братом, потом мы просто завалимся спать, а обсуждать всё будем завтра. Что скажешь?
— Я… Думаю, мне подходит.
— В смысле, едва ли нам тут нужен ещё один человек, — говорит Сэм, но, к счастью, не злится и вообще. Ну, он знает, что последнее слово всё равно за Дином, хотя сам Сэм недаром второй по важности человек в лагере. Но ещё Дин знает, что Сэм ни за что не послал бы на корм волкам человека, нуждающегося в помощи. Сэм не просто так хотел стать адвокатом, ещё до того, как всё полетело к чертям.
— Я знаю, но… Сэм, я ехал обратно, и… он просто был там, а те трое — из психов –изнасиловали и убили девчонку у него на глазах и собирались сделать то же самое и с ним, и… для неё было уже слишком поздно, но я не мог…
— Да, могу представить, — отвечает Сэм, положив руку на плечо Дину, и в его голосе слышится лёгкая симпатия. Хорошо. Это же его брат: Сэм знает его куда лучше, чем Дин согласится признать.
— И он так… он смотрел на меня так, будто я грёбаный Иисус Христос или вроде того, и я просто не смог оставить его там. Я просто… в любом случае, я спросил, есть ли ему куда пойти.
— И?
— И его родственники мертвы, а те, что остались, где бы они ни были, судя по всему, не желают иметь с ним ничего общего. Не знаю почему. Проклятье, ему некуда пойти, и…
— Ты уверен, что он не лжёт?
— Да. Да, уверен, — не раздумывая, отвечает Дин.
— Откуда тебе знать?
— Просто знаю. Он… чёрт, ну, я тебя с ним завтра познакомлю. Поймёшь, о чём я.
— Хорошо, предположим, что он не врёт. Люди не примут новичка, не согласятся делить с ним еду, если он не будет приносить пользы, и ты это знаешь. Что ж, полагаю, они дадут ему какое-то время, если парень в шоке и вообще, но… ну, если тебе кажется, что он сможет… не знаю, мотаться с тобой на вылазки или…
— Он выглядит как человек, ни разу в жизни пистолета в руках не державший, если ты об этом хотел узнать.
— Это невозможно, — восклицает Сэм, и Дин внутренне съёживается. Было время, когда Сэм ненавидел саму мысль о том, чтобы взяться за оружие. Они с Сэмом не без причины постоянно собачились, перед тем как Дин уехал в Ирак.
— Видимо, из любого правила есть исключения. Сэмми, послушай…
— Эй, если ты меня так называешь…
— Послушай. Если он не умеет стрелять — я научу, или ещё что-нибудь придумаю. Если он может делать что-то ещё — будет делать что-то ещё. Чёрт, да я соглашусь, чтобы он вылизывал до блеска все помещения в лагере, если это даст ему возможность остаться. Я расспрошу его завтра, сомневаюсь, что он сможет поболтать на эту тему сейчас.
— Ясен хрен, — кивает Сэм. Хотя бы это он понимает. — Кстати, где он остановится-то? У нас всё забито, и ты зн… Дин.
— Да.
Сэм закатывает глаза, но когда он снова переводит взгляд на Дина, почти кажется, будто в нем сквозит жалость, и Дин знает, к чему это ведёт. В конце концов, Сэм слышал всё. Когда брат жил в Калифорнии, было примерно пятнадцать девушек, с которыми у Дина ничего не вышло из-за Ирака, а также было ещё пятнадцать (как минимум), с которыми ничего не вышло из-за Ирака, Третьей мировой и Второй гражданской. Если Дин и будет вечно в чём-то завидовать Сэму, так это тому, что, даже отвоевав своё, тот не мучается кошмарами и перепадами настроения. Чёрт, перепады настроения. Последний был примерно месяц назад, и целых две недели никто и на шаг не осмеливался приближаться к его хижине, и Дин этому чертовски рад. Сэм знает. Да.
— Дин…
— Я знаю. Это было единственно возможное решение. Если ничего не выйдет, разберёмся… Думаю, дня через два или около того.
— Точно. Дин, прости, но…
— Сэм. Заткнись, ладно? Будем решать проблемы по мере поступления.
Сэм просто кивает, и Дин ему благодарен. Ему ещё и вроде как ненавистно, что Сэм вечно уступает, стоит только всплыть теме Ирака, но в кои-то веки Дин не собирается на это жаловаться.
— Хорошо. Просто отведи его в свой дом, назавтра с утра переговори с ним, а мне всё расскажешь, когда мы вернёмся. Ты не пойдёшь. Люди всё равно не будут жаловаться, если ты возьмёшь отгул на утро, и ты это знаешь.
В любой другой день Дин бы поспорил, но Сэм прав. Если Дину придётся со всем этим разбираться, завтра в Альму он поехать точно не сможет.
— Всё в порядке. Хорошо. Эй, если завтра утром не увидимся, попытайся найти что-нибудь, чтобы на топливо поменять. Нам на месяц хватит, но не хотелось бы остаться без запасов.
— Естественно, придурок, — отвечает Сэм, прежде чем отправиться обратно к своей хижине. На долю секунды Дин улыбается, пусть даже иногда ему становится завидно при мысли о прекрасной, удивительной девушке, которая весь день ждёт Сэма дома, если не находится рядом с ним. Хотя бы Сэм нашёл себе кого-то, и Дин сам говорит, что если люди снова начнут жениться, то Сэму точно стоит сделать ей предложение. Ну да неважно. Не его это проблема. И он давным-давно с этим смирился. Дин возвращается к уже разгруженной машине и помогает Кастиэлю спуститься. И хотя его всё ещё потрясывает, у Кастиэля поучается нормально идти, и Дин за это благодарен, потому что на них и так уже глазеет слишком много народу.
Его хижина не так уж и далеко от того места, где они оставили машину. Это небольшое деревянное бунгало — Дин думает, что в то время, когда база была оздоровительным центром, этот домик представлял из себя что-то вроде почты. Но отопление всё ещё работает (к счастью, среди их толпы нашлись электрики), и этого вполне достаточно. Закрыв дверь, Дин осматривает помещение. Ну, вот они и на месте: двуспальный матрас накрыт не слишком чистыми простынями и достаточно высок, чтобы на нём было удобно спать, отцовский пистолет лежит на столике в левой части комнаты, комод, в котором Дин держит всю свою одежду, постельное белье и несколько сохранившихся от его прошлой жизни вещей, а ещё в углу по правую руку лежит матрас поменьше. Причём довольно пыльный, и это вырывает Дина из раздумий. Ещё у него есть небольшой рабочий стол со стулом, который Дин сейчас и выдвигает.
— Эй. Посиди здесь минутку, я его только почищу и постелю бельё.
— Не… не утруждайся. Я могу…
Дин вскидывает руку.
— Нет. Это мой дом, и, серьёзно, нет.
— Я спал и в худших местах, — следует невыразительный ответ, хотя Кастиэль всё равно усаживается на стул. Дин качает головой, а потом, подойдя к комоду, вынимает оттуда комплект чистого белья и оставляет его на кровати. Он кривится, увидев, как много пыли скопилось на матрасе. Господи, это отвратительно даже по его меркам. Ему не хочется знать, в каких таких худших местах спал Кастиэль, честное слово. Дин худо-бедно стряхивает пыль. Более-менее удовлетворившись результатом, он как можно аккуратнее натягивает на матрас простыню, вытаскивает из комода ещё одно одеяло и кладёт его поверх. Затем, задумавшись на секунду, Дин вспоминает о кончине рубашки Кастиэля и выуживает кое-какую старую одежду. Которой оказываются тёмно-красные пижамные штаны, которые он носил ещё до Ирака, и футболка с музыкальной группой, единственная оставшаяся у него со времён дикого увлечения Металликой. Ему тогда было девятнадцать, он был влюблён в Ширли, одноклассницу, тоже фанатевшую по Металлике, и его жизнь была куда проще. Он складывает одежду в стопку и подходит к стулу.
— Прости, запасной подушки у меня нет. Возьми это. В той херне, которая на тебе сейчас, спать нельзя. А я это всё равно уже много лет не надевал.
— Я… нет, я не могу принять…
— Эй. Расслабься. Можешь. Я тебя вытащил из той передряги, чувствую некоторую ответственность.
На губах Кастиэля снова появляется тот самый намёк на улыбку, и Дину действительно хочется знать, какого хера с ним всё же творится. Кастиэль встаёт и берёт одежду. Дин говорит, что выйдет минут на пять, чтобы Кастиэль мог переодеться, и, тут же выскочив на улицу, не замечает ошарашенного выражения на лице своего нового соседа.
Однако ему стоило что-нибудь прихватить. Теперь придётся пять минут отмораживать задницу, но всё же, могло быть и хуже. Пять минут это не так уж и много, и…
— Дин!
— Привет, Чак. Ну, всё принял?
— Ага. Господи, столько туалетной бумаги. Ты святой, чувак, ты же знаешь это?
— Конечно, самый офигенный святой на свете, — качая головой, отвечает Дин и походя осматривает парня. Для человека, целый день до хрипоты спорившего насчёт рационального использования остатков туалетной бумаги, а последние полчаса руководившего распределением новых запасов продовольствия, Чак выглядит вполне благопристойно. Но всё же, как он и говорил, когда зарабатываешь на жизнь написанием сверхъестественных историй для ежемесячных журналов, в стрельбе особых навыков приобрести не выходит. Зато Чак хорош в бумажной работе, очень хорош, и Дин рад, что у них есть кто-то ответственный за это.
— Итак, слышал, у тебя появилась компания?
— Правильно слышал. Хотя я сейчас пойду проверю. Есть что сказать?
Иногда Дина даже веселит собственная очевидная способность пугать Чака, и он намеренно делает это. Время от времени.
— О, нет. Не-а, только не у меня. Ты же знаешь, мне всё равно. Да и новое лицо может пойти на пользу этому месту. Немного развеет скуку. На какое-то время.
— Хочешь сменить скуку на миссии?
— Черта с два, мужик. Останусь при своей скуке.
— Хорошо. Слушай, прежде чем я вернусь внутрь… я не знаю, чем он тут будет заниматься, но парень кажется неплохим и искренним, не думаю, что он из любителей поиграть рисково. Если не смогу найти ему дело, не возражаешь обзавестись помощником?
— Ну, думаю, не помешает. Не то чтобы мне был кто-то нужен, но конечно, как угодно.
— Спасибо, — одними губами говорит Дин. Теперь если им не удастся найти ничего более подходящего, хотя бы никто жаловаться не будет. — И… э-э-э, я понимаю, что многого прошу, но… попытайся свести кривотолки к минимуму, если получится, хорошо?
— Что, твой спутник не любит слухи?
— Не-а.
— Тогда твой спутник редкого типа человек.
— Похоже на то. Собственно, именно поэтому я бы хотел придерживаться такого порядка.
Он не может объяснить, что в эти дни найти человека, которого вся эта хрень всё ещё может привести в шок, кажется грёбаным чудом. Даже если Кастиэлю, вполне возможно, будет что сказать.
— Я понял твою мысль. Что ж, посмотрим. Пойду ещё раз проверю продовольствие. Желаю тебе, ну, хорошо провести время. Ночь. Неважно.
— Спокойной ночи, Чак. — Дин хмыкает, когда Чак уходит. Что ж, во всяком случае, пять минут прошли. Он стучит в дверь, а потом входит и, к счастью, не застаёт никаких неловких сцен. Сидящий на матрасе Кастиэль одет в шмотки Дина, и хотя тот всё ещё думает, что парню не помешает постричься и со временем познакомиться с тем, что когда-то называли фастфудом (сейчас это не вариант), Кастиэль всё равно выглядит намного лучше и хотя бы не настолько бледным. Дину довольно странно видеть кого-то в собственной одежде, но ходит он обычно в других шмотках, так что решает, что всё нормально. Естественно, Кастиэлю они великоваты, но всё же.
— Удобно? — спрашивает Дин, пытаясь придерживаться легкого тона. Он стаскивает куртку и вынимает нож из-за пояса, хотя и не достаёт тот, который обычно привязывает к лодыжке. Дин всегда ложится одетым, у него ушло какое-то время, чтобы отучиться от привычки спать в обуви, но теперь ведь нет возможности ежедневно стирать простыни, а грязь с подошв оказывалась буквально везде.
— Я… да. И снова спасибо, я…
— Эй. Невеликое дело. Тебе наверняка нужно немного поспать, да и мне тоже, так что предлагаю все разговоры отложить до завтра. И…
— Да?
Кастиэль смотрит на него с явным любопытством, чуть склонив голову к правому плечу, и Дину это кажется в своём роде очаровательным.
Какого. Хера?
— Два обстоятельства. Ну, скорее даже одно. Для ясности: лет пять назад я был в Ираке. Не без последствий. Если ночью начну кричать и вообще, просто отвернись и попытайся не обращать внимания — это случается почти всегда. И если понадобится что-то мне сказать, подходи с левой стороны. В смысле, я слышу правым ухом, но оно повреждено или типа того, и получается каша. Ладно?
Как правило, на этих словах Дина одаривают «мне тебя так жаль» взглядом, который, как правило, означает, что утром случится разговор вроде «ты очень добр, но я правда не могу больше ночевать с тобой в одной комнате», но… сюрприз. Кастиэль просто смотрит на него с очень серьёзным выражением на лице, а потом кивает и говорит «хорошо, конечно». Ладно, при этом он выглядит несколько обеспокоенным, но ничуть не преисполненным жалости.
Что ж, Дин просто переспит с этой мыслью. Он ждёт, пока Кастиэль не устроится на своём матрасе, подмечая, что тот двигается так, будто сто лет не спал на нормальной кровати. Затем Дин выключает свет и надеется, что в этот раз выдастся одна из тех редких ночей, когда он спит без сновидений.
Если бы кто-то не разбудил его прежде его собственных криков.
Дин поворачивает голову налево, понимая, что невероятно напряжён, чувствуя, как натянуты и дрожат нервы. Он встречается взглядом с синими глазами, которые не должны казаться настолько ясными в проникающем с улицы блёклом свете (только звёзды, этой ночью никакой луны), но это не пристальный взгляд жалеющего его человека. Это всего лишь лёгкая тревога, и Дина это успокаивает, гораздо лучше, чем ему хотелось бы признать.
— Прости… прости, если разбудил, — бормочет он, но Кастиэль качает головой.
— За что простить? От тебя это не зависит, — таков ответ, даже сам голос звучит успокаивающе. Впервые кто-то, не являющийся Сэмом, говорит Дину подобные слова. Все остальные всегда что-то предлагают, а ведь они ни малейшего понятия не имеют о том, что всё это значит, но… не в том суть. — Я просто… я не знал, стоило ли тебя будить, но…
— Всё в порядке. Спасибо, на самом-то деле. Стоило.
— О. Что ж, тогда я… вернусь на своё место.
— Да. Конечно.
Кастиэль кивает, и Дин чувствует себя почти обнажённым, когда ладонь покидает его плечо. Дин, едва различая, как Кастиэль снова забирается под одеяла, снова роняет голову на подушку. Вряд ли сегодня ему удастся ещё поспать, но он хотя бы не проведёт следующие три часа в состоянии размазни, которое всегда накрывает его, когда происходящее в голове выходит из-под контроля.
В кои-то веки всё это кажется довольно-таки сносным.